Жанр: Электронное издание
semya_polaneckih
...ное, но даже за чужой грех стыдится и тревожится,
болеет душой. И, сравнив ее с Основской, понял, какая пропасть разделяет
этих двух женщин, казалось бы, близких по уму и положению в обществе.
— Видишь, тоже догадывается о чем-то, — сказал Поланецкий жене после
ухода Завиловского. — Теперь у меня сомнений нет. Какой же слепец этот
Основский! Какой слепец!
— Вот именно из-за его слепого доверия и нужно бы Анете одуматься и
пожалеть его, — отозвалась Марыня. — Иначе было бы просто ужасно!
— Не «было бы», а уже есть! Вот тебе пример: благородные натуры
платят за доверие признательностью, а низкие — презрением.
ГЛАВА LI
Слова его ободрили Марыню; вспоминая о своих недавних тревогах, она
думала: не стал бы он так говорить, будь он способен на обман. А что люди
к себе подходят с одной меркой, а к другим — с другой и так на каждом
шагу, ей просто в голову не приходило. И она повторяла себе: только
безграничное доверие к мужу может удержать его ото всего плохого — и ее
уже не так страшило близкое соседство Краславских с Бигелями, у которых
они собирались провести лето. Нетрудно было предвидеть: Тереза, которая
уже переехала на дачу матери, часто будет наведываться от скуки к Бигелям.
В Кшемень Машко ее не отправил, не желая на все лето разлучаться. Из
Варшавы же, где его удерживали дела, ничего не стоило ежедневно навещать
жену: дачные эти места были в часе езды от города, не то что Кшемень,
исключавший возможность таких поездок. Для Машко, горячо привязанного к
жене, она была утешением и поддержкой, ибо для него время опять настало
трудное. Дело о завещании проиграно еще не было, но вследствие
изворотливости адвоката противной стороны принимало неблагоприятный
оборот: затягивалось, вызывая у всех сомнения в успешном исходе, что уже
само по себе было для Машко равносильно катастрофе. В начале процесса его
охотно ссужали деньгами, но теперь древо кредита снова оскудело. Адвокат
Селедка, который был завзятым врагом Машко и вообще человеком неуемным, не
только распространял слухи о шатком положении своего противника, но
постарался, чтобы сомнения в правоте его дела проникли в печать. И на
юридическом, и на частном поприще началась беспощадная война, ибо Машко
тоже, как только мог, старался навредить своему врагу и при встречах с ним
держался вызывающе. Но пользы от всего этого было мало. С кредитом
становилось туго: заимодавцы, хотя он аккуратно выплачивал ссуды, теряли к
нему доверие. И началась опять лихорадочная погоня за деньгами, которая
сводилась к тому, чтобы, заняв у одного, другому отдать, лишь бы не
заподозрили в неплатежеспособности. При этом Машко столько выказывал ума и
находчивости, что, не будь его подход к жизни ложен в самой основе, он с
его способностями и славы добился бы, и богатства.
Решение дела в пользу доверителей могло бы его спасти, но это
требовало времени, а пока приходилось то тут, то там связывать рвущиеся
нити, что было столь же нелегко, сколь и унизительно. Дошло до того, что
через две недели после переезда Поланецкого на дачу к Бигелям Машко,
явившийся с женой, вынужден был попросить его о «дружеской услуге»:
подписать вексель на несколько тысяч рублей.
Человек по натуре отзывчивый и даже щедрый, Поланецкий в денежных
вопросах придерживался строгих правил, от которых никогда не отступал,
поэтому вексель подписать отказался и вместо того стал излагать Машко свои
взгляды на деловые отношения между друзьями.
— Если речь не о взаимовыгодной сделке, — сказал он, — а о личном
одолжении из-за временных трудностей, я всегда готов ссудить деньгами
друга или знакомого, хотя подписывать — ничего не подпишу, принципиально.
