Жанр: Электронное издание
Ван Вэй. Стихотворения
...аслаждение уходом от мира. Могло быть и иначе: поэт, влекомый острым
желанием увидеть друга, преодолевает массу препятствий в виде горной реки,
дождя и мокрого снега и вдруг у самого порога хижины друга поворачивает
назад, так и не увидевшись с ним, - желание встречи прошло, и он, следуя
принципу "цзыжань", поворачивает назад.
В танскую эпоху буддизм оказался как раз тем учением, к которому
стремились люди из различных сословий китайского общества, да и не только
китайского. Так, академик Н. И. Конрад, говоря о буддизме в Японии в пору
средневековья, отмечает, что "...буддизм стал утешением, прибежищем для
многих; в нем спасение и счастье стали находить все неудачники, изгнанники
счастья и жизни, униженные и оскорбленные, а то и просто люди с иным складом
ума и чувств, с иначе настроенной волей, не вмещающиеся в общее русло
течения культуры и истории. Он принимал всех и каждому из них давал, мог
дать все, что тому было нужно. Отсюда расцвет буддизма и появление
значительного числа сект, толков, основание новых храмов и монастырей с
толпой последователей и монахов" [60, с. 182].
Буддийские монастыри часто принимали под свой кров странствующего
поэта, поэта-отшельника, поэта-чиновника, отправлявшегося к месту нового
назначения и которого ночь застала в пути. В китайской поэзии с новой силой
зазвучала тема отшельничества. В отличие от "отшельничества мысли", т. е.
соображений философских, на первый план порой стали выходить соображения как
религиозного, так и социального характера, вызывавшиеся реальными
обстоятельствами - разочарованием в чиновничьей карьере, среде, где
процветали взяточничество и продажность. Нельзя не обратить внимания на тот
факт, что уход от реальной действительности в большей степени стал
окрашиваться в буддийские тона.
История танской поэзии знает выдающихся поэтов-монахов, таких, как
Цзяожань, Цзядао, Гуаньсю, Цицзи. Темой их поэтических произведений являлась
прежде всего сама природа, воспевание ее в чистом виде как таковой. Конечно
же, постоянной темой оставались рассуждения по самым различным аспектам
буддийского учения. Поэты-буддисты в традиционное китайское понятие
"цзыжань" - "естественность" - внесли новое содержание.
Ван Вэй также призывает к уединению, и это настроение наконец-то
обретенного уединения на лоне природы присутствует во многих его
стихотворениях, например, в стихотворении "Оленья тропа":
Пустынны горы - нигде не видно ни души,
Лишь слышны где-то голоса людей.
Солнца блики на лес легли -
И вдруг лучи его вернулись и осветили мох зеленый.
Подобное же настроение с оттенком легкой грусти передается и в
стихотворении "Беседка в зарослях бамбука":
Я в одиночестве сижу средь темных зарослей бамбука,
На цине играю, насвистываю мелодию.
Как лес глубок, никто не знает,
И ясная луна пришла ко мне светить.
Но это уединение Ван Вэя, на наш взгляд, лишено религиозного стремления
оставить суетный мир людей. Скорее всего это общение с природой, попытка
полного слияния с ней, ощущение себя ее составной частью, что давало поэту
заряд поэтического вдохновения, помогало переносить личные неудачи. Природа
не изображалась "...почти никогда в отрыве от человека: даже если природа
одна и как будто сама по себе, все равно за нею следит одушевляющий ее
внимательный взгляд поэта, без которого нам ничего не увидеть и ничего не
понять. Как ничего не увидит и сам поэт, если он живет в суете, не замечая,
как сменяются времена года" [120, с. 197]. Тема отшельничества была близка
Ван Вэю, поэт встречается в своих частых переездах и путешествиях с
отшельниками, посвящает им свои произведения.
