Жанр: Электронное издание
aladdin
...растрогался. Я-то намеревался
его подержать в этой шкурке, как в подвале, с недельку, но теперь передумал.
Банкиры - народ нежный, непуганый, ну где им в лесу за мышами гоняться.
"Отпущу-ка я тебя вечерком", - подумал я. Но с Астафьевым я, конечно,
этими планами не поделился, а криво улыбнулся и сказал:
- Ну что, киса? Принесешь пеню - расколдую. Котик заплакал. Ему было
ясно, что в таком виде сорок пять миллиардов рублей ему не одолжат даже в
собственном банке.
Я усмехнулся и прошел в дом, где в широкой, отделанной дорогим деревом
гостиной уже накрывали на стол. Через два часа за окном гостиной послышалось
мяуканье. Я выглянул со второго этажа. Так и есть: котик сидел на земле под
окном и жалобно попискивал. Проголодался. Я выудил из подливки кусок мяса и
подошел к окну.
- Что, киса, есть хочешь? - спросил я, наклоняясь вниз. - Ну, достань!
Котик медлил. Он сидел на земле, и из голубеньких его глаз катились
слезы. К хвосту прилип прошлогодний листок.
- Ну, достань! - повторил я. - Достанешь - расколдую!
Котик вспрыгнул на водосточный желоб и полез наверх. Все мои ребята
собрались у окон, гогоча и обсуждая, заберется Астафьев на второй этаж или
нет. По правде говоря, для обыкновенного кота взлететь наверх было бы парой
пустяков, но ведь котик был не обыкновенный кот, а ученый банкир, и привык
ездить на второй этаж на лифте, а не взбираться туда по водосточному желобу.
- Давай! Давай! - орали ребята. Котик взобрался до половины этажа, упал и
жалобно замяукал. Все захохотали.
- Не сдавайся, Астафьев, - весело закричал я, - залезешь - прощу! Или ты
только в чужой карман горазд залезать?
Котик попробовал снова. На этот раз он почти долез до перил. Сережка
просунул руку, чтобы ему помочь, и котик доверчиво за эту руку уцепился, но
тут Сережка расхохотался и сбросил кота на землю.
- Ах ты сволочь! - заорал он. - Я ему помогаю, а он царапается!
Ребята прямо-таки надрывали животики. Мне все это было не очень-то по
душе, и я решил расколдовать этого плачущего дурака, прежде чем он сломает
себе лапку. Обрезок ногтя Астафьева лежал у меня в сейфе, и я пошел на
третий этаж его достать.
На лестнице мне попался Асмодей. Он был, как всегда теперь, в облике
девки.
- Шариф, а как насчет договора?
- Какого договора?
- Ну, мы полгода назад подписывали договор о намерениях?
- Я тебе говорил: отхлынь! На хрен мне твой договор? Чего такого не умею
я, что бы умел ты?
Асмодей закусил губку - и в этот момент на террасе раздался общий крик.
Я бросился назад.
Две недели назад я купил двух псов - выдрессированных пограничниками
овчарок. Зверушки сидели на цепи, и никто, кроме Сережки и меня, не мог с
ними общаться.
Кошка, вот уже два часа мяукавшая на участке, достала пса, он сорвался с
цепи и крутился прямо под балконом. Астафьев-котик висел на резном столбе в
метре под верандой и отчаянно пищал. "Да его же сожрут с потрохами", -
мелькнуло у меня в голове.
Мне надо было попросту, в тот же миг, расколдовать этого дурака, но я
растерялся и бросился к краю веранды.
- Держись, идиот! - закричал я, перевешиваясь вниз и хватая кота за
шкирку.
Но в этот миг лапки Астафьева соскользнули со столба, и он свалился вниз
- навстречу рванувшейся к нему оскаленной пасти. Раздался отчаянный мяв и
хруст позвонков, а потом пес замотал головой и, распластавшись передними
лапами о землю, стал жадно пить кровь из перекушенного кошачьего горла.
Я выхватил волыну и выстрелил - раз и другой. Пули вышибли мозги из пса.
