Жанр: Электронное издание
Ван Вэй. Стихотворения
...а с журчащим источником, что
способно заставить читателя встряхнуться:
В горах тишина, источник вдали журчит.
Высокие сосны, ветви же, напротив, редки.
С годами Ван Вэй все ближе воспринимает буддийское учение, круг его
друзей из числа буддийских монахов и наставников растет, поэт и своим
друзьям-чиновникам указывает на силу буддизма, но его порой тяготит
уединенная жизнь близ одного из монастырей:
Сверчок трещит пронзительно,
Одежду легкую вот-вот уже пора сменить.
Светильник холоден, сидим в жилище,
Сквозь осенний дождь слышим размеренный звон
колокола.
Светлые дхармы усмиряют и бешеного слона {*},
Туманными словами вопрошаю старого дракона.
Кто ж из людей пройдет тропинкой в полыни?
Того стыжусь, что недостоин я и Цю и Яна.
{* Намек на притчу о том, как Давадатта натравил на Будду Шакьямуни
слона в период течки и Шакьямуни одним лишь взглядом носителя "светлых
дхарм", как говорит Ван Вэй, усмирил бешеного слона.}
Если, говорит Ван Вэй, чистые, светлые дхармы, сила слова Будды,
способны унять даже бешеного слона, почему бы его друзьям Ли Синю и Пэй Ди
не обратиться к этому учению. Поэт им и посвятил это стихотворение,
озаглавленное "Написал это стихотворение осенней ночью в дождь, встретив
чиновников Ли Синя и Пэй Ди" [257, с. 127]. В последней парной строке Ван
Вэй, говоря о тропинке в полыни, имеет в виду тропинку к своему дому, уже
поросшую сорной травой (так редко его навещают прежние друзья), и для
большего выражения своих чувств прибегает к источнику "Цюньфулу", где есть
повествование о некоем отшельнике по имени Цзян Юаньцин, тропинка к жилищу
которого почти заросла полынью, и лишь двое преданных друзей - Цю Чун и Ян
Чун - навещали старого отшельника. Ван Вэй сравнивает Ли Синя и Пэй Ди с Цю
и Яном и скромно заявляет, что недостоин их дружбы.
Ван Вэй много ездит по отдаленным буддийским монастырям, навещает
старых друзей-монахов, заводит новых и неизменно посвящает им в память о
встрече стихотворения. К написанию стихотворений побуждает и чарующая
красота мест, где расположены буддийские монастыри:
Меж утесов и пропастей петляет узкая тропка,
Облака и лес скрывают буддийский монастырь.
За бамбуковой рощей со стороны горного пика видна
заря,
В тени лозы вода еще холодней.
Все чаще в стихотворениях Ван Вэя изображаются моменты жизни живой,
повседневной в ее естественном течении. И все-таки, как мы видим, поэт
продолжает прямо говорить о том, чем живет и дышит он сам, передает
настроения буддизма чань. Чаньскому наставнику он посвящает стихотворение
"Навестил чаньского наставника Фу в монастыре" 1257, с. 127]:
Хотел я давно увидеть монаха чаньского,
Бреду по дороге, и благоухание весны все сильней.
С нескрываемой радостью говорит он, как ему приятно находиться в стенах
буддийского монастыря, увидеть своих духовных наставников ("Посылаю
благородному буддийскому монаху" [257, с. 101 - 102]), он все чаще бывает в
чаньских монастырях, где в долгих беседах с монахами укрепляется в своей
приверженности к чаньбуддизму:
Я дряхлый, немощный старец,
Медленно бреду к чаньскому монастырю.
Хочу спросить о смысле "доброго сердца" -
Заранее знаю о тягости Пустоты - опустошить бы ее
еще!
Горы и реки небесным глазом охватываются,
Мир пребывает средь тела дхарм.
Ничего удивительного, если все уничтожит пламя,
Возродиться сможет ветер на Земле!