Состоящий из двух произведений стихотворный цикл "Отшельнику Ху во
время его болезни и своей. Одновременно показываю, как следует учиться
[буддизму]" можно считать квинтэссенцией буддийского мировоззрения Ван Вэя,
выраженной им в стихах. Рискуя утомить читателя длинной цитатой, следует
все-таки полностью привести эти два стихотворения поэта, которые являются
лучшим доказательством высказанного нами утверждения. Первое стихотворение
Ван Вэй начинает тем, что он не может не думать о человеке, его заботах и
нуждах, о кратковременности человеческой жизни, несмотря на обещание
буддийского вероучения о грядущих перерождениях:
Как только появляется мысль о земле-пылинке,
Тут же, наперекор, появляется мысль о человеке,
жизнь которого словно утренняя роса.
Далее Ван Вэй рассуждает о таких понятиях, как "я" и "бытие", которые
есть главное препятствие на пути достижения вечного блаженства - нирваны:
И если ты видишь подземный мир инь,
Как правильно утвердить "я" {*} у людей?
Препятствие - это бытие, и оно является основным.
В устремлении к Пустоте предпочитают отбросить все
приходящее.
{* Вероятно, поэт рассуждает о том, как следует относиться к понятию
"я" последователям буддизма.}
Поэт считает, что достигнуть освобождения, вырваться из порочного круга
бесконечных перерождений можно лишь путем очищения сознания от порочных
мыслей, путем "очищения сердца"; но здесь есть опасность заблудиться в
бесчисленных и противоречивых буддийских догматах:
Омыв сердце, неужто не развяжешь узел?
В постижении высшей буддийской истины можно и
заблудиться!
А от привязанности к земной жизни, к мирской суете можно и занедужить:
и как сложно определить, что есть реальность:
Из-за любви на самом деле появляются болезни,
От жадности начал чувствовать бедность.
Цвет и голос {*} отрицают безрассудность,
Плавающая иллюзия как раз и есть реальность.
{* Здесь: все живущие в этом мире.}
Но человеку трудно и почти невозможно отбросить все сложности мирской
жизни - "четыре большие основы" {"Четыре большие основы" - китайское
понятие, состоящее из числа работоспособных мужчин, наличия домашнего скота
и повозок, обработки земель и пашен, знамен, барабанов и воинского
снаряжения.}, т. е. все то, что составляет жизнь человека, его повседневные
заботы и радости:
Четыре большие основы окончательно как отбросить?
Неисчерпаемые явления как можно в пыль обратить?
Возможно, отшельник Ху счастлив, не задумываясь над решением проблем,
которые так волнуют Ван Вэя. Поэт предупреждает Ху, оставившего общество,
порвавшего узы с людьми, что он рискует оказаться в полном одиночестве,
наедине со скукой:
Ты, Ху, молод и ни о чем не задумываешься.
...А скука, по-твоему, с кем будет соседствовать?
Положим, рассуждает далее Ван Вэй:
Одержишь победу, не будешь заботиться о пище.
Ты во всем прав, но должен с радостью выполнять
тяжелую работу.
В строке "одержишь победу" Ван Вэй намекает на притчу из памятника
"Ханьфэйцзы", в которой речь идет о диалоге двух учеников Конфуция, один из
которых внезапно располнел {Полнота в Китае всегда расценивалась как признак
благополучия и довольства. Так, в китайской буддийской иконографии будда
Майтрейя (по кит. Милэ) изображается с огромным животом, символизирующим
указанные признаки. В Китае его так и именуют "толстобрюхий Майтрейя" - "да
дуцзы Милэ".}. После нескольких фраз выясняется, что располнел он
исключительно благодаря тому, что успешно воспринял принципы мудрецов
древности. В заключение Ван Вэй говорит, что такой человек, который, не имея
ни малейшего желания на это, должен тяжело трудиться во благо и процветание
буддийского вероучения, не способен даже и рассуждать о том, где же искомая
истина:
Если ты не исключение из сказанного,
Неужели будешь рассуждать о том, что близко, что
далеко?
Второе стихотворение Ван Вэй начинает мыслью о том, что лучше все-таки
иметь дело с конкретными нескончаемыми мирскими хлопотами, чем с чем-то
неуловимым - "бескрайней неясностью":
Плаваешь в Пустоте - напрасно [попадешь]
в бескрайнюю неясность.
