Жанр: Электронное издание
Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. Дневник провинциала в Петербурге
...тий, - с тех пор как
эта эмансипация у нас завелась, жена моя нарочно по деревне гулять ходит - и
что ж бы вы думали? ни одна шельма даже шапки не думает перед нею ломать!
И таким образом мы жили в чаду самых разнообразных страхов. С одной
стороны - опасения, что детей наших переедят свиньи, с другой — грустное
предвидение относительно неломания шапок... Возможно ли же, чтобы при такой
перспективе мы, беззащитные, так сказать, временно лишенные покровительства
законов, могли иметь какие-нибудь другие сны, кроме страшных!
Но этого мало. В одно прекрасное утро нам объявляют, что наш
собственный председатель исчез неведомо куда, но "в сопровождении"...
Признаюсь, это уж окончательно сразило меня! Господи боже мой! Что ж это
будет, если уж начали пропадать председатели! И бог знает, чего-чего не
припомнилось мне по этому случаю. И анекдот о помещике, которого, за
продерзость, приказано было всю жизнь возить по большим дорогам, нигде не
останавливаясь. И слышанный в детстве рассказ о младенце, которого проездом
родители выронили из саней в снег, и только через сутки потом из-под снегу
вырыли. "И что ж бы вы думали! спит мой младенчик самым, то есть, крепким
сном, и как теперича его из-под снегу вырыли, так он сейчас: "мама"!" - Так
оканчивала обыкновенно моя няня рассказ свой об этом происшествии.
В следующую за пропажей председателя ночь я видел свой первый страшный
сон. Сначала мне представлялось, что нашего председателя возят со станции на
станцию и, не выпуская из кибитки, командуют: лошадей! Потом, виделось, что
его обронили в снег... "Любопытно бы знать, - думалось мне, - отроют ли его
и скажет ли он: мама! как тот почтительный младенец, о котором некогда
повествовала моя няня?"
И, таким образом, получив для страшных снов прочную реальную основу, я
с горестью убеждаюсь, что прежние веселые сны не возвратятся ко мне, по
малой мере, до тех пор, пока не возвратится порождавшее их крепостное право.
Но возвратится ли оно?
-----
Итак, я видел сон.
Мне снилось, что я был когда-то откупщиком, нажил миллион и умираю
одинокий в chambres garnies.
Около меня стоит Прокоп и с какою-то хищническою тревогой следит за
последними, предсмертными искажениями моего лица. Он то на меня посмотрит,
то бросит ядовитый взгляд на мою шкатулку. По временам он обращается ко мне
с словами: "Ну, ну! не бойсь! бог не без милости!" Но я, с свойственною
умирающим проницательностью, слышу в его словах нечто совсем другое. Мне
чуется, что Прокоп говорит: уж как ты ни отпрашивайся, а от смерти не
отвертишься! так умирай же, ради Христа, поскорее, не задерживай меня
понапрасну! Одно мгновение мне показалось, что на губах его мелькнула
какая-то подлейшая улыбка, словно он уж заранее меня смаковал, - и ах! как
не понравилась мне эта улыбка!
Наконец я испускаю последний вздох, но не успеваю еще окончательно
потерять сознание, как вижу: шкатулка моя в одно мгновение ока отперта, и
Прокоп торопливо, задыхаясь, вытаскивает из нее мои капиталы...
Я умер.