Это стихотворение, посвященное буддийскому наставнику Цао, - "Летним
днем прибыл в храм Цинлун и навестил чаньского монаха-наставника Цао" [257,
с. 129] - философские раздумья поэта по поводу некоторых буддийских понятий,
таких, как "доброе сердце", которое присуще самой природе, "небесный глаз" -
всевидящее око Будды и бодхисаттв. Казалось бы, Ван Вэй стремится получить
разъяснение от чаньского наставника, но складывается впечатление, что сам он
гораздо более сведущ в теоретических вопросах буддийского вероучения.
В стихотворении "Чаньский наставник монастыря Яньцзыкань" [257, с. 81]
Ван Вай не пытается решить теоретические проблемы, а стремится лишь показать
те живописные места, где, как правило, располагались буддийские монастыри,
вдали от людских поселений, куда трудно было даже пешком добраться едва
заметной тропинкой. Как и многие другие произведения поэта, это
стихотворение содержит известную долю аллегории: не есть ли "крутая стена" -
сложное и трудное для непосвященного человека буддийское учение?
Через бурные волны кто пойдет вброд, подняв платье?
Крутой стены не следует избегать.
В горах монастыря Яньцзыкань
На труднопроходимой дороге много извилистых мест.
Вся в трещинах земля, дорога в изгибах,
В небо воткнулись множество пиков отвесных.
Водопад клокочет и брызжет,
Поразительной формы камень вот-вот упадет.
Ван Вэю неторопливая, простая жизнь монахов представляется прекрасной:
Бродит он вместе с собирающей орехи обезьяной,
Когда возвращается - неизменно напротив гнездо
журавля.
Ван Вэй особенно в последние годы жизни стремился жить в соответствии с
буддийскими идеалами, но он так никогда и не сделал шага, к которому вела
его вся жизнь, - принятие монашеского пострига. В произведениях последних
лет очень сильны мотивы стремления к покою и отрешенности. Сам поэт
окончательное свое обращение к буддизму относит к периоду после мятежа Ань
Лушаня, т. е. всего за пять лет до смерти:
Уж в зрелом возрасте к буддизму возвратился,
Поселился к старости у склона Южных гор.
При настроении, бывало, в одиночестве блуждал,
Мирская суета - пустое это все, я знаю.
В этом стихотворении "Домик в горах Чжуннани" Ван Вэй, как и в
некоторых других произведениях, выражает радость безмятежной жизни среди гор
и лесов:
Вот подхожу я к месту, где источник бьет,
Сажусь, смотрю, как облака плывут.
Но поэт рад, когда его прогулки в одиночестве иногда нарушаются
случайной встречей:
Случайно я в лесу встречаю старца,
За разговорами и смехом не заметил, что пора
домой.
Все чаще в стихах поэта звучат буддийские идеалы, он призывает к уходу
от мирской суеты, призывает к отшельнической жизни:
В горах пустынных после прошедшего ливня
Воздух полон осенней прохлады.
Свет луны пробивается сквозь сосны,
И чистые ручьи по камням бегут.
Хотел бы отдохнуть в пахучих летних травах,
А вы со мною сможете ль остаться?
("В горах осенним вечером".)
Ван Вэй с грустью говорит о старости, сожалеет о быстротечности жизни.
Поэт сознает тщетность усилий даосов-алхимиков, бьющихся над путями
превращения в золото различных металлов, поисками эликсира бессмертия:
Конечно, пряди седины мы изменить уже не вольны.
И в золото другой металл никто из нас не превращал.
(Перевод Ю. Щуцкого.)
Да, жизнь человека на этой земле быстротечна, каждому суждены не только
рождение, молодость, но и старость, смерть. Единственно в этом мире
неизменно - Великая Природа, вновь и вновь приходит весна, вновь будут
расцветать цветы:
День уходит за днем, чтобы радости год приближать.
Год за годом идет, но весна возвратится опять.
Насладимся вдвоем - есть вино в наших поднятых
чашах,
А цветов не жалей: им опять предстоит расцветать!
(Перевод А. Гитовича.)