Я сбежал вниз. Пес лежал, вытянув морду, и в его стекленеющих глазах был
написан удивленный вопрос: "Вы же сами меня так воспитали, за что же в меня
стрелять?". Рядом с псом лежал перепачканный в крови белый котик. Потом
очертания котика начали расплываться, и вскоре передо мной лежал труп
банкира Астафьева, с обломанными ногтями и рваной раной на шее.
Несколько ребят спустились вниз, и Сережка пнул труп ногой.
- Зря собаку убил, - сказал Сережка, - хороший был пес.
Мертвые глаза Астафьева были широко открыты, и в них отражались черные,
подсвеченные прожекторами облака.
Я встал с колен и брезгливо отряхнул брюки.
- Займись этой падалью, - приказал я Сережке, - да смотри, чтоб никто его
не нашел.
Через пять минут я поднялся в свой кабинет.
Что и говорить, на душе у меня было погано. Нет, против мокрых дел я
ничего не имею. Тот не мужик, кто хоть раз в жизни кого-то не замочил.
Заработал - получи маслину в лоб. Но Астафьев, по моим подсчетам, этого дела
еще не заслужил. Даже несмотря на свои амуры с ментовкой. Фирма по
обналичке, конечно, принадлежала ему. Но кидать-то моих подопечных он не
собирался - налоговая полиция арестовала счет взаправду. И вообще решать его
судьбу должен был я, а не какой-то поганый пес.
В кабинете выпивали Асмодей и парочка местных шишиг. При моем виде шишиги
сгинули.
- Ты чего грустишь, Асмодей, - осведомился я, бросаясь в кресло. Красивый
у меня бес. Черты лица настолько правильные, что хоть убей не разберешь:
мужик или баба. А грудка большая, что твой футбольный мячик.
- Шариф, а Шариф, - робко осведомляется Ас-модей, - а может, подпишешь?
Мне ведь голову открутят без этого договора.
Я протягиваю руку, и с гобелена, изображающего сбор плодов в саду, мне в
ладонь срывается яблоко. Асмодей, видимо, обижается. Он понимает, что
стоимость попорченного гобелена несравнима со стоимостью одного яблока. Я с
хрустом надкусываю фрукт.
- Тебе открутят, а мне нет, - заявляю я. - И вообще, чего ты бздишь?
Считай, что ты на практике. Ты у себя в аду за сто лет тому бы не научился,
что тебе вчера Сережка показал.
Удрученный Асмодей заморгал длинными ресницами и робко потянул со стола
журнал с беленькой "маздой", к которой ластится белокурая девица с длинными
волосами и короткой юбкой.
- Может, тебе тачку сделать? Я хотел было послать его к черту, но потом
вгляделся в журнал и улыбнулся.
- Сделай, - говорю, - и в полном комплекте. Это, - и я стучу по машине, -
во двор, а это, - и я показываю на девицу, - в постель.
Яблоко с гобелена оказалось кислое, я выкинул его и пошел посмотреть, что
там с трупом Астафьева.
Когда я поднялся в свою спальню, Асмодей уже полусидел в кресле в виде
той самой дамочки из "мазды".
Дамочка оказалась и в самом деле очаровательной.
Закувыркали мы с ней всю постель, голова у моей дамочки свалилась набок,
глазки сияют от восхищения.Кувыркались мы с ней этак полчаса, а потом я
кончил и скатился с моего беса.И так мне, признаться, хорошо, как никогда в
жизни ни с одной блядью, не говоря уж о бывшей жене. Была у меня жена - со
второго курса по третий. Продлилась моя жена ровно столько же, сколько
лекции по истории партии.
В комнате полутьма, на стенах картинки - уж не знаю, из какого лувра их
Асмодейчик попер...
- Асмодейка, а Асмодейка, - говорю я, - а правда, что вы, бесы, с бабами
тоже можете спать?
- Правда, - говорит моя ненаглядная.
- А детей вы бабе делать можете?
- Конечно.
- Да что ты мне заливаешь? Это ты ребятам заливай, а я сам с усами - у
тебя ж тела нет. А сперма, получается, есть?
