Жанр: Электронное издание
Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. Дневник провинциала в Петербурге
...ение не противоречило идеям современного человеколюбия,
необходимо, чтобы оно имело характер преимущественно нравственный.
Ежели я человека, посредством искусно комбинированной системы
воспрещений и сокрытий, отвлеку от предметов, кои могут излишне пленять его
любознательность или давать его мысли несвоевременный полет, то этим я уже
довольно много сделаю. Но "довольно много" еще не значит "все". Человек,
лишенный средств питать свой ум, впадет в дремотное состояние - но и только.
Самая дремота его будет ненадежная и, при первом нечаянном послаблении
системы сокрытий, превратится в бдение тем более опасное, что, благодаря
временному оглушению, последовало сбережение и накопление умственных сил.
Необходимо, чтобы дремотное состояние было не токмо вынужденное, но
имело характер деятельный и искренний.
Если, например, приучить молодых людей к чтению сонников, или к
ежедневному рассмотрению девицы Гандон (сам не видел, но из газет очень
довольно знаю), или же, наконец, занять их исключительно вытверживанием
азбуки в том первоначальном виде, в каком оную изобрел Таут, то умы их будут
дремотствовать, но дремотствовать деятельно.
Предавшись чтению сонников, молодые люди будут ожидать от сего
исполнения желаний. Одолев Таутову азбуку, они преисполнятся сладкой
уверенности, что назначение человеческой жизни ими совершено сполна. О
девице Гандон - уже не говорю. Во всех сих упражнениях, очевидно, будет
участвовать страсть, но страсть спасительная, имеющая в предмете отличаться
в изучении сюжетов безопасных и малополезных, как, например, эфиопского
языка. И таким образом получится поколение дремотствующее, но бодрое и не
только не препятствующее знакам препинания, но деятельно на постановку их
согласное.
При таковом согласии реформы примут течение постепенное и вполне
правильное. При наступлении благоприятного времени, начальство, конечно, и
без сторонних побуждений, издаст потребную по обстоятельствам реформу, но
оная уже будет встречена без сомнения, ибо всякому будет известно, что вслед
за тем последуют года, кои имеют быть употреблены на то, чтобы ставить той
реформе знаки препинания. Что, кроме системы нравственного оглушения, может
дать такой, превышающий всякие ожидания, результат?
Будучи вынужден, по неприятностям, оставить службу и проживая в своей
чухломской усадьбе, я имел возможность много о сем предмете рассуждать и
даже меняться мыслями с некоторыми уважаемыми соседями, и все мы пришли к
заключению: Токевиль прав.
Законов издавать - права не имею; но преподать нечто к изданию таковых
- могу.
С горестью покинул службу; с радостью вновь возвратился бы в лоно оной;
но удостоюсь ли сего по трудным и превратным нынешним обстоятельствам -
настоящим образом предсказать не могу.
Но ежели бы сей мой прожект оказался почему-либо неудобным - могу
написать другой, более удобный".
Бывший штатный смотритель чухломских училищ
титулярный советник Иван Филоверитов.
"P. S. Многие из сверстников моих давно уже архиереями; я же вынужден
взяться за плуг. А у нас, в Чухломе, и овес никогда более как сам-третей не
родится!!"
-----
Я был унижен, оскорблен, раздражен...
Вот, думалось мне, ни образования, ни привычки мыслить, ни даже уменья
обращаться с человеческою речью - ничего у этого человека нет, а между тем
какую ужасную, ехидную мерзость он соорудил! И как свободно, естественно
созрела она в его голове! Ни разу не почувствовал он потребности проверить
себя, или посоветоваться с своею совестью, или, наконец, хоть из чувства
приличия, сослаться на какие-нибудь факты. Нет; он имел в виду только одно:
что ему предстоит сочинить пакость и что измышление его, яко пакостное,
непременно найдет себе прозелитов.
Выскажи он мысль сколько-нибудь человеческую - его засмеют, назовут
блаженненьким, не дадут проходу. Но он явился не с проектом о признании в
человеке человеческого образа (это был бы не проект, а опасное мечтание), а
с проектом о превращении человеческих голов в стенобитные машины - и нет
хвалы, которою не считалось бы возможным наградить эту гнилую отрыжку старой
канцелярской каверзы, не нашедшей себе ограничения ни в совести, ни в
знании.