Но если его положение безнадежно, я, прежде чем помочь, предпочитаю
немного подождать.
— Иными словами, ты мне даешь понять, — сухо ответил Машко, — что
поможешь, когда меня объявят несостоятельным?
— Нет. Это значит, что, если разразится катастрофа, я дам тебе денег
в долг, так как тогда на них никто не посягнет и ты сможешь вложить их в
новое дело, если захочешь. А сейчас они ухнут как в прорву, безо всякой
пользы для тебя и с убытком для меня.
— Мое положение, дорогой мой, — обиделся Машко, — рисуется тебе хуже,
чем мне самому и чем на самом деле. Это же временное затруднение, притом
пустяковое. Ценю твои добрые намерения, но пока свои надежды на будущее я
не променял бы на твой наличный капитал. У меня к тебе дружеская просьба:
давай больше об этом не говорить.
И они вернулись к дамам. Машко был зол на себя за то, что обратился
за помощью, Поланецкий — что отказал. Теория относительно того, что в
денежных делах надлежит быть непреклонным, часто доставляла ему неприятные
переживания, не говоря уже о других последствиях.
Его дурное расположение духа еще ухудшилось от сравнения жены с
Терезой. К немалому огорчению Машко, пока еще ничто не предвещало, что его
Тереза скоро станет матерью; больше того, пользовавший ее с детства
домашний доктор вообще выразил сомнения в такой возможности. И фигура ее
сохраняла девичью стройность, а сейчас, в легком перкалевом платье, рядом
с располневшей, отяжелевшей Марыней она выглядела совсем юной, гораздо
моложе своих лет. Поланецкий, думавший, будто поборол свое необъяснимое
влечение к ней, вдруг почувствовал, что это не так и благодаря близкому
соседству и частым встречам трудно будет ее очарованию противостоять.
После помолвки Завиловского он стал сердечней относиться к жене, и
Марыня уже не так робела перед ним, поэтому, заметив, как сдержанно он
попрощался с Машко и вообще сердит, спросила, уж не повздорили ли они.
Поланецкий не имел обыкновения посвящать жену в свои дела, но сейчас,
недовольный собой и не чуждый эгоизма, который побуждает искать сочувствия
в преданном сердце, испытывал сильную потребность облегчить душу.
— Я отказал ему в деньгах, — ответил он, — и, признаться, мне это
неприятно. Кое-какие шансы выкарабкаться у него есть, но малейший пустяк
успеет еще до тех пор его погубить. Друзьями мы с ним никогда не были, я
его даже недолюбливаю: он меня бесит, раздражает, но судьба, все время
сводит нас вместе, и потом, он однажды оказал мне большую услугу. Правда,
в долгу я у него не остался, но он в безвыходном положении сейчас.
Марыне отрадно было это слышать; ведь будь ее Стах действительно
увлечен Терезой, подумалось ей, он не отказал бы в займе ее мужу, а
сожаления его — новый знак сердечной доброты. Она сама их жалела, но, не
принеся почти ничего в приданое, не осмеливалась Стаха о чем-нибудь
просить.
— А ты уверен, что деньги пропадут?
— Может, пропадут, а может, нет, — отвечал Поланецкий, прибавив не
без самодовольства: — Отказывать я умею, Бигель — тот мягкосердечней.
— Не говори так! Ты же такой добрый! И то, что ты огорчен, это
подтверждает.
— Конечно, неприятно думать, что из-за нескольких тысяч рублей
человек, пусть даже посторонний, бьется как рыба об лед. Я себе
представляю, что там у него. Завтра — срок платежа, он поспрошал всех, у
кого можно бы занять, но осторожно, чтобы не напугать кредиторов, а меня
оставил на последний, крайний случай. Значит, завтра он денег не вернет.
Предположим, через несколько дней все-таки раздобудет, но репутация его
как аккуратного плательщика будет поколеблена, а в его положении это может
оказаться роковым.