- Семени у нас тоже нет, - отвечает Асмодей, - но видишь ли, в чем дело.
Мы сначала совокупляемся с мужчиной в женском виде, и принимаем от него
семя. А потом мы совокупляемся с женщиной в мужском виде и это-то
сбереженное семя в нее изливаем.
Тьфу! Мне даже не по себе стало. Вот полетит сейчас Асмодей в
какую-нибудь Малайзию, и родится у меня там в Малайзии ребенок от беса...
И тут звонит телефон.
- Алло!
- Ходжа? Это Карачун говорит.
Ох и неприятно мне стало! Ох и пахнуло на меня адским холодом, почище,
чем от моего беса! Право, я бы предпочел говорить с Люцифером лицом к лицу,
чем с Карачуном по телефону. Карачун - шеф моего бывшего шефа Князя. Чтоб
его перевернуло и сдохло.
- Есть о чем почирикать, - говорит Карачун, - я к тебе сейчас заеду.
Через пять минут я, в тренировочном костюме и в натянутых на босу ногу
кроссовках, спускался с балкона во двор, куда въезжали одна за другой
серебристые тачки с затененными стеклами, переливавшимися в свете
прожекторов.Одну из машин мои парни остановили за воротами и что-то вежливо
стали втолковывать. Очевидно, на одном из подручных Карачуна был надет
крест.
Карачун глядел вверх. На веранде второго этажа, кутаясь в халат, стоял
мой Асмодейчик. В дамском виде.
- Какая девочка! - сказал Карачун.
- Это не девочка.
- А что же?
Я наклонился и подобрал с земли сухую ветку. Пробормотал заклинание - и в
ту же секунду ветка обернулась довольно симпатичной блядью, стоявшей в чем
мать родила. Я обсыпал блядь кучей кленовых листьев, дунул - и они
превратились в изрядные тряпки от Диора.
- Ну ты даешь, парень, - сказал Карачун. Его свита все также настороженно
молчала.
- Берешь девочку? - сказал я, кивая на экс-ветку.
- Да не, - пробормотал Карачун, - мне как-то в борделе спокойней.
- Зря, - отметил я, - отличная девочка и никакого СПИДа.
Я дунул на девицу, и она опять превратилась в ветку.
- О чем разговор? - спросил я.
- Груз один надо отправить.
- Куда?
- В Венесуэлу.
- А самолеты летать разучились?
- Он там должен быть через час. Билет-то у груза был, только его у трапа
один фраер караулил. Со звездочками на погонах.
- А что мне за это обломится?
- Во-первых, в ментовке на тебя закроют дело.
- Они его и так закроют.
- Во-вторых, мы на тебя закроем дело. Ходжа. А вот это кстати. Даже с
Люцифером в петлице не хотел бы я противостоять Карачуну.
- А бабки?
- Будет дело, будут и бабки.
- Где товар?
Карачун щелкнул пальцами, и его подручный по прозвищу Колтун подал ему из
глубины "мерседеса" черный чемоданчик.
- Кто отправляется в круиз? Карачун ткнул пальцем в себя, в меня и в
чемоданчик.
- Скажи твоим парням, - проговорил я, - чтобы вели себя тихо и не портили
ничего в наше отсутствие. И чтобы девочку во-он ту не трогали, а то она
превратится не в сухую ветку, а кое во что похлеще.
Я повернулся и вошел в дом, и оба бандюка со мною.
- Венесуэла большая, - сказал я, - куда нам надо-то?
- Каракос, отель "Лючия". У нас там номера заказаны.
Я помолчал.
- У вас фото этой "Лючии" есть?
Карачун щелкнул пальцами, и одна из его "шестерок" протянула ему пачку
цветных снимков. Отель был пятиэтажный, в старинном испанском стиле, с
розовыми стенами и белыми завитками карнизов.
Я провел гостя в свой кабинет. Глаза Карачуна чуть расширились при виде
начерченной на полу пентаграммы и пучков сушеных трав. Навстречу Карачуну
метнулся черный кот. Это был любопытный кот: я вселил в его тельце душу
одного из мелких бесов, но у меня чего-то не заладилось, и поэтому видимой у
кота была только передняя половинка, а другая половинка, как и бес в его
обычном состоянии, была невидима.