Филоверитов стоял передо мной, как живой. Длинный, змееобразный, он
взвивался, складывался пополам, ползал. Голос у него был детский, плачущий,
на глазах дрожали слезы крокодила. И он так вкрадчиво смотрел на меня этими
глазами, как будто говорил: а хочешь, мой друг, я засажу тебя за эфиопские
спряжения?
А что, если в саамом деле мне ничего отныне не дадут читать, кроме
сонников? Что, если ко мне приставят педагога, который неупустительно начнет
оболванивать меня по части памятников эфиопской письменности?
Нет! надобно все это забыть!
Но как забыть - вот вопрос! Куда бежать, где скрыться от _его_
вездесущия! На улице, в трактире, в клубе, в гостиной - _оно_ везде или
предшествует вам, или бежит по пятам. Везде _оно_ гласит: уничтожить,
вычеркнуть, запретить!
Корнет Толстолобое скользнул по поверхности; чухломец Филоверитов -
прямо пронизал взором вглубь. В проекте Толстолобова чересчур много блеску;
он обращает слишком мало внимания на человеческую жизнь, он слишком охотно
ею жертвует. Шутка сказать! населить поморье Ледовитого океана людьми,
оказавшимися, по испытании, неблагонадежными! Это, наконец, даже
непрактично! Напротив того, Филоверитов прост и скромен до крайности; он
смотрит на человеческую жизнь как на драгоценнейший дар творца и потому
говорит: живи, но пребудь навсегда дураком! Не блестяще... но как практично!
Но ежели нельзя забыть об этих прожектах, то, во всяком случае, надобно
их сжечь!
Я схватил всю кипу и с каким-то диким ожесточением бросил ее в камин. С
наслаждением следил я, как сначала повалил из-под кипы густой, черный дым;
как отдельные листы постепенно свертывались, коробились и бурели; как ОГОНБ,
долгое время не будучи в состоянии осилить брошенную в него массу бумаги,
только лизал ее края; как, наконец, он вдруг прорвался сквозь самый центр
массы и разом обхватил ее.
О, ужас! все проекты, один за другим, горели и уничтожались, но один
оставался нетленным!
Напрасно огонь напрягал свои усилия, напрасно я сам, вооружившись
щипцами, пихал бумагу в самую глубь камина; лист лежал чистый, невредимый,
безмятежный, точь-в-точь как лежал он за пять минут перед тем у меня на
письменном столе!
Очевидно, тут было какое-то указание, которому я, скрепя сердце, должен
был повиноваться...
-----
Я прочитал следующее:
О переформировании де сиянс академии
"С юных лет получил я сомнение в пользе наук, а затем, постепенно
произрастая, все более и более в том сомнении утверждался, так что ныне,
находясь в чине подполковника и с 1807 года в отставке, даже не за сомнение,
а уже за верное для себя оное почитаю.
Вращаясь между людьми всякого звания, я всегда примечал, что лишь те из
них вполне благополучны, кои держат себя в довольном от наук расстоянии.
Беспечная веселость лица, любезная простота нравов и иройство в телесных
упражнениях - вот качества, отличающие истинного сына природы. Обладая сим
неоцененным сокровищем, простодушный поселянин смело может считать свой
жребий более счастливым, нежели даже вельможа, отягченный добычей и
преступлениями. Причина же сему явная та: не зная наук, поселянин о многом
не догадывается, а многого и совсем не разумеет. Напротив того, вельможа
всего допытывается, но, не всегда будучи рассудительным, зачастую попадает
совсем не в тот пункт, куда метить надлежит. И, вследствие того, приходит в
меланхолию, а со временем и в истощение сил.
Посему, самым лучшим средством достигнуть благополучия почиталось бы
совсем покинуть науки, но как, по настоящему развращению нравов, уже
повсеместно за истину принято, что без наук прожить невозможно, то и нам
приходится с сею мыслию примириться, дабы, в противном случае, в военных
наших предприятиях какого ущерба не претерпеть. Как ни велико, впрочем, сие
горе, но и оное можно малым сделать, ежели при сем, смотря по обширности и
величию нашего отечества, соблюдено будет:
_Первое_, чтобы науки наши против всех прочих были превосходнее;
и _второе_, чтобы оные подлинно распространяли свет, а не тьму.