— А ты действительно не можешь ему дать взаймы? — глядя на мужа,
робко спросила Марыня.
— Говоря по правде, могу. У меня и чековая книжка с собой —
прихватил, если вдруг подходящая дача подвернется, так задаток дать. — И
засмеялся: — О, да ты своему бывшему поклоннику сочувствуешь и
покровительствуешь! Это наводит на кое-какие размышления.
Марыня тоже рассмеялась, обрадованная, что муж повеселел.
— Нет, — покачала она своей хорошенькой головкой, — это не сочувствие
поклоннику, а самый низкий эгоизм: мне твое спокойствие дороже нескольких
тысяч рублей.
— Ты у меня добрая женушка, — погладил ее по голове Поланецкий и
спросил: — Ну, раз, два, три! Давать или не давать?
Вместо ответа она только прижмурила глаза, как избалованная девочка:
дескать, давать. И обоим вдруг стало весело. Поланецкий, однако,
притворился недовольным.
— Вот что значит — быть у жены под башмаком, — заворчал он. —
Изволь-ка тащись ночью к Машко и упрашивай принять деньги, и все потому,
что этой капризнице захотелось!
А она была счастлива оттого, что он назвал ее «капризницей». И все ее
тревоги и печали рассеялись как по волшебству.
— А разве непременно сейчас надо? — спросила она.
— Да. Завтра в восемь Машко уезжает и целый день будет мыкаться по
городу в поисках денег.
— Тогда вели хотя бы дрожки Бигеля заложить.
— Нет, пешком пройдусь. Ночь лунная, да и близко совсем.
Он простился и ушел, прихватив чековую книжку.
«Однако Марыня — настоящий клад! — думал он дорогой. — Просто золото.
Такая доброта обезоруживает: и захочешь обмануть, духу не хватит. Дал мне
бог жену, второй такой в целом свете не сыскать».
И остро ощутил в эту минуту, как искренне ее любит. И понял заодно,
что не в той любви счастье, которая есть лишь взаимное влечение полов, —
дурно направленная, она может, наоборот, несчастье принести; а в глубокой
и вместе узаконенной супружеской любви, превосходящей всякое мыслимое
блаженство. «Выше этого нет ничего, — рассуждал Поланецкий сам с собой, —
и подумать только: ведь оно вот, под рукой, каждому доступно, только надо
честные и добрые намерения иметь, а люди топчут это лежащее прямо на
поверхности сокровище, жертвуя покоем ради метаний, честью — для
бесчестья!»
Размышляя таким образом, дошел он до дачи Краславской, — окна ее, как
огромные фонари, светились на темном фоне леса. Открыв калитку и
оказавшись на освещенном луной дворе, приблизился он к крыльцу и в
ближайшем от сеней окне на низеньком диванчике в форме восьмерки, перед
которым на столе горела лампа, увидел Машко с женой. Обняв жену за талию,
Машко держал ее руку, то поднося к губам, то пожимая, словно за что-то
благодаря. Но вдруг стиснул в объятиях и, привлекши к себе, стал страстно
целовать в губы, а она, с безвольно упавшими руками, не отвечая на его
ласки, но и не противясь, бесстрастно принимала их, словно кукла, а не
живое существо. Затем остались видны только затылок Машко и его
растопыренные бакенбарды, которые шевелились при поцелуях, — Поланецкому
даже кровь бросилась в голову. И как в тот раз, когда отыскивал он завязку
от мантильи Основской, вспыхнуло у него желание — тем более жгучее, что
уже прежде испытанное. Это необъяснимое для него самого чувственное
влечение, с которым он давно боролся, овладело им с силой непреодолимой.