В кабинете, одно напротив другого, висели два зеркала в человеческий
рост. Я зажег свечи и прилепил одну из фотографий к зеркалу.
Шли минуты. Карачун беспокойно вертелся, пытаясь вслушаться в мое
бормотание. Фотография расплывалась и растекалась, она уже не висела на
зеркале, а как бы впиталась в него. Теперь в зеркале сверкал во весь рост
залитый полуденным солнцем пятиэтажный отель. Картинка оживала - одно из
окон растворилось, к стеклянным дверям подкатился вишневый джип.
Это было уже не зеркало, а стеклянная дверь между комнатой и улицей перед
отелем.
Я отворил стеклянную дверь и посторонился,. пропуская Карачуна.
- Отель "Лючия", город Каракос, не летайте самолетами Аэрофлота, - сказал
я.
Мы стояли на площади перед отелем. Карачун посмотрел на свои часы. На них
было ровно полтретьего ночи.
В номере Карачун был молчалив и задумчив. Я его вполне понимал. На
встречу, на которую он собирался, его приглашали в единственном числе, не
считая телохранителя. Во всяком случае, о присутствии транспортного средства
Карачуна на встрече ничего оговорено не было.
И вот теперь Карачун колебался. С одной стороны, я слишком мелкая шавка,
чтобы брать меня на встречу боссов, с другой - оставить меня в предбаннике с
телохранителями тоже неудобно. В одном случае рассердишь боссов, в другом -
меня.
Я разрешил его раздумья.
- Я, пожалуй, посплю, - заявил я. - Очень устал.
Через пятнадцать минут Карачун заглянул ко мне в комнату.
Я лежал на кровати, вытянувшись, и спокойно храпел.Карачун перекинул
через руку летний плащ и ушел. Он не заметил голубя, сидевшего на карнизе и
с любопытством заглядывавшего в окно.
Когда Карачун вышел из подъезда и сел в большую черную машину, голубь
тихо снялся с карниза и полетел за ним.
Через час Карачун в черном лимузине подъехал к витым воротам загородной
виллы. За воротами начиналась посыпанная песочком дорога, и вдалеке -
трехэтажный особняк с мраморной лестницей, встающий над кустами роз, как
выползающее из-за горизонта солнце.
Со ступеней сошли несколько людей в белых, как лист финской бумаги,
костюмах. Впереди шел коренастый человек с неприятным шрамом на губе.
Белый голубь подлетел поближе и доверчиво опустился на песок, ближе к
ногам беседующих. Коренастый чего-то сказал, и Карачуну перевели:
- Меня известили, что вы не приедете.
- Я передумал, - ответил Карачун. Голубка у его ног недовольно
встопорщила крылышки. "И чего это меня сюда понесло?" - недоумевала она. Я
вполне разделял ее недоумение. Дело в том, что я, собственно, не превращался
в голубку. Мое бренное тело лежало на кровати в тысяча пятнадцатом номере
гостиницы "Лючия", словно мешок с картошкой в погребе, а душа моя временно
перебралась на постой в тело голубки. Впрочем, голубка многое соображала,
так как летать я не умел и потому оставил ей некоторые рудиментарные
способности.В эту минуту ворота распахнулись сноца, в них въехала длинная
черная машина и из нее вышел - Князь.
- А вот и ваш помощник, - радостно объявил коренастый.
Большой важный голубь опустился рядом и попытался присоседиться к
голубке. Черт! Только ухажеров мне не хватало! Князь смотрел на своего шефа,
как на привидение. Потом он овладел собой, улыбнулся, и вся компания ушла в
дом.
Я стал раздумывать, чем бы мне таким прикинуться, чтобы послушать
назревающий разговор, не рискуя быть раздавленным в облике таракана или
мухи. Но не успел я определиться, как привезшая Князя машина сдала назад,
взревела форсированным движком и выехала со двора.
Это мне не понравилось. Я взмахнул крылышками и что было сил полетел
обратно.