Но здесь представляется весьма щекотливый вопрос: как сего достигнуть?
На сие отвечаю кратко: посредством заведения таких учреждений, которые
имели бы в предмете не распространение наук, но тщательное оных
рассмотрение.
Казалось бы, что с сею именно целью учреждена в С.-Петербурге известная
де сиянс академия, но ежели и была такова цель ее учреждения, то сколь много
она от оной отдалилась!
Вместо того чтобы рассматривать науки, академия де сиянс отчасти
распространяла их, отчасти же пребывала к ним равнодушною!
Причина такового упущения двоякая:
_Во-первых_, члены де сиянс академии, будучи в большей части из немцев,
почитают для себя рассмотрение наук за нестерпимое и несносное.
_Во-вторых_, при обширных пространствах, занимаемых нашим отечеством,
члены де сиянс академии не в силах уследить за возникающими в уездах и
волостях науками, а равным образом, не имея никаких начальственных отношений
к капитанисправникам, не могут и сих последних уполномочить на то.
Очевидно, что пока сии две причины не будут устранены, дело останется
все в прежнем положении!
А что положение сие нестерпимо, в том свидетельствуют три вещи:
1) В каждом селении заведен кабак, а в некоторых по два и по три.
2) На днях в Хвалынской губернии, как свидетельствует газета
"Гражданин", одна дочь оставила одного отца, дабы беспрепятственнее
предаться наукам.
и 3) На днях, при моих глазах, дочь одного почтенного генерала резала
лягушку и надеялась получить от сего результат.
Все таковые факты внушили мне особливую некоторую мысль, развитие
которой яснее выражается из следующих пунктов.
1. Цель учреждения, академий
В столичном городе С.-Петербурге учреждается особливая центральная де
сиянс академия, назначением которой будет рассмотрение наук, но отнюдь не
распространение оных {О составе и занятиях сей центральной академии
умалчиваю, предоставляя устройство сего вышнему начальству. Скажу только,
что заведение сие должно быть обширное. [Примечание составителя проекта.]}.
С тою же целью, повсеместно, по мере возникновения наук, учреждаются
отделения центральной де сиянс академии, а так как ныне едва ли можно
встретить даже один уезд, где бы хотя о причинах частых градобитий не
рассуждали, то надо прямо сказать, что отделения сии или, лучше сказать,
малые сии де сиянс академии разом во всех уездах без исключения объявятся.
Академиям сим, для большего удобства в предстоящих им действиях, прежде
всего поставлено будет в обязанность определить:
2. Что такое в науках свет?
Мнения по сему предмету разделяются на правильные и неправильные, а в
числе последних есть даже много таких, кои, по всей справедливости, могут
считаться дерзкими.
Дабы предотвратить в столь важном предмете всякие разногласия, всего
натуральнее было бы постановить, что только те науки распространяют свет,
кои способствуют выполнению начальственных предписаний. Во-первых, правило
сие вполне согласуется с показаниями сведущих людей и, во-вторых,
установляет в жизни вполне твердый и надежный опорный пункт, с
опубликованием которого всякий, кто, по малодушию или из хвастовства,
вздумал бы против оного преступить, не может уже сослаться на то, что он не
был о том предупрежден.
3. Какие люди для рассмотрения наук наиболее пригодны суть?
Люди свежие и притом опытные.
Как сказано выше, главная задача, которую науки должны преимущественно
иметь в виду, - есть научение, каким образом в исполнении начальственных
предписаний быть исправным надлежит. Таков фундамент. Но дабы в совершенстве
таковой постигнуть, нет надобности в обременительных или прихотливых
познаниях, а требуется лишь свежее сердце и не вполне поврежденный ум. Все
сие, в свежем человеке, не токмо налицо имеется, но даже и
преизбыточествует.
Посему, как в президенты де сиянс академий, так и в члены оных надлежит
избирать благонадежных и вполне свежих людей из местных помещиков, кои в
юности в кадетских корпусах образование получили, но от времени все
позабыли.