Плаваешь в Бытии - непременно [столкнешься]
с нескончаемыми хлопотами.
Ван Вэй считает, что не каждый должен исповедовать буддизм, обыгрывает
слово "колесница", употребляя его сначала в переносном смысле - буддийское
вероучение, а потом - в собственном, отмечая, что колесница есть лишь
средство, с помощью которого можно спасать людей, подобно тому как с помощью
лодки просто-напросто переправляются с одного берега реки на другой:
У одних нет колесницы - у других она есть,
А колесница это и есть так называемая "лодка
мудрецов".
Ван Вэй сострадает людям, и неприкрытое сомнение звучит в возможности
отказа от мира бедных и больных, поскольку буддизм утверждает неизбежность
потока бесконечных рождений и смертей:
Неужели можно оставить мир бедных и больных?
Не утомишься ли от потока рождений и смертей?
Поэту в свете подобных положений совершенно безразлично, как его
назовут - лошадью ли, коровой ли - не в этом суть, и не на что тут
обижаться, считает Ван Вэй, ибо это лишь внешняя форма:
Не стесняйся ты сравнивать меня с лошадью,
Называй меня хоть коровой.
Ван Вэй недоумевает, почему, собственно, за столь сходные в своем
понятии деяния такое сильное различие в оценке буддистами своих сторонников
и конфуцианцев:
За распространение блага храм воздвигают буддистам,
За стремление к гуманности смеются над Кунцю.
Не существует такого учения, рассуждает Ван Вэй, для овладения которым
не нужно было бы приложить определенных усилий для развития и
совершенствования. А при желании в любом учении можно обнаружить изъяны и
несовершенства, и тем паче неблагодарна задача тех теоретиков буддийского
учения, кто столь усложнил его самыми разноречивыми положениями:
На какой это речной переправе не нужно веслами
грести?
На какой дороге не ломается оглобля?
Кстати сказать, последователи дхармы и мыслители
Зачем воздвигли столько препятствий
совершенствующимся?
Но как бы там ни было, а все пустоцветы и деревья независимо от людей
растут и размножаются согласно своим законам, данным природой:
Пустоцветы растут пучками или врассыпную,
Деревья ж растут редко иль густо.
Появление всякой суетной мысли осуждается буддистами, а это положение
не устраивает Ван Вэя, ведь тогда все окружающее не будет восприниматься, в
том числе и милая его сердцу прекрасная природа:
А когда мысль исчезнет - ничто не может быть
замеченным,
Рождение всякой мысли осуждается за стремление
к бытию.
В заключение Ван Вэй упоминает древние китайские царства У и Шу, под
которыми он подразумевает конфуцианство и буддизм:
Покориться царству У
Или возвратиться в царство Шу.
Намекая на историю о некоем полководце, которому нужно бьшо решить
задачу - возвращаться ли обратно в царство Шу, где ему за свои деяния не
сносить головы, или покориться царству У, где его ждала та же участь, Ван
Вэй говорит о том, что ему, по крайней мере, во время болезни, когда
писалось это стихотворение, безразлично, будет ли он и далее оставаться
приверженцем буддизма или вернется в лоно конфуцианского учения. Ван Вэй
понимал всю сложность прочтения своего философскою произведения, обращенного
к отшельнику Ху, который был, как намекает поэт, ограничен рамками
буддийского мировоззрения и не отличался высоким полетом мысли, "Если ты не
поймешь, прошу меня не винить", - такими строками заканчивает Ван Вэй свое
произведение.
Таким образом, этот стихотворный цикл, написанный в минуты физического
недуга и связанного с этим душевного беспокойства, в целом можно считать
отражением всего мировоззрения Ван Вэя, сколь сложного, столь и
противоречивого.
Этот цикл не единственный, посвященный отшельнику Ху, который, был,
вероятно, его близким другом. В стихотворении "Посвящаю отшельнику Ху по
поводу болезни и отправляю ему рис", написанном, очевидно, в ту же пору, что
и предыдущие два стихотворения, Ван Вэй касается более глубоких философских
основ буддийского учения:
Когда окончательно узришь четыре больших причины,
Корни природы откуда появляются?
