Жанр: Электронное издание
Генрих Гейне. Путевые картины
...ыло что-то, как бы
умершее тысячу лет тому назад и все-таки вновь вернувшееся к цветущей жизни,
так что меня почти охватывал страх, сладостный страх, подобный тому, который
я однажды ощутил, когда в полночной тишине прижал свои губы к губам Марии,
дивно прекрасной женщины, не имевшей ни одного недостатка, кроме только
того, что она была мертва. Но потом я смеялся над собой, и мне начинало
казаться, что весь город — не что иное, как красивая повесть, которую я
читал когда-то, которую я сам и сочинил, а теперь я каким-то волшебством
втянут в мир моей повести и пугаюсь образов собственной фантазии. Может
быть, думалось мне, все это действительно только сон, и я от всего сердца
заплатил бы талер за одну только оплеуху, чтобы лишь узнать, бодрствую я или
сплю. Малости не хватало, чтобы даже и за более дешевую цену получить
желаемое, когда на углу рынка я споткнулся о толстую торговку фруктами. Она,
впрочем, удовлетворилась тем, что бросила мне в лицо несколько самых
настоящих фиг1, благодаря чему я убедился, что пребываю в самой настоящей
действительности, посреди рыночной площади Триента, возле большого фонтана,
медные дельфины и тритоны которого извергали приятно освежающие серебристые
струи. Слева стоял старый дворец; стены его были расписаны пестрыми
аллегорическими фигурами, а на его террасе муштровали для будущих подвигов
серых австрийских солдат. Справа стоял домик в прихотливом
готическо-ломбардском вкусе, внутри его сладкий, порхающе-легкий девический
голос разливался такими бойкими и веселыми трелями, что дряхлые стены
дрожали не то от удовольствия, не то от собственной неустойчивости; между
тем сверху, из стрельчатого окошка, высовывалась черная с лабиринтообразными
завитками комедиантская шевелюра, из-
________________________________________
1 Игра слов: Ohrfeige — оплеуха, Feigen an die Ohren — букв. фиги в
уши (нем.}.
190
под которой выступало худощавое, резко очерченное лицо с одной лишь
нарумяненной левой щекой, отчего оно было похоже на пышку, поджаренную
только с одной стороны. Прямо же передо мной находился древний-древний
собор, не большой, не мрачный, напоминающий веселого старца на склоне лет,
приветливого и радушного.
Раздвинув зеленый шелковый занавес, прикрывавший вход в собор, и
вступив в храм, я почувствовал телесную и душевную свежесть от приятно
веявшей внутри прохлады и от умиротворяюще-магического света, который лился
на молящихся из пестро расписанных окон. Тут были по большей части женщины,
стоявшие длинными рядами в коленопреклоненных позах на низеньких молитвенных
скамеечках. Они молились, тихо шевеля губами, и непрестанно обмахивались
большими зелеными веерами, так что слышен был только непрерывный
таинственный шепот, видны были только движущиеся веера и колышущиеся вуали.
Резкий скрип моих сапог прервал не одну прекрасную молитву, и большие
католические глаза посматривали на меня полу любопытно, полублагосклонно,
должно быть, советуя мне тоже простереться ниц и предаться душевной сьесте.
Право, такой собор с его сумрачным освещением и веющей прохладою --
приятное пристанище, когда снаружи ослепительно светит солнце и томит жара.
Об этом не имеют никакого понятия в нашей протестантской Северной Германии,
где церкви построены не так комфортабельно, а свет так нагло врывается в
нераскрашенные рационалистические окна и где даже прохладные проповеди плохо
спасают от жары. Что бы ни говорили, а католицизм — хорошая религия в
летнее время. Хорошо лежать на скамьях такого старого собора; наслаждаешься
прохладой молитвенного настроения, священной dolce far niente
1,
молишься, грезишь и мысленно грешишь; мадонны так всепрощающе кивают из
своих ниш, они, чувствуя по-женски, прощают даже тогда, когда их собственные
прелестные черты вплетаются в наши гре-
____________________________
1 Приятной праздностью (ит.).
ховные мысли; в довершение всего, в каждом углу стоит коричневая
исповедальная будочка, где можно освободиться от грехов.
В одной из таких будочек сидел молодой монах с сосредоточенной
физиономией, но лицо дамы, каявшейся ему в грехах, было скрыто от меня
отчасти белой вуалью, отчасти же боковой перегородкой исповедальни. Однако
поверх перегородки видна была рука, приковавшая меня к себе. Я не мог
наглядеться на эту руку; голубоватые жилки и благородный блеск белых пальцев
были мне так поразительно знакомы, и душа моя привела в движение всю силу
своей фантазии, пытаясь воссоздать лицо, относящееся к этой руке. То была
прекрасная рука, совсем не похожая на руки молодых девушек, этих полуягнят,
полуроз, у которых растительно-животные ручки чужды всякой мысли, — нет, в
ней было, напротив, что-то одухотворенное, что-то исторически обаятельное,
как в руках красивых людей, очень образованных или много страдавших. Было
также в ней что-то трогательно невинное, так что, казалось, этой руке
незачем каяться, да и не хочется ей слушать, в чем кается ее обладательница,
а потому она и ждет в стороне, пока та покончит со своими делами. Но дела
затянулись надолго; у дамы, по-видимому, было что рассказать о своих грехах.