Читатель! не воображай, что я человек жадный до денег, что я думаю
только о стяжании и что, поэтому, сребролюбивые мечтания даже во сне не дают
мне покоя. Нет; я никогда не принадлежал к числу капиталистов, а тем менее
откупщиков; никогда не задавался мыслью о стяжаниях и присовокуплениях, а,
напротив того, с таким постоянным легкомыслием относился к вопросу "о
производстве и накоплении богатств", что в настоящее время буквально проедаю
последнее свое выкупное свидетельство. Я с гордостью могу сказать, что при
составлении уставной грамоты пожертвовал крестьянам четыре десятины лугу по
мокрому месту и все безнадежные недоимки простил. Когда я покончу с
последним выкупным свидетельством, у меня останется в виду лишь несколько
сот десятин худородной и отчасти болотистой земли при деревне Проплеванной
{Название "Проплеванной" - историческое. Однажды дедушка Матвей Иванович,
будучи еще корнетом, ехал походом с своим однополчанином, тоже корнетом,
Семеном Петровичем Сердюковым. Последний, надо сказать правду, был
довольно-таки прост, и дедушка хорошо знал это обстоятельство. И так как
походом делать было нечего, то хитрый старик, тогда еще, впрочем, полный
надежд юноша, воспользовался простотой своего друга и предложил играть в
плевки (игра, в которой дедушка поистине не знал себе победителя). Развязка
не заставила долго ждать себя: малыми кушами Сердюков проиграл столь
значительную сумму, что должен был предоставить в полную собственность
дедушки свою деревню Сердюковку. Дедушка же, в память о финансовой операции,
с помощью которой он эту Сердюковку приобрел, переименовал ее в
"Проплеванную". Замечательно, что мужики долгое время сердились, когда их
называли "проплеванными", а два раза даже затевали бунт. Но, благодарение
богу, с помощью экзекуций, все улаживалось благополучно. Впрочем, с
объявлением мужицкой воли, мужики опять переименовали деревню в Сердюковку,
но я, в пику, продолжаю называть их "проплеванными". Я делаю это в ущерб
самому себе, потому что в отмщение за мое название они ни за какие деньги не
хотят ни косить мои луга, ни жать мой хлеб; но что же делать? Пусть лучше
хлеб мой остается несжатым и луга нескошенными, но зато я всегда буду высоко
держать мое знамя! (Прим. M. E. Салтыкова-Щедрина.)}, да еще какие-то
надежды... На что надежды - этого я и сам хорошенько не объясню, но что
надежды никогда и ни в каком случае не оставят меня - это несомненно. Все
сдается, что вот-вот совершится какое-то чудо и спасет меня. Например: у
других ничего не уродится, а у меня всего уродится вдесятеро, и я буду
продавать свои произведения по десятерной цене. Или еще: вдруг Волга изменит
течение, повернет левей-левей, и прямо в мое имение! Деревню Проплеванную
при этом, разумеется, разрушит до основания, а мои болота обратит в
богатейшие заливные луга.
Но ежели не личная корысть дала основание моему сну, тем не менее
основание это, до известной степени, все-таки не было чуждо реальности. Дело
в том, что я много лет сряду безвыездно живу в провинции, а мы, провинциалы,
обделываем свои денежные дела просто, а относимся к ним еще проще. Это
совсем не то, что, например, в Петербурге, где ежели кто и ограбит
умирающего родственника, то тотчас же начинает рассчитывать, сколько теперь
у него шансов за получение бубнового туза на спину и сколько против такового
получения. Мы грабим - не стыдясь, а ежели что-нибудь и огорчает нас в
подобных финансовых операциях, то это только неудача. Удалась операция -
исполать тебе, добру молодцу! не удалась - разиня! - Достаточно посетить
наши клубы в дни общих обедов, чтобы получить любопытнейшие по сему предмету
сведения, особливо ежели соседи по бокам люди знающие и словоохотливые.
- Вот этого видите, вон того, черноволосого, что перед обедом так
усердно богу молился, - он у своего собственного сына материнское имение
оттягал! - скажет сосед с правой руки.
- Вот этого видите, вон того, что салфеткой брюхо себе застелил, - он
родной тетке конфект из Москвы привез, а она, поевши их, через два часа богу
душу отдала! - шепчет сосед с левой руки.
- А вон того видите - вон, что рот-то разинул, - он, батюшка, перед
самою эмансипацией всем мужикам вольные дал, да всех их к купцу на фабрику и
закабалил. Сколько деньжищ от купца получил, да мужицкие дома продал, да
скотину, а земля-то вся при нем осталась... Вот ты и смотри, что он рот
разевает, а он операцию-то эту в лучшем виде устроил! - снова нашептывает
сосед с правой руки.
И вдруг - о, удивление! - человек, застилавший брюхо салфеткой, шлет
моему левому соседу стакан шампанского. Разумеется, обмен мыслей.
- Ивану Николаевичу! каково поживаете? каково прижимаете!
- Вы как!
- Вашими молитвами. После обеда пульку составить надо.
- Не вредно.
И действительно, тотчас же после обеда брюхан и мой левый сосед сидят
уже за ералашем и дружелюбнейшим образом козыряют до глубокой ночи. И кто же
знает? если за брюханом есть конфета, то не считается ли за моим левым
соседом целого пирога?
Каким образом создалась эта круговая порука снисходительности - я
объяснить не берусь, но что порука эта была некогда очень крепка - это
подтвердит каждый провинциал. Однажды я был свидетелем оригинальнейшей
сцены, в которой роль героя играл Прокоп. Он обличал (вовсе не думая,
впрочем, ни о каких обличениях) друга своего, Анемподиста Пыркова, в
присвоении не принадлежащего ему имущества.