Во мгновенье ока проснулся в нем первобытный инстинкт, и он, как дикарь,
впал в бешенство при виде желанной женщины в объятиях другого, готовый
вступить в единоборство со счастливым соперником. И вместе со страстью
ослепила его ревность, мерзкая и недостойная; ревность самого низменного
свойства, ибо вызванная плотским влечением, но столь необузданная, что он,
незадолго перед тем смотревший подлинное счастье в супружеской верности и
любви, не колеблясь, попрал бы и эту любовь, и это счастье, лишь бы
устранить Машко и самому обнять это стройное тело, зацеловать это
кукольное личико, невыразительное и некрасивое по сравнению с лицом его
жены.
Подсмотренное не только потрясло его, оно было невыносимо, и он
подскочив к двери, с силой потянул за звонок: мысль, что звук этот,
нарушив тишину, прервет супружеские ласки, доставила ему неистовую,
мстительную радость. Когда слуга открыл, он велел доложить, а сам
постарался успокоиться и сообразить, что сказать Машко.
Через минуту с удивленным видом вышел Машко.
— Прости за поздний визит, — сказал Поланецкий, — но мне влетело от
жены за отказ тебе, и, зная, что завтра ты рано уезжаешь, я решил вот
уладить это сегодня.
На лице Машко изобразилась тайная радость. Он сразу сообразил, что
столь поздний визит связан с их недавним разговором, но на желаемый исход
не смел еще надеяться.
— Прошу, — сказал он. — Жена еще не спит.
И провел его в ту самую комнату, которую Поланецкий только что видел
через окно. Тереза, сидя на том же диванчике, держала в руках
разрезательный нож и книгу, которую, очевидно, взяла со стола. Ее
неподвижное лицо казалось спокойным, но раскрасневшиеся щеки и влажные
губы словно хранили след недавних поцелуев, а взгляд был затуманен. Кровь
снова вскипела у Поланецкого в жилах, и, несмотря на все старания быть
спокойным, он с такой силой сжал протянутую ему руку, что губы Терезы
дрогнули как от боли.
Дрожь пробежала по его телу, едва он дотронулся до ее руки. В
Терезиной манере подавать руку была томная вялость, и ему невольно
подумалось, что, прояви он смелость и решительность, то мог бы овладеть
ею, не встретив особого сопротивления.
— Представь, — начал между тем Машко, — я тоже получил нагоняй. Ты —
за то, что отказался помочь, а я за то, что обратился за помощью. Жена у
тебя хорошая, но и моя не хуже. Твоя вступилась за меня, моя — за тебя. Я
ей признался, что терплю временные денежные затруднения, а она меня
отругала, зачем от нее скрываю. В юридических тонкостях она, конечно, не
разбирается, но смысл ее слов сводился к тому, что ты вполне прав,
поскольку кредитор должен иметь какое-то обеспечение, и она готова его
предоставить в виде своей ренты и вообще всего имущества... Я как раз
благодарил ее, когда ты пришел. — Он положил руку на плечо Поланецкому. —
Дорогой, твоя жена — замечательная женщина, согласен; я только что имел
возможность в этом убедиться. Но согласись, что и моя ей не уступит.
Неприятности свои я от нее скрываю, но что тут удивительного? Радостью
всегда готов с нею поделиться, а огорчать — зачем же, тем более если это
временные трудности. Знай ты ее, как я, тоже нашел бы это естественным.
Поланецкий был о ней невысокого мнения, несмотря на всю ее
обольстительность, и не считал способной на жертвы.
«Или она в самом деле женщина достойная и я ошибаюсь, — подумал он, —
или Машко настолько ее запутал, что она всерьез считает его положение
прочным, а затруднения — временными». Вслух же сказал, обращаясь к ней:
— Я человек деловой, но за кого вы все-таки меня принимаете, если
думаете, что я могу потребовать в обеспечение ваше имущество? Отказал я
единственно из лени — и мне очень стыдно; отказал, потому что не хотелось
ехать в Варшаву за деньгами. Лето располагает к лени и эгоизму. Но в
общем-то все это сущий пустяк, и кто, как ваш муж, занимается делами,
ежедневно сталкивается с такими осложнениями. Иной раз занимаешь только
потому, что свои деньги в нужный срок не можешь получить.