Поэта радует тихая уединенная жизнь, он безмятежно созерцает окружающую
природу. В предисловии к сборнику "Ванчуань цзи" Ван Вэй писал: "Мое убежище
в долине реки Ван, остановитесь и осмотрите ров Мэнчэн, холм Хуацзыган,
перевал, где рубили бамбук, беседку Вэньсин, Оленью рощу, рощу Мулань... Там
проводили мы с Пэй Ди свой досуг, соревнуясь в поэзии и вызывая друг друга
на составление парных стихов к произнесенным строкам..." |27, с. X]. Поэт
считает, что нет ничего дороже уединения на лоне природы:
На склоне лет мне тишина дороже
Всех дел мирских - они лишь тлен и прах.
Тщеславие меня давно не гложет,
Мечтаю только о родных лесах...
(Перевод А. Гитовича.)
Все чаще поэт продолжает свои размышления о скоротечности времени:
Я в мои годы как постарел!
Волосы на голове и висках день ото дня белей.
Я пока еще пребываю в этом мире,
Но смогу ли еще быть гостем на этой земле?
("Вздыхаю о седых волосах".)
В другом стихотворении поэт словно спорит с собой, не пристало ему,
буддисту, сетовать на подобное, поскольку мир наш не более чем иллюзия:
Но в конце-то концов - что печалиться о седине?
Я растратил все золото - нового нет у меня.
От болезни и старости можно ли избавиться мне,
Если книги твердят вам, что нет вообще Бытия.
О своем окончательном решении принять полностью буддийское вероучение
поэт говорит в таких стихотворениях, как "На прогулке к монастырю Ганьхуасы"
[257, с. 227], "Посетил горную обитель монаха Тань Сина {Буддийский монах
Тань Син был другом Тао Юаньмина.} в монастыре Ганьхуасы" [257, с. 128]:
Распростился с бедной деревней,
Обратился в буддизм, в храм пришел.
Тема ухода от мирской суеты, обращение к буддизму звучит и в
стихотворении "Посвящаю шаофу Чжану":
На закате лет лишь покой люблю,
Мелочные дела не волнуют больше меня.
Сам же я не имею планов больших,
Знаю одно: вернуться к старому лесу.
Поэта более не занимает мысль о карьере, успехах на чиновничьем
поприще:
Вы спросите меня об удачах иль неудачах -
Рыбацкая песня в ответ разольется по берегу.
Поэт на протяжении всей жизни большей частью жил в кругу близких
друзей, теперь, на склоне лет, его порой печалит одиночество, тоска по
задушевной дружеской беседе:
И даже ты, мой старый друг, представить бы не смог,
Как я теперь, на склоне лет, печально-одинок.
(Перевод А. Гитовича.)
Ван Вэй твердо встал на путь Будды, душевное равновесие поэт обретает в
занятиях созерцанием на лоне природы, сравнивая земные страсти, мирскую
суету с ядовитым драконом:
Не знаю я, где храм Сянцзи -
"Распространяющегося аромата",
Немало верст брести к заоблачным высотам.
Кругом деревья древние, нет даже тропки человека.
Там, высоко в горах, где колокол?
Источника слышно журчанье, туман кругом, опасны
скалы,
А солнца свет лишь холодит сосны зеленое убранство.
Перед закатом солнца пруд опустел,
Я в созерцании глубоком борюсь с драконом
ядовитым.
("Навещаю храм Сянцзи".)
Ван Вай укрепляется в своих буддийских воззрениях достаточно прочно и
провозглашает:
И понял я вдруг, что страдает лишь бренное тело,
Слабеет оно, но душа остается крылатой.
"Ворота Сладчайшей Росы" открываю несмело {*},
И дух наслаждается их чистотой и прохладой.
(Перевод А. Гитовича.)
{* Подразумевается буддизм.}
На склоне лет сам поэт так отозвался в одном из стихотворений о своем
творческом пути:
Стихи сочинять ленюсь на старости лет.
В преклонных годах без них достаточно бед.
В рожденье ином был я - поэт,
В той жизни, верней, присуща живопись мне.
