Ван Вэй. Стихотворения
...Передать европейскими, в частности русскими, стихотворными
средствами китайскую версификацию невозможно, тем более что китайский язык
односложен и русская пяти- и семисловная строка в несколько раз длиннее
китайской.
Я воспользовался системой, предложенной в свое время академиком В. М.
Алексеевым и утвержденной впоследствии творчеством Л. 3. Эйдлина: передавать
иероглиф значащим, понятийным русским словом, не считая союзов, предлогов и
т. д.
При этом, само по себе, возникает некое подобие ритма, которое можно
усилить и упорядочить, сообразно с приемлемой русской просодией, обратив в
своеобразный паузник; строка делится неравномерно: в пятисловных стихах
цезура после второго или третьего слова, в семисловных - после третьего или
четвертого. Такую систему я нарушаю очень редко и лишь когда этого
настоятельно требуют неумолимые законы русского языка и стихосложения.
Мои переложения рифмованы, но от монорима я, конечно, отказался.
Свободное расположение рифм в предлагаемых переводах нисколько не копирует
рифмы Ван Вэя, но служит лишь для большего приближения стихов к русскому
читателю и должно быть рассматриваемо как допустимая вольность
переводчика.
x x x
Стихи Ван Вэя и его друга Пэй Ди (см. приложение) могут показаться в
первом приближении как бы написанными ни о чем, незавершенными отрывками
некоего целого, утаенного от читателя. Однако это не так.
Ван Вэй и другие поэты его круга, в том числе Пэй Ди, были сторонниками
учения Чань. Не вдаваясь в подробности изложения этого в высокой степени
своеобразного ответвления буддизма, что выходит не только за рамки
настоящего послесловия, но и далеко превышает возможности его автора, все же
необходимо хотя бы кратко осветить эстетику Чань, без чего творчество Ван
Вэя и Пэй Ди не может быть в удовлетворительной степени оценено.
Чань отводит главную роль внезапному, мгновенному озарению,
просветлению - перед умозрением, созерцанию и медитации - перед рациональным
изучением. Чань полагает, что мысль невыразима словом, а вся истина
заключена в моменте истины. Тютчевское: "Молчи, скрывайся и таи..." и "Мысль
изреченная есть ложь" - как нельзя лучше и концентрированней излагают
чаньское понимание преимущества молчания перед словом; пустой, ничем не
зарисованной, незакрашенной поверхности бумаги или шелка перед штрихом,
пятном и мазком; одноцветной черной туши перед многокрасочной пестротой.
Средь путей живописца тушь простая выше всего. Он раскроет природу
природы, он закончит деянье Творца.
Так начинается трактат Ван Вэя "Тайны живописи". Молчание окружает
каждый иероглиф, молчанием окружено и все стихотворение.
Чаньский поэт призывает читателя к сотворчеству. Над стихотворением
надо остановиться, заглянуть в глубину собственной души и услышать отзвук
на скупые слова-знаки: "вода", "тростник", "горы", "птицы", "одинокая
переправа", "глухой городок"... Перед читателем стоит отнюдь не легкая
задача: стать самому поэтом и художником одновременно, превратить внутренним
зрением-прозрением слова в живую, становящуюся реальность. Вода должна
заструиться, тростник закачаться, а над крышами городка - заклубиться дым.
"...Он раскроет природу природы, он закончит деянье Творца". Читатель
повинен довершить и довоплотить замысел поэта. Только в таком сотворчестве
возникает неисчерпаемое, как электрон, многомерное, а может и безмерное,
истинное содержание крохотного стихотворения.
Старая сосна проповедует мудрость,
и дикая птица выкрикивает истину.
Таков Чань.
Но стихи слагаются из слов, а не из молчания, и потому значение слова в
таком немногословии во много раз повышается. Слово должно стать драгоценным,
как драгоценен материал каждого мазка Рембрандта, Констебля, Врубеля.
Напряженная духовность художника придает одухотворенность краске, маслу,
лаку, одушевляет косное вещество, делает драгоценным. Нечто подобное
происходит со словом в стихах чаньского поэта. Слова, их начертание, смысл и
звук, долженствующие вызвать голос молчания, дабы отступить в тень перед
могуществом этого голоса, подлежат особому отбору и, прибавлю, - особому
прочтению и восприятию. Ведь голос молчания - это внутренний голос читателя.
Выразить все это в русских переложениях - немыслимо. Понимаю, конечно, что
мои стихи лишь слабый, затуманенный образ оригинала. Но "feci quod potui" -
сделал, что мог.
Заканчивая послесловие, склоняю голову перед памятью академика В. М.
Алексеева и сердечно благодарю Л. 3. Эйдлина и В. Т. Сухорукова, без
участия и помощи которых моя работа не была бы ни начата, ни завершена.