— Именно это и произошло, — сказал Машко, довольный, что Поланецкий
таким образом представил дело его жене.
— Я в этих вещах ничего не смыслю, этим всегда мама занималась, —
вставила Тереза. — Но я вам очень благодарна.
— Да зачем вообще мне ваше поручительство? — засмеялся Поланецкий. —
Ну, предположим, вы обанкротились, — это чистое допущение, потому что
ничего подобного вам не грозит, — неужели вы думаете, я судиться буду с
вами и лишу вас средств к существованию?
— Нет, не думаю, — отвечала она.
Поланецкий поднес ее руку к губам, но поцелуй этот был настолько не
похож на простой акт вежливости и сопровождался взглядом столь страстным,
что никакие слова не могли бы красноречивей выразить его чувства.
Она и вида не показала, будто о чем-нибудь догадывается, хотя
прекрасно поняла, что этот поцелуй — акт вежливости только для мужа, а для
нее — пылкое признание; поняла, что нравится и привлекает Поланецкого, но
прежде всего — что одержала победу над Марыней, чьей красоте завидовала
еще до замужества, и это чрезвычайно польстило ее самолюбию.
Впрочем, пани Машко давно уже заметила, что Поланецкий к ней
неравнодушен, но, не отличаясь преувеличенной стыдливостью или
щепетильностью, не видела в этом чего-либо предосудительного и обидного
для себя. Напротив, это будило ее любопытство, щекоча нервы и теша
тщеславие. Правда, она чуяла инстинктивно, что человек он необузданный, ни
перед чем не остановится, и при мысли об этом поеживалась, но покуда
ничего такого не происходило, находила в этих опасениях прелесть. И в
своей обычной протяжной манере, будто цедя слова, сказала:
— Мама всегда говорила, что на вас во всем можно положиться.
Прежде манера эта забавляла Поланецкого, теперь же все в ней казалось
привлекательным.
— И вы тоже можете положиться, — отозвался он, не сводя с нее глаз.
— Ну, пока вы тут будете разными заверениями обмениваться, — перебил
Машко шутливо, — пойду к себе, все нужное для нашего дела приготовлю.
Они остались вдвоем. Она была явно смущена и, пытаясь скрыть это,
стала поправлять на лампе абажур.
— Я был бы счастлив удостоиться вашего расположения, — торопливо
начал Поланецкий, подходя к ней. — Я вам очень предан, очень!.. И хотел
бы, чтобы мы с вами были друзьями... Можно рассчитывать на вашу дружбу?
— Да.
— Спасибо.
И, желая завладеть ее рукой — для чего и говорил все это, — протянул
ей свою. Тереза, не решаясь уклониться, подала руку, а он, схватив, стал
осыпать ее жадными поцелуями, не удовольствовавшись одним. Страсть
застлала ему глаза. Еще миг, и он, забывшись совсем, обнял бы и прижал ее
к себе, но в соседней комнате раздался скрип сапог. Первой услыхала его
Тереза.
— Муж, — предупредила она поспешно.
В ту же минуту Машко отворил дверь.
— Прошу. Вели подать чай, — обратился он к жене, — мы сейчас
вернемся.
Дело и правда не затянулось: Поланецкому нужно было всего лишь
заполнить чек, что он и сделал. Но Машко, усадив его, предложил сигару:
ему, видно, хотелось поговорить.
— Вот, опять неприятности валятся, — сказал он. — Выпутаться-то я
выпутаюсь. И не в таких бывал передрягах, но, как говорится, пока солнце
выглянет, роса очи выест, словом, кредит надо получить или другой
какой-нибудь доход найти до окончания суда, — это и там бы помогло.