От прежних привычек не мог отрешиться вполне
И стал невзначай известен среди знатоков.
Зачем-то слыву творцом картин и стихов,
Но сердцем не верю, что я и вправду таков.
(Перевод А. А. Штейнберга.)
Но поэт действительно таков, по праву заслуживая признание поэта и
живописца, о нем Су Ши сказал, что "...в поэзии его живопись, а в живописи
поэзия".
ГЛАВА III
Буддийские гимны
Особое место в творческом наследии Ван Вэя занимают буддийские гимны,
которые, очевидно, были написаны поэтом по заказу китайских аристократов,
принявших буддизм. Ниже рассматриваются три буддийских гимна - три "цзана":
"Переработанный буддийский гимн с предисловием" [257, с. 367], "Хвалебный
буддийский гимн о вышивке "Колесо исполнения желаний" с предисловием" [257,
с. 373] и "Буддийский гимн "Амитаба" с переработанной картиной, написанной
чиновником-гэйшичжуном Доу Шао в пагоде Сяои в память умершего младшего
брата - бывшего чиновника - начальника гарнизона" [257, с. 375].
Личность поэта, его отношение к буддизму, оригинальные философские
рассуждения придают черты индивидуальности каждому гимну. Так, и
"Предисловии" к гимнам Ван Вэй размышляет на буддийские темы. Живущий в
бытийном мире, говорит поэт, и пытающийся умозрительно постичь Шуньяту -
пустоту и татхату - высшую буддийскую истину - мало чего добьется, ибо для
обыденного сознания это недостижимо:
Тишина, тождественная Шуньяте, -
Они непостижимы сердцем.
Татхата пребывает в неподвижности -
Она удалена от мира сознания.
[257, с. 373.]
Но при достижении определенного совершенства в практике и теории
буддизма может открыться истина того, что "...[буддийская] реальность не
ограничена ничем, постоянно сопутствует всем живым существам. [Татхата) не
отчуждена от деяния, но не объять ее всем множеством поступков" [257, с.
373].
"Предисловие" завершается с присущей Ван Вэю скромностью:
Раз свойства дхарм таковы,
Разве можно это словами объяснить?
Но несмотря на такое заключение, поэт с легкостью оперирует сложнейшими
понятиями буддийской догматики, объясняя многие, трудные для понимания.
Рассуждая о свойствах дхарм, он говорит, что никто не в силах определить
дхарму: "Можно говорить весь день, но дхарма не имеет ни названия, ни
облика" [257, с. 308]. Термин "дхарма" - от санскритского корня "dhar" -
"носить", "носитель", "несомое" - часто служил предметом толкований для
буддийских теоретиков. Ортодоксальный буддизм дхармами называет "истинно
сущие", трансцендентные, непознаваемые носители-субстраты тех элементов, на
которые разлагается поток сознания со своим содержанием [87, с. 87].
Китайские буддисты передали санскритско-буддийский термин "дхарма" уже
известным в китайской философии термином "фа" - "закон", вложив в него
буддийский заряд со следующими значениями: 1) качество, атрибутивное
сказуемое; 2) субстанциональный носитель, трансцендентный субстрат
единичного элемента сознательной жизни; 3) элемент, т. е. составной элемент
сознательной жизни; 4) нирвана, в смысле "пустоты" или "абсолютного", т. е.
истинно реального; 5) учение Будды; 6) вещь, предмет, объект, явление [87,
с. 87-88].
В буддийских гимнах, о которых идет речь, и в других произведениях Ван
Вэй также обращается к понятию "дхарма". В гатхе к "Переработанному
буддийскому гимну" поэт следующим образом рассуждает о дхарме: "В гатхе
сказано: "Бьем земные поклоны великому наставнику десяти направлений (т. е.