"Четыре больших причины" в буддизме - земля, вода, огонь и ветер, где
земля выступает как олицетворение костей и мяса человека, т. е. плоти и
вообще всего сущего; вода - как наличие жидкости в теле человека - кровь,
слезы, моча, слюна и т. п.; огонь - как символ тепла и дыхания, а ветер -
как олицетворение движения мускулов в теле. От физического Ван Вэй переходит
к духовному:
Ложные помыслы если не появляются,
Тело это кто обвинит в дурном или хорошем?
Ван Вэй не согласен с утверждением, что все живущие лишь гости - "кэ" -
на этом свете:
Облик и голос как можно назвать приходящими?
Мир инь вновь кто будет хранить?
Далее поэт указывает буддистам на то, что в учении, проповедуемом ими,
столь же много нелепостей, как и в китайских учениях, например, в притче
"Чжуанцзы" об ивовой ветке, которая стоит буддийского "глаза лотоса" - как
олицетворение глаза бодхисаттвы - всевидящего глаза мудрости:
Вы лишь говорите о глазе лотоса,
А разве можно гнушаться ивовой ветки?
Болезнь отшельника Ху, вызванная чрезмерным усердием, долгим постом,
побудила Ван Вэя напомнить ему, что жизнь и смерть должны восприниматься
буддистом как иллюзия, да и стоит ли так стремиться к совершенству, к
пустоте.
Ван Вэй близок в понимании смерти к концепции смерти Хуэйнэна. "Смерть
и рождение сосуществуют в каждый миг бытия: провожая кого-нибудь в мир иной,
мы одновременно встречаем кого-нибудь, пришедшего к нам. Хорошее и плохое
едины, и это понял только Шэньхой {Шэньхой или Шэньхуэй - ученик Хуэйнэна,
спустя 50 лет после смерти наставника опубликовал трактат "Люцзу таньцзин" -
"Алтарная сутра шестого патриарха" - и добился главенства школы Хуэйнэна.},
следуйте ему и не оплакивайте меня", - просит умирающий Хуэйнэн собравшихся
вокруг него учеников [53, с. 47]. Сам поэт лишний раз убеждается в своих
выводах, что тело - лишь временная субстанция, корень всех зол и страстей.
Да и что такое смерть! Лишь переход из одного состояния в другое. Это ли не
прямое влияние буддизма:
Бытие и небытие отличаются от обычного взгляда
людей,
Жизнь и смерть воспринимаются как химера.
Раз уж заболел, значит, реальный облик обретаешь,
А стремление к Пустоте как раз и есть безумство.
Не существует ни одной дхармы как реальность,
Не существует ни одной дхармы как грязь.
Ты, отшельник, издавна сведущий во всем,
Следуя обстоятельствам, умей встряхнуться!
А тем более во время болезни не следует так во всем себе отказывать,
например, в удобной постели, необходимой для больного, и, конечно же, чашке
риса. Едва ли будешь сыт одним полосканием рта {Во время периода поста
монахам запрещалось принимать скоромную пищу, и наиболее благочестивые
монахи ограничивались лишь полосканием рта.}:
На кровати нет войлочной подстилки,
А есть ли в котле рисовый суп?
Во время дней поста не просишь подаяния -
Непременно впустую полощешь рот.
Пока же я поднесу тебе несколько доу риса -
Для спасения непрочной жизни твоей прими.
В этом стихотворении Ван Вэй позволяет себе иронизировать над
"постриженным" другом.
Поэту, несмотря на уважение и дружбу с отшельниками, ближе призывы
чаньских наставников, которые, в отличие от идеала аскета-отшельника в
ортодоксальном буддизме, говорили о возможности внезапного просветления,
умении жить в мире людских страстей и понимать жизнь во всех ее проявлениях.