- Ну, брат, уж нечего тут очки-то вставлять! - ораторствовал Прокоп, -
уж всякому ведь известно, как ты дядю-то мертвого под постель спрятал, а на
место его другого в колпаке под одеяло положил! Чтобы свидетели, значит, под
завещанием подписались, что покойник, дескать, в здравом уме и твердой
памяти... Штукарь ведь ты!
- Me... "финиссе..." {Но... прекратите...} - умолял Пырков, простирая
руки.
- Нечего "финиссе"... или уж по-французски заговорил! Уж что было, то
было... Вон он и на кровати-то за покойника лежал! - вдруг указал Прокоп на
добродушнейшего старичка, который, проходя мимо и увидев, что собралась
порядочная кучка беседующих, остановился и с наивнейшим видом прислушивался
к разговору.
- Пожалуйста, финиссе... прошу! - продолжал умолять Пырков.
- Чего финиссе! Вот выпить с тобой - я готов, да и то чтоб бутылка за
семью печатями была! А других делов иметь не согласен! Потому, ты сейчас:
либо конфект от Эйнема подаришь, либо пирогом с начинкой угостишь! Уж это
верно!
И что ж? через какие-нибудь полчаса и Прокоп и Пырков сидели за одним
столом и дружелюбнейшим образом чокались, что, впрочем, не мешало Прокопу,
от времени до времени, язвить:
- А уж что ты тогда покойника под постель спрятал - это, брат, верно!
В другой раз, за обедом у одного из почетнейших лиц города, я услышал
от соседа следующий наивный рассказ о двоеженстве нашего амфитриона.
- Служили они, знаете, в Польше-с... ну, молоды-с... полечки там,
паненочки... сейчас руку и сердце-с. Вот только, женившись, и спохватились
они, что дурно это сделали. Приданого за паненочкой - обтрепанный хвост-с, а
родители у них престрогие-с. Вот и говорят они своей коханой-с: я, говорит,
душенька, к старикам съезжу, а ты, говорит, после приедешь, как я подготовлю
их. Сказано - сделано-с. Приезжают это в наши Палестины, а тем временем
родители-то уж вдову для них приготовили. Двенадцать тысяч душ-с.
Задумались-с. Однако, как увидели, что от ихней теперича решительности все
будущее счастие в зависимости состоит, довольно-таки твердо выговорили:
согласен-с. А потом, не говоря худого слова, веселым пирком да за
свадебку-с. Пошли тут пиры да банкеты; они было в Варшаву, для устройства
служебных дел, - куда тебе! Наша вдовушка так во вкус вошла, что и слышать
ничего не хочет-с! Только проходит три месяца, четыре-с, получают наш Петр
Иваныч из Варшавы письмо за письмом-с! А, наконец, и решительное-с. "Не
знаю, говорит, что и подумать, коханый мой Петрусь (это она попольски его
Петрусем называла), я же без тебя не могу жить, а потому и выезжаю
завтрашнего числа к тебе". Ну-с, и в другое время неприятно, знаете, этакую
конфету получить, а у них, кроме того, еще бал на другой день в подгородном
имении на всю губернию назначен-с. Вот и открылись они Кузьме Тихонычу - вон
они, с большими-то усами, по правую руку от них сидят, - так и так, говорят,
устрой! И что же-с! на другой день идет это бал, кадрели, вальсы, все как
следует, - вдруг входит Кузьма Тихоныч, подходит к хозяину и только, знаете,
шепнул на ушко: алле! И представьте себе, никто даже не заметил, как они с
Кузьмой Тихонычем в Незнамовку съездили (почтовая станция так называется,
верстах в четырех от их имения), как там свое дело сделали и обратно оттуда
приехали. И такой это приятный бал был, что долгое время вся губерния о нем
говорила! А паненочки с тех пор и след простыл. Сказывали, будто в
Незнамовке стакан воды выпила-с. Так вот, сударь, какие в старину люди-то
живали! Этакое, можно сказать, особливой важности дело сделалось, а они хоть
бы вид подали!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Таким образом, реальность моих сновидений не может подлежать сомнению.
Если я сам лично и никого не обокрал, а тем менее лишил жизни, то, во всяком
случае, имею полное основание сказать: я там был, мед-пиво пил, по усам
текло... а черт его знает, может быть, и в рот попало!