_Примечание_. Президентом следует избирать человека, хотя и преклонных
лет, но лишь бы здравый ум был.
4. Что от сего произойти может?
Следующее:
Прежде нежели свежий человек приступит к рассмотрению наук, он
постарается припомнить, в каком виде преподавались оные ему в кадетском
корпусе. Убедившись затем, что в его время науки имели вид краткий, он,
конечно, оком несколько изумленным взглянет на бесчисленные томы, кои после
того произошли. Во-первых, увидит он, что хрестоматии появились новые и
притом такие, в коих заключаются зачатки революции. Во-вторых, что появилось
множество наук, о коих в кадетских корпусах даже в упоминовении не бывало (в
особенности одна из них вредная и, как распространительница бездельных
мыслей, весьма даже пагубная, называемая "Психологией"). Третие, наконец,
что партикулярные люди о таких материях явно размышляют, о которых в прежнее
время даже генералам не всегда размышлять дозволялось.
В виду сего, как он поступит?
Не знаю, как другие, но я поступил бы прямо и откровенно, то есть
сказал бы: все сие навсегда прекратить!
А кто же, кроме вполне свежего человека, может таким образом поступить?
5. О пределах власти де сиянс академий
Пределы власти де сиянс академий надлежит сколь возможно
распространить.
Везде, где присутствуют науки, должны оказывать свою власть и де сиянс
академии. А как в науках главнейшую важность составляют не столько самые
науки, сколько действие, ими на партикулярных людей производимое, то из сего
прямо явствует, что ни один обыватель не должен мнить себя от ведомства де
сиянс академии свободным. Следственно, чем менее ясны будут границы сего
ведомства, тем лучше, ибо нет ничего для начальника обременительнее, как
ежели он видит, что пламенности его положены пределы.
6. О правах и обязанностях президентов де сиянс академий
Президенты де сиянс академий имеют следующие права:
1) Некоторые науки временно прекращать, а ежели не заметит раскаяния,
то отменять навсегда.
2) В остальных науках вредное направление переменять на полезное.
3) Призывать сочинителей наук и требовать, чтобы давали ответы по сущей
совести.
4) Ежели даны будут ответы сомнительные, то приступать к испытанию.
5) Прилежно испытывать обывателей, не заражены ли, и в случае открытия
таковых, отсылать, для продолжения наук, в отдаленные и малонаселенные
города.
и 6) Вообще распоряжаться так, как бы в комнате заседаний де сиянс
академии никого, кроме их, президентов, не было.
Обязанности же президентов таковы:
1) Действовать без послабления.
и 2) От времени до времени требовать от обывателей представления
сочинений на тему: "О средствах к совершенному наук упразднению, с таким
притом расчетом, чтобы от сего государству ущерба не произошло и чтобы оное,
и по упразднении наук, соседей своих в страхе содержало, а от оных почитаемо
было, яко всех просвещением превзошедшее".
7. Об орудиях власти президента
Ближайшие орудия президента суть члены де сиянс академии.
Права их следующие:
1) Они с почтительностью выслушивают приказания президента, хотя бы
оные и не ответствовали их желаниям.
2) По требованию президента являются к нему в мундирах во всякое время
дня и ночи.
3) При входе президента встают с мест стремительно и шумно и стоят до
тех пор, пока не будет разрешено принять сидячее положение. Тогда
стремительно же садятся, ибо время начать рассмотрение.
4) Ссор меж собой не имеют.
5) В домашних своих делах действуют по личному усмотрению, причем не
возбраняется, однако ж, в щекотливых случаях обращаться к президенту за
разъяснениями.
6) Наружность имеют приличную, а в одежде соблюдают опрятность.
7) Науки рассматривают не ослабляючи, но не чиня по замеченным
упущениям исполнения, обо всем доносят президенту.
8) Впрочем, голоса не имеют.
После того, в качестве орудий же, следуют чины канцелярии, кои
пребывают в непрерывном писании. Права сих чинов таковы:
1) Они являются к президенту по звонку.
2) Рассматривать науки обязанности не имеют, но, услышав нечто от
посторонних людей, секретно доводят о том до сведения президента.