Будде. - Г. Д.). Он может постичь одну дхарму, узреть и множество других
дхарм. Всевозможные облики [его] просвящают массы живых существ. Мысли его и
в самом деле будут неподвижны. Мы кладем земные поклоны перед беспредельным
морем действия дхарм. (Дхарму] не остановить на Бытие и Небытие, но не
следует и отказываться от них"" [257, с. 367|. Теоретики махаяны, создавшие
в качестве высшего идеала бодхисаттву, видели в нем образец для
последователей буддизма махаяны - бодхисаттва не уходит в нирвану до тех
пор, пока все живые существа, стремящиеся к освобождению, не достигнут этой
цели. Бодхисаттвство, Ван Вэй постоянно говорит об этом, есть принцип
сострадания и помощи всем живым существам, стремящимся к освобождению от пут
суетного мира {В отличие от хинаянского архатства - принципа сугубо личного
спасения, которое позволяет прервать обусловленную кармой цепь рождений и
смертей, достичь нирваны. Бьшо бы ошибочным полагать, что буддизм в Китае
распространялся только в разновидности махаяны. Традиция хинаяны также
просматривается в истории китайского буддизма, но махаянские течения были
преимущественными.}. Поэт пишет:
Сила духа бодхисаттвы непостижима,
Способен он единственным своим телом пребывать
сразу везде.
Постоянно вращается колесо дхарм, но без движения,
По своему желанию [бодхисаттвы] спасают всех
живущих.
[257, с. 373.]
В этом же произведении-гимне Ван Вэй продолжает рассуждения о
бодхисаттве и считает, что в каждом живом существе заложена частица сердца
Будды, каждый способен и должен воспринять учение Будды:
Сердце Будды служит основой всех живых существ,
Тело имеет истинный облик и по желанию может
тут же исчезнуть [в нирване].
Но милосердие его проявляется не в силу
причинности,
Явился он лишь ради избавления людей.
Сила бодхисаттвы способна воздействовать на всех,
И все живущие будут довольны.
Каким же сердцем обладает бодхисаттва!?
Восклицание поэта неслучайно: сердце бодхисаттвы - это как раз тот
идеал, к которому Ван Вэй стремился на протяжении всей жизни, о чем
свидетельствуют его произведения. Рассматриваемые буддийские гимны - это
также свидетельство распространения буддизма в аристократической среде и
императорском дворе в танскую эпоху: "Семья госпожи Цуй {Очевидно, именно
госпожа Цуй была заказчиком одного из гимнов "Переработанный буддийский гимн
с предисловием", заказанного по случаю смерти отца.} - передовая среди
привилегированных, она стояла во главе всех семей-буддистов, во имя
постижения буддийского учения. Великий наставник часто с уважением
почтительно навещал ее. А женщины всего императорского двора под ее влиянием
стали жить скромно" [257, с. 367]. В другом гимне подобное же свидетельство:
"Монахини-[сестры] из монастыря Чунтун по имени У-и - "не имеющая сомнений"
и Даодэн - "немеркнущее дао" - ушли в монастырь из знатных семей, на циновке
для молений занимают почетные места". Несмотря на то что в пору жизни Ван
Вэя буддийское учение, казалось бы, проникло во все слои общества, и в слои
имущие в том числе, как видно из вышеприведенного отрывка, ключевые позиции
в государственном аппарате занимали чиновники-конфуцианцы, буддисты в
чиновничьей среде встречались не так уж часто: "Умерший старший брат служил
в Хэнани на посту шаоиня - помощника начальника города. Несмотря на
образование по классическим книгам, глубоко проник в суть реальности
(буддийской] и был единственным буддистом среди сотни чиновников" [257, с.
373J.
Все три рассматриваемых буддийских гимна написаны на смерть людей, с
которыми, возможно, поэта связывали дружеские узы. Эти гимны - не только
дань уважения усопшим, но и своеобразные утешения родным. В гимнах можно
найти и рассуждения о смерти вполне в духе буддийского вероучения. Ван Вэй
сострадает родным умерших, считает достойным "...скорбеть в траурной одежде,
следовать дхарме утечки. Горько оплакивать кровавыми слезами, думать о
беспредельной милости [умершего отца]" [257, с. 367]. Но Ван Вэй
предостерегает от крайних проявлений горя:
Если от горя лишить себя жизни,
Это не будет должным воздаянием [душе покойного
отца].