Через полчаса я сел на подоконник в номере. Окно было раскрыто, ветер
выдувал занавески, и я видел собственное тело, мирно посапывающее на
кровати.
В следующую секунду дверь распахнулась, и в комнату ввалились трое
парней: две "шестерки" зама Князя, Урюк и Чех, и один новенький.
- Вот он, - скомандовал Урюк. Чех щелкнул предохранителем - и тут же,
откуда ни возьмись, ему в лицо метнулось что-то когтистое и пушистое.
Чех обернулся и мгновенно, навскидку выстрелил. Раненая голубка забилась
на полу. Моя душа метнулась из нее как ошпаренная.
- А-а, - орал Чех, - она выбила мне глаз. Моя душа кружила в воздухе.
Единственное, что я понимал - мне в себя сейчас нельзя. Их трое. Я один.
Через секунду Чех вновь поднял волыну - и всадил одну за другой две
маслины в своего товарища.
- Ты что?
Новый выстрел - и третий, неизвестный мне, лежит на полу.Потом Чех поднял
пушку и упер ствол себе в висок. Лицо его отчаянно исказилось: связь между
нашими сознаниями колебалась и подскакивала, как понтонный мост в ледоход,
он понимал, кто его дергает за ниточки. "Ходжа, отпусти, - глухо пробормотал
Чех, - мы же с тобой одну девку трахали". Прогремел выстрел-и Чех улегся
рядом со своими товарищами.
Карачун вернулся через два часа. Я лежал на кровати и смотрел телевизор.
- Проснулся? - спросил Карачун.
Я встал и, подойдя к платьевому шкафу, открыл дверцу. В шкафу лежали все
трое голубчиков, приходивших по мое тело.
- Меня разбудили, - сказал я.
Карачун заглянул в шкаф и выматерился. Мы спустились вниз. У подъезда все
еще стояла длинная черная. Карачун позвонил из машины своему корич-невоусому
приятелю, чтобы тот принял необходимые меры по очистке номера, а потом та же
тачка отвезла нас в аэропорт.
Обратно мы летели с пересадкой: сначала в Париж, а уже оттуда в Москву.
Оставался уже час лету до Москвы, когда Карачун, молчавший всю дорогу,
как сломанный телевизор, вдруг сказал:
- Знаешь "Алике-радио"?
Еще бы не знать! Самый крупный жилец под "крышей" Князя.
- А то. Я с них долги для Князя собирал.
- Собирал для Князя, теперь будешь для себя. И в следующую секунду в
самолете грохнул взрыв.
Людей швырнуло вперед, о кресла, а из-под правого крыла стали вырываться
языки пламени. Свет вырубился и зажегся снова, но тусклый и неживой.
- Горим, - отчаянно завопили люди. Карачун схватил меня за руку.
- Это Князь, - закричал он, - сматываемся! Самолет кувыркался в воздухе.
Людей швыряло, как картошку. Их было двести пятьдесят человек или около
того.
- Ну же!
- Тебе не кажется. Карачун, - проговорил я, - что будет несправедливо,
если мы с тобой сгинем из этого места, а люди, которые ко взрыву не имеют
никакого отношения, влупятся в землю?
- Аладдин!
Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Крики людей постепенно
смолкали в моем сознании, все обволакивалось тягучей, полусладкой пеленой. Я
видел, как горят провода и горючее в полупустых баках. Я видел, как мечутся
стрелки приборов. Я видел недоумение летчиков в их кабине.
- Летим, е... летим! - заорал старший пилот. Мы действительно летели, и
только мне была доступна вся красота этого полета: вперед самолета,
запряженные упряжкой заклятий, мчались со скоростью 700 км/час два огромных
рогатых джинна, изрыгая пламень и обрушивая проклятия на голову охомутавшего
их колдуна.
- Выпускаем шасси, - закричал пилот, - мы садимся!
Самолет стоял на взлетной полосе, и пожарные машины купали его в
блестящих пенных водопадах.Рядом медицинские "синеглазки" развозили
спустившихся с трапа людей.
К публике в погонах и в халатах, окружившей аварийный самолет, подошел
полковник Яниев с несколькими своими подручными.