3) Бумаги пишут по очереди; написав одну, записывают оную в регистр,
кладут в пакет и, запечатав, отдают курьеру для вручения; после того
зачинают писать следующую бумагу и так далее, до тех пор, пока не испишут
всего.
4) Голоса не токмо не имеют, но даже рта разинуть не смеют.
и 5) Относительно почтительности, одежды и прочего поступают с такою же
пунктуальностию, как и члены.
Кроме сего, в распоряжении президента должна быть исправная команда
курьеров.
8. О прочем
Что касается прочего, то оное объявится тогда, когда де сиянс академии,
в новом своем виде, по всему лицу российския державы действие возымеют.
Теперь же присовокупляю, что ежели потребуется от меня мнение насчет
мундиров или столовых денег, то я во всякое время дать оное готов".
Отставной подполковник Дементий Сдаточный.
-----
Я прочитал до конца, но что после этого было - не помню. Знаю, что
сначала я ехал на тройке, потом сидел где-то на вышке (кажется, в трактире,
в Третьем Парголове), и угощал проезжих маймистов водкой. Сколько времени
продолжалась эта история: день, месяц или год, - ничего неизвестно. Известно
только то, что забыть я все-таки не мог.
IV
Не знаю, как долго я после того спал, но, должно быть, времени прошло
не мало, потому что я видел во сне целый роман.
Но, прежде всего, я должен сказать несколько слов о сновидениях вообще.
В этом отношении жизнь моя резко разделяется на две совершенно отличные
друг от друга половины: до упразднения крепостного права и после упразднения
оного.
Клянусь, я не крепостник; клянусь, что еще в молодости, предаваясь
беседам о святом искусстве в трактире "Британия", я никогда не мог без
угрызения совести вспомнить, что все эти пунши, глинтвейны и лампопо,
которыми мы, питомцы нашей aima mater {матери-кормилицы.}, услаждали себя, -
все это приготовлено руками рабов; что сапоги мои вычищены рабом и что когда
я, веселый, возвращаюсь из "Британии" домой, то и спать меня укладывает -
раб!.. Я уж тогда сознавал, насколько было бы лучше, чище, благороднее и
целесообразнее, если б лампопо для меня приготовляли, сапоги мои чистили,
помои мои выносили не рабы, а такие же свободные люди, как я сам. А многие
ли в то время сознавали это?! Я даже написал одну повесть (я помню, она
называлась "Маланьей"), в которой самыми негодующими красками изобразил
безвыходное положение русского крепостного человека, и хотя, по тогдашнему
строгому времени, цензура не пропустила этой повести, но я до сих пор не
могу позабыть (многие даже называют меня за это злопамятным), что я автор
ненапечатанной повести "Маланья". И когда Прокоп или кто-нибудь другой из
"наших" начинают хвастаться передо мною своими эмансипаторскими и
реформаторскими подвигами, то я всегда очень деликатно даю почувствовать им,
что теперь, когда все вообще хвастаются без труда, ничего не стоит, конечно,
прикинуть два-три словечка себе в похвалу, но было время...
- Вот когда я свою "Маланью" писал, вот тогда бы попробовали вы
похвастаться, господа!
Так говорю я в упор хвастуну Прокопу, и этого напоминания совершенно
достаточно, чтобы заставить его понизить тон. Ибо как он ни мало развит, но
все-таки понимает, что написать "Маланью" в такое время, когда даже в
альбомы девицам ничего другого не писали, кроме:
О Росс! о род непобедимый!
О твердокаменная грудь! -
дело далеко не шуточное...