Если даже эти десять сил Будды защитят,
То разве можно выкупить [тело усопшего] даже ста
телами живых.
Поэт вполне по-буддийски рассуждает по поводу смерти: "Нужно быть в
состоянии улучшить свою карму, и этим изменить свою жизнь".
В память умерших были написаны не только буддийские гимны - они
составляли единое целое с иконами на буддийские темы. Так, к гимну
"Переработанный буддийский гимн с предисловием" прилагалась икона
"...переработанная картина "Чистая западная земля", которая была
преподнесена госпожой Ли - женой левого чанши, временно исполняющего
обязанности помощника цензора господина Цуя, - по случаю поминок ее отца,
бывшего чиновника" [257, с. 367]. Далее следует весьма примечательное
описание картины-иконы, полное поэзии: "Без драгоценностей и бахромы
использовался белый шелк для картины с изображением рая, с радостью, не
имеющей предела. Царь закона (т. е. Будда. - Г. Д.) изображен в позе
умиротворения и счастья, в окружении монахов и народа. Все пребывает в
спокойствии и неподвижности. Кажется, что все и было так в прошлом и будет в
будущем. Царит полнейшее безмолвие, и не слышно ни звука. Словно [проповедь]
без слов, словно лес из драгоценных деревьев, семикратно опоясывает
ароматный город. В полах одежды изображены небесные цветы, которые все шесть
времен разбрасываются по золотой земле. Птицы цзялинь словно вот-вот запоют,
цветы маньто еще не осыпались. Собрались все добрые люди, и облик их всех
прекрасен. Теперь со всей искренностью кладут земные поклоны. Проливают
слезы и возжигают курения. Пожелали накапливать заслуги и добродетели, с тем
чтобы подготовиться к далекому пути и достичь Будды. Постоянно предполагать,
что великое милосердие, с присущей ему женской мягкостью, воплощено в самих
свойствах дхарм. Это должно быть в семье, которая сознает высшую буддийскую
истину" [257, с. 367].
К "Гимну о переработанной буддийской картине "Амито", нарисованной
гэйшичжуном Доу Шао в пагоде Сяои в память умершего младшего брата - бывшего
чиновника - начальника гарнизона зятя вана" прилагалась также живописная
икона - "Сама переработанная в буддийском духе картина сделана гэйшичжуном
Доу Шао, который почтительно преподнес ее умершему младшему брату - бывшего
- начальника гарнизона и зятя Вана" [257, с. 375]. Ван Вэй также дает
описание иконы: "Драгоценные деревья выстроились в ряд, искрится золотой
песок, волшебные птицы цзялинь, [кажется], вот-вот запоют, цветы маньто еще
не осыпались. Умер он во цвете лет, должен достичь высокого положения среди
святых. [Изображены также] пруд, лотос, алтарь. Будет еще большая слава
подношениям братьев. Водоплавающие птицы воспевают дхарму, следует осознать
всю силу братской дружбы" [257, с. 375].
Детально выписана Ван Вэем с присущим поэтическим изяществом вышивка
"Колесо исполнения желаний", преподнесенная монахинями-сестрами из монастыря
Чунтун вместе с гимном умершему старшему брату. "[Эта вышивка] - так
называемое "колесо исполнения желаний", (изображенная на ней] бодхисаттва
мирского милосердия (т. е. Гуаньинь. - Г. Д.) совершенна достигла самадхи.
Оказывает помощь людям своим волшебным взором, [на вышивке] разноцветное
тело с шестью руками" [257, с. 373]. Сестры-монахини, устами которых говорит
Ван Вэй, считают, что хотя "...путь высшей буддийской мудрости есть шуньята,
но все-таки стараемся создать |своей вышивкой) образ во славу буддизма"
|257, с. 373]. Для этого они в память об умершем старшем брате, "...с кем в
свое время шли по одному мирскому пути", заказали вышитую икону и "...[для
исполнения вышивки] собрали лишь
...Закладка в соц.сетях