- Что с рейсом 8476? Капитан контрразведки бросил:
- У них на борту взорвалсь бомба. Они вообще не могли сесть! Их двигатели
отказали за сорок минут до посадки!
Яниев помолчал, а потом спросил:
- Пассажир по фамилии Ходжаев был на борту?
Полковник сверился со списком.
- Ага... А вон он идет, последним. Ты смотри, какой бледненький...
Кажется, больше всех перепугался.
Самолет давно уже стоял на полосе, а я все лежал в кресле. Сил у меня
было меньше, чем витаминов в гамбургере. Это вам не шуточка - вчера
свистнуться по воздуху в Венесуэлу, а сегодня протащить на своей спине, хотя
бы и с помощью заклятий, здоровенный аэробус!
Меня вывели из самолета последним и усадили в белый милицейский "форд".
Мне плевать было, во что меня усадили. Там всех сажали по таким "фордам".
Карачуна, который сошел раньше и дожидался меня у трапа, тоже увезли в
государственной тачке.
Мир двоился у меня перед глазами. Я видел сразу несколько его оболочек. Я
видел милицейский "форд", в который меня заводили, и полковника, который
спрашивал:
- Господин Ходжаев?
А рядом с полковником стоял джинн ростом с половинку Останкинской
телебашни, и джинн этот качал права на тему того, почему это я заставил его
переть на себе этакого крылатого карася.
- Ковры таскал! - орал джинн с восточным акцентом. - Кур таскал, людей
таскал, дворцы таскал, но чтобы такую вонючую штуку!
- Заткнись, - сказал я, - а то сейчас в бутылку законопачу.
- Ах в бутылку, - ухмыльнулся джинн, и тут я вырубился. Как оказалось
впоследствии, мне просто врезали дубинкой по голове.
Через полчаса, когда я открыл глаза, я обнаружил, что сижу в обшарпанном
милицейском кабинете и на меня лыбятся двое ментов: один - полковник, другой
- майор.
В голову мне словно вчерашние щи вылили. Все вокруг двоилось. Магической
силы у меня было на самом донышке.
- Полковник Яниев, - представился один мент.
- Майор Осокин, - другой.
- С прибытием вас из Венесуэлы, - сказал Яниев, - на нелетающем самолете
с песком в двигателе вместо горючего.
Я сглотнул. Горючее я превратил в песок, когда понял, что единственный
способ потушить пожар --это сделать так, чтобы гореть было нечему. Я,
морщась, полез в карман брюк и похолодел. Они изъяли все мои документы. Они
изъяли парочку талисманов. Они изъяли даже бумажку с "люгером", так что я
стоял совершенно безоружный.
- Что ты делал с Карачуном в Венесуэле?
- На крокодилов охотились, - ответил я. Этого не стоило говорить - кулак
полковника сбросил меня наземь со стула.
- Как ты туда попал?
- А пошел ты... Новый тычок.
- Откуда тачки берешь? Я помолчал.
- Ну что, - спросил Яниев, - отелишься или будешь в молчанку играть?
Магической силы во мне было на донышке. Но мент этот довел меня до белого
каления.
- Дайте мне бумагу, - сказал я, - напишу чистосердечное.
Яниев протянул мне лист бумаги и ручку. Я быстро, стараясь, как мог, стал
рисовать волыну. Рисунок был уже готов.
- Ты чего рисуешь, падла! Я открыл рот, чтобы произнести заклинание, - и
тут страшный удар по губам бросил меня наземь. Я только хрипел.
- Говори!
Ах суки поганые! Если бы я мог произнести хоть слово! Я бы вам такое
сказал, что вы бы задницами стекла повыбивали! Я бы вас вместо подвесок на
люстрах развесил! Я бы полковника в кошку превратил, а тебя, майор, - в
мышь!
- Да ты ж ему челюсть свернул! -сказал Осокин.
- Ничего, я все правильно сделал, - усмехнулся Яниев. И поднял мой
листок.
- Ты посмотри, чего он нарисовал! Он бы нас этой штукой перестрелял!
- Нарисованной?