Поланецкий, еще в возбуждении, нервно покусывал кончик сигары и
вначале слушал невнимательно. Его занимала внезапно пришедшая в голову и
не делавшая ему чести мысль: обанкроться Машко, жена его стала бы
доступнее.
— А ты подумал, что предпринять, если проиграешь дело? — спросил он
напрямик.
— Не проиграю, — ответил Машко.
— В жизни все бывает, ты знаешь это получше других.
— Я и думать об этом не желаю.
— Но тем не менее подумать следует, — заметил Поланецкий не без
злорадства, которого, впрочем, Машко не уловил. — Что ты в таком случае
намерен делать?
— В таком случае придется уехать из Варшавы, — упершись руками в
колени и мрачно уставясь в пол, сказал Машко.
Наступила пауза. Лицо молодого адвоката все больше мрачнело.
— Когда-то, в лучшие мои времена, — сказал он задумчиво, —
познакомился я в Париже с бароном Гиршем. Несколько раз с ним встречались,
как-то даже вместе участвовали в суде чести. И теперь, в минуты отчаяния,
вспоминаю вот о нем, — для вида он отошел от дел, но, по сути-то, у него
их тьма, особенно на Востоке. Я знаю таких, кто, работая на него, целое
состояние нажил, там для каждого необъятное поле деятельности.
— Ты надеешься пристроиться у него?
— Да. Но есть и другой выход: пуля в лоб...
Поланецкий всерьез к его угрозе не отнесся. Но из краткого разговора
с ним выяснил для себя две вещи: первое — несмотря на кажущееся
спокойствие, Машко подумывает о возможной катастрофе; второе — на этот
случай у него приготовлен план, пусть и фантастический.
— За двумя зайцами я никогда не гонялся, это меня и спасало в
жизни, — отогнав невеселые мысли, сказал Машко. — Занят я исключительно
процессом. Этот мерзавец делает все, чтобы уронить меня в общем мнении, но
мне на общественное мнение наплевать, мне важно, что судьи обо мне думают.
Сорвусь я сейчас, это может неблагоприятно отразиться на ходе дела.
Понимаешь? Процесс тогда могут воспринять как отчаянную попытку утопающего
спастись любой ценой. А это не в моих интересах. Поэтому нужно делать вид,
что я крепко стою на ногах. И как это ни печально, но я даже не могу
сейчас позволить себе сократить домашние расходы, жить поскромнее.
Неприятностей у меня выше головы, — кому же это лучше знать, как не тебе,
коли я у тебя одолжаюсь. А не дальше как вчера торговал вот Выбуж, большое
имение под Равой, — все для того, чтобы кредиторам да недругам пыль в
глаза пустить. Скажи, ты старика Завиловского хорошо знаешь?
— Недавно познакомился через Игнация Завиловского.
— Ты ему нравишься, он очень уважает выходцев из шляхты, которые
своим трудом наживают состояние. Я знаю, он сам свои дела ведет, но ведь
старится и подагра у него. Я там посоветовал ему кое-что, и, если он будет
спрашивать, замолви за меня словечко. В карман ему руку запускать я, как
ты понимаешь, не собираюсь, хотя имел бы небольшой доход в качестве его
ходатая, но для меня важнее, чтобы разнеслось: Машко — поверенный этого
миллионщика. А это правда, что он будто бы хочет передать свои познанские
имения Игнацию Завиловскому?
— Так утверждает пани Бронич.
— Значит, вранье; а впрочем, чего в жизни не бывает. Во всяком
случае, молодой Завиловский какое-нибудь приданое за женой возьмет, а в
делах, как все поэты, наверно, ничего не смыслит. Я бы мог ему быть в
будущем полезен.
— Я должен от его лица отклонить твое предложение: делами его обещали
заняться мы с Бигелем.
— Я не в делах его заинтересован, — поморщился Машко, — а в том,
чтобы иметь право сказать: я — поверенный Завиловского. А пока разберутся,
какого Завиловского, кредит мой будет восстановлен.