Под влиянием этих наставлений многие танские поэты, говорившие в своих
произведениях о стремлении принять монашеский сан, так и не воплощали этого
в действительности. Без преувеличения можно сказать, что в творчестве почти
всех танских поэтов (Мэн Хаожаня и Ван Вэя, Ли Бо и Ду Фу, Бо Цзюйи и Юань
Чжэня) отразилась тема отшельничества. Пожалуй, с наибольшей силой идеал
отшельничества танской поры был выражен в строках Бо Цзюйи:
Хочу одного лишь - на реках, на глади озерной,
Стихи распевая, всю жизнь провести до кончины.
(Перевод Л. З. Эйдлина.)
Дружба с монахами
Поэта-отшельника, поэта-монаха часто можно было встретить в танском
Китае. Знаменитые поэты обычно искали встречи с буддийскими
монахами-наставниками, становились их гостями, монахи бывали в гостях у
поэтов. В немалой степени их объединяло духовное родство, дни и ночи
проводили они в длительных беседах в тиши буддийских монастырей,
расположенных вдали от людских поселений, в живописных местах, где сама
природа побуждала к размышлениям. Результатом такого общения часто
становилось стихотворение-посвящение. Едва ли не у каждого танского поэта
можно обнаружить стихи-посвящения буддийскому или даосскому монаху. Как
правило, это были не просто стихи о встрече и расставании или о памятном
событии - это были стихи, в которых поэт стремился выразить свое понимание
буддизма, свое отношение к нему.
Адепты даосизма по примеру буддистов стали также создавать свои,
даосские, монастыри, где поселялись люди, становившиеся монахами. На
протяжении всей жизни поэты - светские люди - были дружны с большим числом
монахов из различных даосских и буддийских монастырей Китая. Так, знаменитый
поэт Бо Цзюйи своим увлечением буддизмом обязан именно дружбе с монахами, в
беседах с которыми он проводил немало часов. При посещении буддийского
монастыря и встрече с одним из друзей-монахов Бо Цзюйи часто писал
стихотворение с посвящением. В стихотворениях "Мои чувства о красных
гортензиях, посылаю монаху Чжэнъи" [255, с. 13, с. 21 а] и "Мои чувства
осенью по дороге от друзей, посылаю монаху Минчжуню" [255, цз. 9, с. 13а, б]
Бо Цзюйи размышляет о природе и ее сути, о смысле жизни человека в этом
бренном мире и выражает глубокую озабоченность кратковременностью жизни,
пусть и иллюзорной, как утверждают буддисты-ортодоксы.
В 807 г. Бо Цзюйи пишет стихотворение "Посылаю монаху Вэньчану,
уезжающему на восток" [255, цз. 13, с. 15а]. Поэт был дружен с этим монахом,
который много ездил по Китаю и везде, где бывал, находил последователей -
настолько убеждающими были его проповеди. Вэньчан был в дружеских отношениях
не только с Бо Цзюйи, но в другими знаменитыми людьми того периода - Хань
Юем (768-824), Лю Цзунъюанем (773-819). Будучи образованным человеком, он
сам писал стихи, в которых стремился выразить свои поиски гармонии между
конфуцианством и буддизмом. В стихотворении, посвященном Вэньчану, Бо Цзюйи
показывает другу-буддисту свое правильное, с точки зрения буддизма,
понимание того, что стремящийся к постижению буддийской истины не должен
быть привязан к внешним вещам, внешнему миру и что состояния освобождения
сознания можно достичь лишь усиленными занятиями, ночными созерцаниями.
Примерно через год Бо Цзюйи пишет стихотворение "Посвящаю прощанию с монахом
Сюанем" |255, цз. 14, с. 11а], насыщенное специфическими буддийскими
терминами и размышлениями на буддийские темы. В этом буддийско-философском
стихотворении Бо делает вывод, который должен был порадовать монаха Сюяня,
что "...характер истинности в понимании того, что все есть иллюзорность, а
если поступки чисты, то отойдут от пыли и грязи мирской".