- Вот-вот, нарисованной. Он из нарисованного "ствола" еще три месяца
назад Леньку Хромого завалил. Да?
Я сидел, придерживая скованными руками вывихнутую челюсть.
- Кивай, сучий потрох, а то отбивную сделаю!
- Слушай, его к врачу надо.
- Он у меня к врачу не поедет! Он у меня тут слова не произнесет! Он как
только слово произнесет, так мы все сразу в тараканов превратимся! Ты
думаешь, он бандит? Он колдун!
Челюсть мне, впрочем, вправили через три часа;тут же залепили рот липкой
лентой, затянули сзади браслеты так, что я пальцем пошевелить не мог, и
отвели в камеру.
Меня отдали собровцам Головиченко, и те как следует избили меня
напоследок, срывая на мне злость за все издевательства. Я лежал ничком и
даже повернуться не мог от страшной боли; кажется, они отбили мне почки и
почти наверняка сломали ребро.
Положение мое было отчаянное. Я никогда в жизни не подозревал, что за
последние три месяца я настолько завишу от языка. Маг, понимаете, это не
сумасшедший или там поэт, который все свои чудесные картинки видит внутри
себя; маг должен говорить. Я знал сотни заклинаний, чтобы выбраться из этого
поганого места; я мог провалиться под небо или под землю, обернуться
муравьем или здешним охранником, я мог велеть замкам в камере провернуться
без всяких ключей или решеткам - превратиться в полиэтилен. Но для всего
этого мне нужно было свободно болтать языком.
В следующую секунду над полом задрожала туманная колонна, и из нее возник
- Асмодей! Он был в одной из излюбленных им теперь женских личин: какой-то
черноволосой и чернобровой дивой с ногами, растущими прямо от шеи. На нем
было вечернее платье с высоким воротом. Впрочем, я его сразу, поганца,
узнал: кто же еще просочится сюда сквозь камень?
- Асмодей, родненький, - взмолился я глазами, - вытащи меня отсюда.
- Хочешь отлеплю пластырь? Осведомился Асмодей. Я кивнул.
- Ведь ты без языка колдовать не можешь, - уточнил Асмодей.
Я энергично закивал: мол, сам знаю, что не могу.
- Зато писать можешь, - сказал Асмодей, - на, подпиши.
И развернул передо мной бумажку. Бумажка гласила: "Настоящим
нижеподписавшийся Шариф Ходжаев отдает душу дьяволу в обмен на услуги любого
рода, которые ему будет угодно требовать, в течение семи лет, считая со дня
подписания настоящего соглашения".
Это был уже не протокол о намерениях. Это был мой посмертный приговор.
Или я дурак, чтобы этому Асмодею продавать вечность за семь лет?
Я изловчился лягнуть проклятого беса. Теперь-то я был уверен, что бомбу в
самолет пристроил никакой не Князь, а этот поганец собственной персоной.
Научил я его техническим достижениям на свою голову.
Под вечер дверь камеры, в которой я сидел, отворилась, двое собровцев
повели меня к Яниеву.
Полковник сидел в кабинетике один. Меня привязали к стулу. Яниев
разомкнул браслеты, проверил, хорошо ли залеплен мой рот, и положил передо
мной чистый лист бумаги и ручку.
- Только без фокусов, - строго сказал полковник. - Попробуешь отодрать
ленту - яйца отрежу.
Я сидел на стуле, оплывая от боли. Мне было плохо. Мне было хуже, чем
живому цыпленку в кипящем супе. Хуже, чем медной монетке в растворе царской
водки. Хуже, чем сахарной свекле в раструбе свеклоуборочного комбайна.
Сахарная свекла едва расслышала Яниева. Но расслышала. Я кивнул.
- Как ты научился колдовать?
Мне снился сон. Я был масляным пятном. Яниев был растворителем. Мы
повстречались, и наша взаимная встреча кончилась с результатом 1:0 в его
пользу.
- Пиши, сука!
Я что-то промычал. Яниев поднял меня со стула, развернул и угостил
кулаком в область солнечного сплетения. Я отлетел метра
...Закладка в соц.сетях