— Ты знаешь, не в моих привычках вмешиваться в чужие дела, но,
откровенно говоря, для меня жить, рассчитывая только на кредит, было бы
невыносимо.
— Спроси-ка у миллионеров, как они состояние нажили.
— А ты у банкиров спроси, отчего они поразорялись.
— Что со мной будет, покажет будущее.
— Да, конечно, — сказал Поланецкий, вставая.
Машко еще раз поблагодарил за одолжение, и они перешли в комнату, где
ждала их за чаем Тереза.
— Как? Уже кончили? — спросила она.
Поланецкого при виде ее снова бросило в жар. И, вспомнив, как она
перед тем прошептала, точно его сообщница: «Муж!», — он, не обращая
внимания на Машко, ответил:
— С вашим мужем — да. Но с вами — еще нет.
При всей своей невозмутимости Тереза смешалась — дерзость Поланецкого
ее испугала.
— Это как понять? — спросил Машко.
— А так, — сказал Поланецкий, — жена твоя заподозрила, будто я
намерен потребовать ее имущество в обеспечение, и этого я ей не прощу.
В серых невыразительных глазах Терезы отразилось изумление. Ей
понравилась смелость Поланецкого, присутствие духа, с каким он сумел
найтись и выйти из положения. Он показался ей в эту минуту очень красивым
мужчиной, гораздо красивее мужа.
— Извините меня, — сказала она.
— Нет, это вам так не пройдет. Вы еще не знаете, какой я злопамятный.
— Вот уж не поверю, — отвечала она кокетливо, как женщина, сознающая
свою красоту и власть над ним.
Он сел подле нее и, взяв слегка дрожащей рукой чашку, стал помешивать
ложечкой чай. Им овладевало все большее беспокойство. До замужества
называл он ее рыбой, а сейчас чувствовал тепло ее тела под тонким платьем,
и будто искры сыпались на него.
И опять вспомнилось: «Муж!» — и кровь горячей волной прихлынула к
сердцу. Так могла сказать лишь женщина, которая готова на все! Внутренний
голос нашептывал: «Надо только удобного случая дождаться!» И при этой
мысли к необузданной его страсти присоединилась необузданная радость. И он
совсем перестал владеть собой. Стал было искать под столом ногой ее ногу,
но это ему самому показалось слишком уж грубым и вульгарным. «Если вопрос
только в том, чтобы дождаться случая, — сказал он себе, — надо вооружиться
терпением». И его охватывала сладкая дрожь, залог будущих пылких
наслаждений.
А между тем ему приходилось поддерживать совершенно не вязавшийся с
его настроением разговор, стоивший ему немалых усилий, отвечать на вопросы
Машко по поводу планов Завиловского и тому подобное. Наконец он начал
прощаться.
— Забыл вот трость, а по дороге собаки набросились, — обратился он
перед уходом к Машко, — будь добр, одолжи свою.
Насчет собак он придумал: это был предлог хотя бы на минутку остаться
с Терезой наедине. И когда Машко вышел, он быстро подошел к ней.
— Видите, что со мной происходит? — спросил он каким-то сдавленным,
не своим голосом.
Она видела, как он возбужден, видела его горящие глаза, раздувающиеся
ноздри, и ей вдруг стало страшно, а у него все звучало в ушах: «Муж!», и
одна мысль овладела им: будь что будет! И он, кто за минуту перед тем
внушал себе, что надо запастись терпением и подождать, во мгновение ока
все поставил на карту, прошептав:
— Я люблю вас!
Она стояла, потупясь, пораженная, остолбенелая; от этих слов до
измены мужу оставался только шаг, который означал бы новую полосу в ее
жизни. И она отвернулась, словно избегая его взгляда. Наступило молчание;
слышалось только учащенное дыхание Поланецкого. Но в соседне
...Закладка в соц.сетях