Тем не менее я должен сознаться, что, при всей моей ненависти к
крепостному праву, сны у меня в то время были самые веселые. Либо едешь в
гости, либо сидишь в гостях, либо из гостей едешь с сладкою надеждой, что в
непродолжительном времени опять в гости ехать надо. Ничего огорчительного,
ничего такого, что имело бы прямое отношение к "Маланье" или к бунтовским
разговорам в "Британии". Я помню, что в "Маланье" я очень живо изобразил,
как некоторый Силантий томится в темной вонючей конуре. И за что томится! -
за то только, что не хочет "с великим своим удовольствием" предоставить свою
дочь Маланью любострастию помещика Пеночкина! Но во сне тот же самый
Силантий представлялся мне уж совсем в ином виде: тут он не только не
изнывает и не томится, но, напротив того, или песни поет, или бога за меня
молит. "Добрый я, добрый!" - грезилось мне во сне, и на эту сладкую грезу не
оказывал влияния даже тяжкий бред моего камердинера и раба Гришки, который в
это самое время, разметавшись в соседней комнате на войлоке, изнемогал под
игом иного рода сонной фантазии. Ему представлялся миллион сапогов, которые
он обязывался вычистить, миллион печей, которые ему предстояло вытопить,
миллион наполненных помоями лоханок, мимо которых он не мог пройти, чтобы не
терзала его мысль, что он, а не кто другой, должен все это вынести, вылить,
вычистить и опять поставить на место для дальнейшего наполнения помоями... С
искаженным от ужаса лицом он вскакивал с одра своего, схватывал в руки
кочергу и начинал мешать ею в холодной печке, а я между тем перевертывался
на другой бок и продолжал себе потихоньку грезить: "Добрый я! добрый!"
Теперь все это изменилось, и сновидения мои приняли характер печальный,
почти трагический. Правда, что я все еще продолжаю ездить в гости, но
возвращаться вечером из гостей уж не совсем безопасно. Всегда как-то так
случается, что едешь лесом, а уж коль скоро снится человеку лес, то
непременно приснятся и волки. Они выбегают на дорогу, скалят зубы, стучат
ими, прыгают около коляски, визжат, воют и, наконец, бросаются. Я чувствую,
как железные когти вонзаются в мою грудь, я вижу разинутую розовую пасть,
чувствую ее шумное дыхание - и просыпаюсь... Конечно, осмотревшись кругом, я
успокоиваюсь и благодарю моего создателя за то, что я не в лесу, а у себя на
мягкой постели. Но едва я успеваю перевернуться на другой бок, как опять
сон. Я гуляю в своем парке (известно, как опасно помещику ходить одному в
своем парке с тех пор, как нет крепостных садовников!), и вдруг из-за куста
- волк! Опять железные когти, опять разинутая розовая пасть, опять
тлетворное песье дыхание...
Положим, что все эти страхи мнимые, но если уж они забрались в область
сновидений, то ясно, что и в реальной жизни имеется какая-нибудь отрава.
Если человеку жить хорошо, то как бы он ни притворялся, что жить ему худо, -
сны его будут веселые и легкие. Если жить человеку худо, то как бы он ни
разыгрывал из себя удовлетворенную невинность - сны у него будут тяжелые и
печальные. Нет сомнения, что в сороковых годах я написал "Маланью" и,
следовательно, в некотором роде протестовал, но так как, говоря по совести,
жить мне было отлично, то протесты мои шли своим чередом, а сны - своим.
Теперь же, хотя я и говорю: ну, слава богу! свершились лучшие упования моей
молодости! - но так как на душе у меня при этом скребет, то осуществившиеся
упования моей юности идут своим чередом, а сны - своим. Скажу более: сны
едва ли в этом случае не вернее выражают действительное настроение моей
души, нежели протесты " осуществившиеся упования. Поэтому, когда я встречаю
на улице человека, который с лучезарною улыбкой на лице объявляет мне, что в
пошехонском земстве совершился новый отрадный факт: крестьянин Семен
Никифоров, увлеченный артельными сыроварнями, приобрел две новые коровы! -
мне как-то невольно приходит на мысль: мой друг! и Семен Никифоров, и
артельные сыроварни - все это "осуществившиеся упования твоей юности"; а вот
рассказал бы ты лучше, какие ты истории во сне видишь!
Печальные сны стали мне видеться с тех пор, как я был выбран членом
нашего местного комитета по улучшению быта крестьян. В то время, как ни
придешь, бывало, в заседание, так и сыплются на тебя со всех сторон самые
трагические новости.
- Представьте себе! у соседа моего ребенка свинья съела! - говорит один
член.
- Представьте себе! компаньонку моей жены волк искусал! - объясняет
другой.
- А я вам доложу вот что-с, - присовокупляет тре
...Закладка в соц.сетях