Итак, продолжаю.
Я умер, но так как смерть моя произошла только во сне, то само собою
разумеется, что я мог продолжать видеть и все то, что случилось после смерти
моей.
Прокоп мигом очистил мою шкатулку. Там было пропасть всякого рода
ценных бумаг на предъявителя, но он оставил только две акции
Рыбинско-Бологовской железной дороги, да и то лишь для того, чтобы не могли
сказать, что дворянина одной с ним губернии (очень он на этот счет
щекотлив!) не на что было похоронить. Все остальное запихал он в свои
карманы и даже за голенищи сапогов.
Потом Прокоп посетил мой чемодан, и так как нельзя было взять вещей
очень громоздких, то украл (кажется, я вправе употребить это выражение?) два
батистовых носовых платка. Затем он вскрыл мой дорожный несессер и украл
оттуда чайную серебряную ложку.
Исполнивши все это, Прокоп остановился посреди комнаты и некоторое
время осовелыми глазами озирался кругом, как бы нечто обдумывая. Но я - я
совершенно ясно видел, что у него в голове уже зреет защитительная речь. "Я
не украл, - говорил он себе, - я только устранил билеты из места их прежнего
нахождения!" Очевидно, он уже заразился петербургским воздухом; он воровал
без провинциальной непосредственности, а рассчитывая наперед, какие могут
быть у него шансы для оправдания.
Затем он отер украденным платком лицо, позвал номерного... и заплакал!!
Это были до такой степени настоящие слезы, что мне сделалось жутко.
Видя, как они текут по его лоснящимся щекам, я чувствовал, что умираю все
больше и больше. Казалось, я погружаюсь в какую-то бездонную тьму, в которой
не может быть речи ни об улике, ни об отмщении. Здесь не было достаточной
устойчивости даже для того, чтобы задержать след какого бы то ни было
действия. Забвение - и далее ничего...
Но я ошибался. Мой мститель или, лучше сказать, мститель моих законных
наследников был налицо.
То был номерной Гаврило. Очевидно, он наблюдал в какую-нибудь щель и
имел настолько верное понятие насчет ценности Прокоповых слез, что, когда
Прокоп, всхлипывая и указывая на мое бездыханное тело, сказал: "Вот, брат
Гаврилушко (прежде он никогда не называл его иначе, как Гаврюшкой),
единственный друг был на земле - и тот помер!" - то Гаврило до такой степени
иронически взглянул на него, что Прокоп сразу все понял.
Тогда произошел между ними разговор, который неизгладимо напечатлелся в
бессмертной душе моей.
- Видел?
- Смотрел-с.
- Однако, брат, ты шельма!
- По нашей части, сударь, без того нельзя-с.
- Вот тебе три серебра!
Прокоп протянул зеленую кредитку; но Гаврило стоял с заложенными за
спину руками и не прикасался к подачке.
- Что ж не берешь?
- Как возможно-с!
- Рожна, что ли, тебе нужно? Ну, сказывай!
- А вот как-с. Тысячу рублей деньгами, да из платья, да из белья - это
чтобы сейчас. А впоследствии, по смерть мою, чтобы кормить-поить, жалованья
десять рублей в месяц... вина ведро-с.
- Да ты очумел?
- Это как вам угодно-с. Угодно - сейчас можно людей скричать-с!
- Стой! мы вот как сделаем. Денег тебе сейчас - сто рублей...
- Никак невозможно-с.
- Да ты слушай! Денег сейчас тебе сто... ну, двести рублей. Да слушай
же, братец, не торопись. Денег сейчас тебе... ну, триста рублей. Потом увезу
я тебя к себе в деревню и сделаю над всеми моими имениями вроде как
обер-мажордомом... понимаешь?
- А какое будет в деревне положение?
- Жалованья - пятнадцать рублей в месяц. Одежда, пища, вино - это само
собой.
Гаврило, однако ж, мялся.
- Сумнительно, сударь, - наконец произнес он, - как бы после обиды от
вас не было. Многие вот так-то обещают, а после, гляди, свидетелев-то на тот
свет угодить норовят.
Но я уже видел, что колебания Гаврилы не могут быть продолжительны.
Действительно, Прокоп набавил всего полтину в месяц - и торг был заключен.
Тут же Прокоп вынул из кармана триста рублей, затем вытащил из чемодана две
рубашки, все носовые платки, новый сюртук (я только что сделал его у
Тедески) и вручил добычу Гаврюшке.