Аркадий Штейнберг
7.04.1978
Отвечаю Пэй Ди {*} *
{* Здесь и далее переводы А. А. Штейнберга воспроизводятся по изданию:
Ван Вэй. Стихотворения / М.: "Худ. лит-ра", 1979. - Прим. сост.}
Безбрежно широк
Разлив холодной воды.
Сумрак зеленый -
Осенний дождь проливной.
Ты вопрошаешь:
Где горы Чжуннаньской гряды?
Ведаю сердцем:
За облачной, белой стеной.
Сочинил стихи и показал их Пэй Ди
Как разорвать
С мирскими тенетами связь,
Прах отряхнуть,
Отречься житейских забот?
Посох возьми
И возвратно, не торопясь,
Путь предприми
К роднику, где персик цветет *.
Меня, пребывавшего в заключении в храме Путисы *, навестил Пэй Ди и поведал,
что бунтовщики устроили пиршество с музыкой на берегу пруда Застывшей Лазури
*; актеры, прервав пение, разразились рыданьями, Я сложил стихи и прочел их
другу
В скорби десять тысяч домов -
Пожарище, дым и чад.
Когда же узрит сотни вельмож
Владыки царственный взгляд?
Осенних акаций сухая листва
Шуршит средь пустынных палат,
А рядом с прудом Застывшей Лазури
Флейты и лютни звучат.
Живя на покое у реки Ванчуань,
преподношу сюцаю * Пэй Ди
Яшмово-сизой
Стылая стала гора.
В русле все выше
Влаги осенней раскат.
С посохом вышел
За изгородку двора,
К ветру лицом
Слушаю поздних цикад.
Над переправой -
Закат, у края небес.
Над деревушкой
Сирый возносится дым.
Бражник Цзе-юй,
"Чуский безумец", воскрес *,
Пятеро Ив
Распевам внимают хмельным",
Пишу, поднявшись на башенку в доме сюцая Пэй Ди
Можно здесь жить,
Не выходя из ворот,
Видеть вседневно
Гряду облаков над горой.
Птицы к полям
На закате снижают полет,
Люди плетутся
Осенней равниной сырой.
Знаю: оттуда,
С опушки дальних лесов,
Горенки этой
Окна совсем не видны.
Люблю здесь гостить,
Нередко сижу до луны...
Двери, привратник,
Не запирай на засов!
Преподношу Пэй Ди
Окрестный вид
Прекрасен в закатный час.
Слагаю стихи,
Предназначаю для вас.
Дальним простором
Любуюсь к исходу дня.
Тихо гляжу,
Подбородком к трости припав.
Ветер весенний
Играет стеблями трав,
И орхидеи
Пышно растут у плетня.
В жарких покоях -
Сумрак и тишина.
Мне говорят
Соседи-крестьяне тогда:
"Ликуют луга,
В полном разгаре весна.
В сельском пруду
Весело плещет вода.
Слива и персик
Пока еще не цветут,
Но почки набухли
И срока урочного ждут.
Просим готовить
Посох дорожный свой.
Нынче приспело
Время страды полевой!"
ИЗ СТИХОВ "ДОМ ХУАНФУ ЮЭ В ДОЛИНЕ ОБЛАКОВ" *
1. Поток, где поют птицы
Вкушаю покой.
Отцветает корица вокруг.
Затишная ночь.
Горы пустынны весной.
Явилась луна,
Всполошила дремных пичуг:
Поют - не смолкают
Над вешней влагой речной.
2. Заводь, где цветут лотосы
Плыву что ни день
По лотосы в утлом челне.
Остров велик.
Допоздна замедляю возврат.
Толкаюсь шестом,
Не плещу, скользя по волне:
Боюсь увлажнить
Цветов червленый наряд.
3. Затон, где охотится баклан
Юрко нырнул
Под красные лотосы вмиг.
Вынырнул, взмыл,
Над затоном набрал высоту.
Перья топорща,
Вновь одиноко возник.
В клюве рыбешка.
Замер на старом плоту.
4. Пруд, заросший ряской
Пруд обширен.
Челн под веслом кормовым
Вот-вот причалит,
Колеблет влажную гладь.
Лениво-лениво
Сомкнется ряска за ним.
Плакучая ива
Разгонит ряску опять.
У высокой башни проводил чиновника Ли
Простились у башни.
Пойма безбрежна на взгляд.
Закат изгорает,
Меркнет медленно свет.
В укромные гнезда
Птицы на ночь летят,
А путник шагает -
Скитальцу отдыха нет.
Прощание
С другом простился.
Пустынные горы вокруг.
Солнце зашло.
Закрыта калитка моя.
В новом году
Травой покроется луг -
Встречу ли вас,
Вернетесь ли в наши края?