В стихотворении, посвященном буддийскому монаху Лану из Дунлинского
монастыря в Лушани [255, цз. 10, с. 24а, 6], Бо Цзюйи с сожалением и грустью
замечает, что голову уже посеребрила седина, печалится по поводу
надвигающейся старости, но в конце выражает мысль о том, что лучше подальше
спрятать зеркало и прислушаться к тому, что говорят чаньские наставники о
единственном спасении, которым "...остаются только Ворота Освобождения. //
Помогут они избавиться от страданий и постарения". Бо Цзюйи принимает,
казалось бы, окончательное решение: "Я зеркало закрываю и обращаю взор свой
к монастырю Дунлинь, // Искренне подчиняюсь и благодарю чаньских
наставников".
Бо Цзюйи дружил и с таким известным чаньским наставником, как Вэйгуан
(757-817) - ученик знаменитого Мацзу. В продолжительных беседах с Вэйгуаном
Бо Цзюйи поднимал немало вопросов, касавшихся чаньского учения. Так, на
вопрос Бо Цзюйи, почему непозволительно держать в голове равно дурные и
чистые помыслы, Вэйгуан дал ответ, ставший классическим в чаньской
литературе: "Ничему нельзя позволять застревать в человеческом глазу. Даже
золотой песок, если он попадет в глаз, причиняет боль" [241, с. 99].
Особенно часто Бо Цзюйи посещал буддийские монастыри в 822-824 гг.,
когда жил в Ханчжоу, где приобрел немало друзей из числа буддийских монахов.
В некоторых стихотворениях Бо выражает надежду на встречу с монахами в
следующих перерождениях, в которые ему так хотелось бы верить: "В жизни иной
не забудь встречу сегодня утром // в беседке Сюйбай во время чтения сутр", -
говорит поэт в стихотворении, посвященном монаху Юнцзюаню - большому знатоку
"Вималакиртисутры" [255, цз. 20, с. 22а].
Поэт зачастую позволяет себе и неприкрытую иронию, в частности, по
отношению к молодым буддийским монахам, лишенным, на его взгляд, радостей
человеческого существования, радостей семейного счастья и общения с людьми и
обрекших себя на затворническую жизнь. Даже взглянуть на женщину считалось
для монахов большим проступком, о чем Бо Цзюйи говорит в стихотворении "Дарю
монаху из монастыря Линъин красные магнолии" [255, цз. 20, с. 12а]: "Аромат
сих цветов с благоуханием красавиц схож. // О, сколько его вокруг! И
досадуют монахи в горах, что покинули дом родной". Поэт испытывает по
отношению к молодым монахам чувство сожаления и в том же 822 г. пишет
стихотворение "Посвящаю монахам из монастыря Гушань в пору цветения
гранатового дерева" [255, цз. 20, с. 136]. Время, когда особенно остро
ощущается радость земного бытия, проходит для монахов незамеченным: "А вам,
монахам молодым, знакомо ль это все? // Боюсь я, это небесные феи, принявшие
облик цветов!"
Немалое число стихотворений посвятил в своем творчестве буддийским и
даосским монахам и Ван Вэй. Стихотворение "Посвящаю даосскому отшельнику
Цзяо" [257, с. 209] обильно насыщено историческими реминисценциями, без
знания которых порой невозможно понять, что в том или ином случае хотел
сказать поэт:
В море находятся три острова.
В Хуайнани встретились восемь гунов.
Он здесь сидит, а ведает, что происходит за тысячи ли.
Прибежал к дому господина Ху.
Урезали землю - императорскому двору жемчуга
недостает.
Отправились к небу, взяв внешность чистых
подростков.
Напоили людей немного вином.
Послали гостя внезапно ветер обуздать.
Небесный старец может управлять стихиями.
Мой наставник не владеет Пустотой.
Благодарю наставника, от радости прыгаю
И не смею спросить о непонятном для меня.
В этом стихотворении речь идет о восьми гунах из китайской легенды о
даосских волшебниках, владевших искусством изготовления эликсира бессмертия,
которые явились ко двору императора, но привратник отказался их впустить,
сказав, что император нуждается в продлении молодости и они вряд ли могут
ему помочь. Оскорбленные даосы тут же превратились в "чистых подростков",
после чего потрясенный привратник допустил их ко двору императора. Но
легенда на этом не завершается. Далее в ней говорится, что э
...Закладка в соц.сетях