Никогда я так ясно не ощущал, что душа моя бессмертна, и в то же время
никогда с такою определенностью не сознавал, до какой степени может быть
беспомощною, бессильною моя бессмертная душа!
Я мог реять в эмпиреях, мог с быстротой молнии перелетать через
громаднейшие пространства, мот все видеть, все слышать, мог страдать и
негодовать, но не мог одного: не мог воспрепятствовать грабежу моих
наследственных и благоприобретенных капиталов.
Через час в моем номере уже ходили взад и вперед какие-то неизвестные
личности (из них только одна была мне знакома - это поручик Хватов), которые
описывали, опечатывали, составляли протоколы, одним словом, принимали так
называемые охранительные меры. И никто из них не удивился, что в моей
шкатулке оказалось всего-навсего две акции Рыбинско-Бологовской железной
дороги да старинная копеечка, которою когда-то благословила дедушку Матвея
Иваныча какая-то нищенка. Никому не показалось странным, что у меня нет ни
одного носового платка. Никому не пришло в голову поинтересоваться, отчего у
Прокопа так безобразно оттопырились карманы пиджака. Пришли, понюхали - и
ушли. Один Хватов на мгновение как бы удивился.
- Скажите на милость! - воскликнул он, обращаясь к Прокопу, - я ведь,
признаться, воображал, что они миллионщики!
- Ну да, держи карман - миллионщики! В прежнее время- это точно: и из
помещиков миллионщики бывали! а с тех пор как прошла над нами эта сипация -
всем нам одна цена: грош! Конечно, вот кабы дали на концессии разжиться- ну
тогда слова нет; да и тут подлец Мерзавский надул!
- Тсс...
- Уж так были бедны! так бедны! - лгал, в свою очередь, и Гаврюшка, -
как только дотянули! Третьего дня подходят, это, ко мне: Гаврилушка,
говорят, дай на два дня три целковых!
Издержки по погребению моего тела принял Прокоп на свой счет и, надо
отдать ему справедливость, устроил похороны очень прилично. Прекраснейшие
дроги, шесть попов, хор певчих и целый взвод факельщиков, а сзади
громаднейший кортеж, в котором приняли участие все находящиеся в Петербурге
налицо кадыки. На могиле моей один из кадыков начал говорить, что душа
бессмертна, но зарыдал и не кончил. Видя это, отец протоиерей поспешил на
выручку.
- Достославный болярин! - произнес он, обращаясь к моему гробу, - не
будем много глаголати, но скажем кратко. Что означает сие торжество? сие
торжество прискорбное, ибо оно означает, что душа твоя оставила нас, друзей
и присных твоих! но сие торжество и радостное, ибо отколе бежала душа твоя и
куда воспарила! Она бежала от прогорькия сей юдоли и воспарила в высоты!
Днесь вкушает она от трапезы благоуготованной и благоучрежденной! Вкушай же,
душе! вкушай пищу благопотребную, вкушай вечно! Мы же, воспоминая о тебе,
друже наш, да не постыдимся!
Эти слова были сигналом к, отъезду кортежа в ближайшую кухмистерскую,
где Прокоп заказал погребальный обед. Ели: щи, приготовленные кухаркой
Карнеевой, московских поросят с кашей, осетрину по-русски, жареную телятину
и ледник (мороженое). И я имел удовольствие видеть, как во щи капали
Прокоповы слезы и нимало не портили их.
По-настоящему на этом месте мне следовало проснуться. Умер, ограблен,
погребен - чего ждать еще более? Но после продолжительного пьянственного
бдения организм мой требовал не менее же продолжительного освежения сном, а
потому сновидения следовали за сновидениями, не прерываясь. И при этом с
замечательным упорством продолжали разработывать раз начатую тему
ограбления.
Душа моя не могла долее выдерживать зрелища Прокоповой безнаказанности
и воспарила. А однажды воспаривши, мой дух совершенно естественно очутился в
господской усадьбе при деревне Проплеванной.
На этот раз, впрочем, сонная фантазия не представила мне никаких
преувеличений. Перед умственным взором моим действительно стояла моя
собственная усадьба, с потемневшими от дождя стенами, с составленными из
кусочков стекла окнами, с проржавевшею крышей, с завалившеюся оранжереей, с
занесенными снегом в саду дорожками, одним словом, со всеми признаками
несомненной опальности, в которую ввергла ее так называемая "катастрофа".