Прощаюсь с ванчуаньским домом
Нехотя, медленно
Тащит повозку гнедой.
Горько грустя,
Выезжаю из чащи лиан.
Так трудно расстаться
С этой синей грядой!
А что же мне делать
С этой зеленой водой?
Когда Цуй Девятый * отправлялся в Южные горы *,
я сочинил стихи и подарил ему на прощание
За предместьем расстались,
В душе и надежда и страх:
Мы сойдемся ли снова,
Или это разлука навек?
На коричных деревьях
Цветы распустились в горах -
Так не ждите, чтоб землю
Лепестки устлали, как снег.
Портрет Цуй Син-цзуна *
Вас написал
В молодые ваши года,
Старость пришла,
Голова сегодня седа.
Пусть на портрете
Новые ваши друзья
Нынче увидят,
Каким вы были тогда.
Вместе с чиновником Лу Сяном *
посетил лесную обитель отшельника Цуй Син-цзуна
Деревья поляну укрыли
Тенью сплошной.
Темные мхи загустели,
Травы чисты.
Простоволосый, ноги поджав,
Сидит под сосной,
Белками глядит на пришельцев *
Из мира тщеты.
Вдова князя Си *
Видела я -
Слива цвела предо мной.
Слышала я -
Стонала кукушка вдали.
С грустью гляжу *:
Проклюнулись травы весной,
Робкие стебли
К нефриту крыльца поползли.
Горный кизил
У подножья горы
Рдеют ягоды, нынче созрев,
Чистый их аромат
Лишь сильнее в ночи ледяной.
Мнится - это цветы
Благовонных коричных дерев
Расцвели у окна
Под холодной, осенней луной.
Оплакиваю Мэн Хао-жаня *
Мне старого друга
Не встретить уже наяву,
А воды Ханьшуя *
Текут и текут на восток.
О старце сянъянском
Поведать кого призову? -
Пустынный Цайчжоу *,
Горы и пенный поток.
В снегопад вспоминаю о Ли И
Все стежки-дорожки
Застлал-завалил снегопад,
И нечего ждать,
Что друг прибудет сюда.
Десять тысяч дверей
В Чанъани * и тысяча врат.
Где шагает-бредет
Ваш конь - золотая узда?
Душиста и сочна весной
Густая трава.
В тени могучей сосны
Сбывает жара.
По улочкам сельским стада
Шагают в хлева.
Не видела знати вовек
У нас детвора.
Персик в цвету
Ночным окроплен дождем.
Вешний туман
Ивы обвил опять.
Летят лепестки -
Слуга подметет потом.
Иволга плачет,
А гость мой изволит спать.
Выпить вина пожелав,
Сидим над ручьем.
С цинем стою под сосной,
Опираюсь плечом.
В южном саду поутру
Подсолнухи рвем,
Ночью, в восточном логу,
Просо толчем.
В девятый день девятой луны * вспоминаю о братьях,
оставшихся к востоку от горы
Один, томлюсь на чужбине,
Чужак-старожил.
В осенний праздник на память
Приходит родня.
Чудится: братья в горах
Ломают кизил *,
Дабы в волосы ветки воткнуть,
Но средь них нет меня.
В шутку пишу на гладком камне
Досадно, что камень лежит
Столь близко к ручью:
Ветвями ива смахнула
Чарку мою.
Скажут: досада моя
Ветру чужда, -
Зачем же горсть лепестков
Он привеял сюда?
Провожаю Юаня Второго, отправившегося в Аньси *
Утренний дождь.
Пыль стала сырой.
Двор постоялый.
Ивы ярче, свежей.
Очень прошу:
Выпьем по чарке второй.
Пройдя Янгуань *,
Вам не встретить друзей.
Провожаю Шэнь Цзы-фу, возвращающегося в Цзяндун *
Малолюдная переправа.
Ивы и тополя.
Гонит лодку гребец, кормилом
Влагу деля.
Как весна - пойдет вслед за вами
Боль моей тоски,
По дорогам - на юг и на север
От Янцзы-реки.
Пишу в дни холодной пищи * на реке Сышуй *
Под Гуанъучэном *
Встретил исход весны.
Из Вэньяна * вернулся,
Влажен платок от слез.
Лепестки опадают.
Птичьи стоны слышны.
В ивах и тополях
Люди и перевоз.
Оплакиваю Инь Яо *
Мы вас погребли на высокой горе
Средь облаков.
Кипарисы и сосны густо-темны.
Пора по домам.
Кости зарыты в тучах седых
На веки веков,
И только этот живой ручей
Вы оставили нам.
Оплакиваю Инь Яо *
Жизни людской
Сколько назначено лет?
В царство без форм
Мы все вернуться должны.
Стоит лишь вспомнить,
Что вас в живых уже нет, -
Тысячью горестей
Чувства уязвлены.