Зимний вечер близится к концу; в окнах усадьбы там и сям мелькает свет.
Я незримо пробираюсь в дом и застаю моих присных в гостиной. Тут и сестрица
Машенька, и сестрица Дашенька, и племянницы Фофочка и Лелечка. Они сидят с
работой в руках и при трепетном свете сальной свечи рассуждают, что было бы,
кабы, да как бы оно сделалось, если бы...
При жизни сестрицы меня ненавидели и в то же время любили. Как было им
не ненавидеть меня! Я был богат, они - бедны! И чем быстрее я обогащался,
тем быстрее росла моя холодность к ним. Сколько раз они умоляли меня
(разумеется, каждая с глазу на глаз и по секрету от другой) дозволить им
"походить" за мной, а ежели не им, то вот хоть Фофочке или Лелечке. И я
всякий раз с беспримерною в семейных летописях черствостью отказывался. Мало
того: я не просто отказывался, но и язвил при этом. Еще недавно, перед самым
отъездом моим в последний раз в Петербург, Дарья Ивановна, несмотря на
распутицу, прискакала ко мне из Ветлуги и уговаривала довериться ей.
- Не ровен час, братец, - говорила она, - и занеможется вам, и другое
что случится - все лучше, как родной человек подле! Принять, подать...
- Вот, сестра Марья тоже просится...
Я сказал это нарочно, ибо знал, что одно упоминовение имени сестрицы
Машеньки выведет сестрицу Дашеньку из себя. И действительно, Дарья Ивановна
немедленно понеслась на всех парусах. Уж лучше первого встречного наемника,
чем Марью Ивановну. Разбойник с большой дороги - и у того сердце мягче,
добрее, нежели у Марьи Ивановны. Марья Ивановна! да разве не ясно, как
дважды два - четыре, что она способна насыпать яду, задушить подушками,
зарубить топором!
- Разве примеры-то эти, братец, не бывали?!
Тем не менее я остался глух ко всем просьбам и предложениям и зато имел
удовольствие видеть, какая глубокая ненависть блестела в глазах обеих
сестриц, когда они прощались со мной, отправляясь обратно в Ветлугу.
Но в то же время они не могли и не любить меня. Кошка усматривает вдали
кусок сала, и так как опыт прошлых дней доказывает, что этого куска ей не
видать, как своих ушей, то она естественным образом начинает ненавидеть его.
Но, увы! мотив этой ненависти фальшивый. Не сало она ненавидит, а судьбу,
разлучающую ее с ним. Напрасно старается она забыть о сале, напрасно
отворачивается от него, начинает замывать лапкой мордочку, ловить зубами
блох и проч. Сало такая вещь, не любить которую невозможно. И вот она
принимается любить его. Любить - и в то же время ненавидеть...
А разве я не был именно таким куском сала для моих сестриц?
Они до того любили меня, что ради меня даже друг друга возненавидели.
Не существовало на свете той клеветы, того подозрения, о которых не было бы
заявлено в наших интимных семейных беседах. И Фофочка и Лелечка - все
переплелось, перепуталось в этой бесконечной сети любвей и ненавистен,
которую нерукотворно сплела семейная связь. "И лег и встал", "походя
ворует", "грабит", "добро из дому тащит" - таков был созданный временем
семейный наш лексикон, и ежели этот бессмысленный винегрет всевозможных
противоречий, уверток и оговорок мог казаться для постороннего человека
забавным, то жить в нем, играть в нем деятельную роль - было просто
нестерпимо.
- И что вы грызетесь! - говорил я им иногда под добрую руку, - каждой
из вас по двугривенному дать - за глаза довольно, а вы вот думаете миллион
после меня найти и добром поделить не хотите: все как бы одной захапать!
- Это не я, братец, это сестрица Даша! Это она завистлива; а мне что! Я
и своим предовольна-довольна! - оправдывалась сестрица Марья Ивановна.
- Это не я, братец, это сестрица Маша! мне что! Это она завистлива, а я
и своим предовольна-довольна! - в свою очередь, оправдывалась сестрица Дарья
Ивановна.
И таким образом, в взаимных поклепах шло время, покуда мои миллионы не
очутились в руках Прокопа.
Итак, сестрицы сидели в гостиной усадьбы Проплеванной и толковали.
Взаимное горе соединило их, но поводы для взаимной ненависти чувствовались
еще живее. Для каждой каждая представлялась единственною причиной обманутых
надежд и случившегося разорения. Если бы не
...Закладка в соц.сетях