Я не мог более ждать; душа моя запечатлела невидимый прощальный поцелуй на
прекрасной руке, которая в тот же миг вздрогнула, притом так особенно, как
вздрагивала каждый раз рука покойной Марии, когда я ее касался. "Боже мой,--
подумал я,-- что делает в Триенте умершая Мария?" — и поспешил прочь из
церкви.
Когда я возвращался рыночной площадью, вышеупомянутая торговка фруктами
приветствовала меня весьма дружески и фамильярно, словно мы были старые
знакомые. "Все равно, — подумал я,--как бы ни завязать знакомство, только
бы познакомиться друг с другом". Две-три брошенные в лицо фиги не всегда,
правда, оказываются лучшей рекомендацией, но оба мы, и я и торговка,
смотрели теперь друг на друга так приветливо, словно обменялись самыми
солидными рекомендательными письмами. Притом женщина эта отнюдь не
обладала дурной внешностью. Она, правда, была в том возрасте, когда
время отмечает отработанные нами годы роковыми черточками на лбу, но зато
она была тем массивнее, возмещая недостаток молодости прибавкою в весе. К
тому же лицо ее все еще хранило следы былой красоты; на нем, как на
старинных горшках, было написано : "Быть любимым и любить — значит счастье
заслужить". Но что придавало ей замечательную прелесть,-- так это прическа,
завитые локоны, напудренные до ослепительной белизны, обильно удобренные
помадою и идиллически перевитые белыми колокольчиками. Я разглядывал женщину
с таким же вниманием, как антикварий разглядывает выкопанные из земли
мраморные торсы; я мог бы и больше прочесть в этих живых человеческих
развалинах, мог бы проследить по ним стадии итальянской цивилизации --
этрусскую, римскую, готическую, ломбардскую, вплоть до современной,
припудренной; ее цивилизованная внешность, так расходившаяся с ее профессией
и страстным темпераментом, возбудила во мне большой интерес. Не менее
заинтересовали меня и предметы ее торговли — свежий миндаль, который я
никогда еще не видел в его природной зеленой оболочке, и ароматные свежие
винные ягоды, разложенные большими грудами, как у нас груши. Большие корзины
со свежими лимонами и апельсинами также привели меня в восхищение. И --
очаровательное зрелище! — рядом в пустой корзинке лежал прехорошенький
мальчик с маленьким колокольчиком в руках; пока бил большой соборный
колокол, он, между ударами его, позванивал в свой маленький колокольчик и
при этом смотрел в голубое небо, так блаженно-бездумно улыбаясь, что и мной
овладело самое шаловливое детское настроение, и я, как ребенок, остановился
перед приветливыми корзинами, начал лакомиться и вступил в беседу с
торговкой.
По ломаному итальянскому говору она приняла меня сначала за
англичанина, но я признался ей, что я всего только немец. Она тотчас же
поставила мне ряд вопросов географического, экономического, гортологического
и климатического характера насчет Германии и удивилась, когда я признался ей
в том, что у нас не растут лимоны, что мы, изготовляя пунш, принуждены
сильно выжимать те лимоны, которые в небольшом количестве
получаем из Италии, и с отчаяния подливаем в него побольше рому. "Ах,
милая,-- сказал я ей,-- у нас очень холодно и сыро, наше лето только
выкрашенная в зеленый цвет зима; даже солнце принуждено у нас носить
фланелевую куртку, чтобы не простудиться; под лучами такого желтого,
фланелевого солнца у нас не могут поспевать фрукты, на вид они жалки и
зелены; между нами говоря, единственный зрелый плод у нас — печеные яблоки.
Что касается фиг, то мы получаем их, так же как лимоны и апельсины, из чужих
стран, и благодаря долгому пути они становятся плоски и мучнисты; только
самый скверный сорт мы можем получить в свежем виде из первых рук, и притом
он столь горек, что получающий его начинает вдобавок процесс об оскорблении
действием. Миндалины у нас бывают только припухшие. Короче говоря, у нас
недостаток во всех благородных плодах — есть у нас только крыжовник, груша,
орехи, сливы и прочий сброд".
В самом деле, я был рад, что тотчас по приезде в Италию завязал хорошее
знакомство, и если бы сила чувств не влекла меня к югу, я остался бы в
Триенте подле доброй торговки с ее вкусными винными ягодами и миндалем,
подле маленького звонаря и — чтобы уж сказать всю правду — подле
прекрасных девушек, толпами пробегавших мимо. Не знаю, согласятся ли другие
путешественники с эпитетом "прекрасные", но мне триентинки понравились
особенно. Это был как раз тот тип, который я люблю: я люблю эти бледные
элегические лица, на которых так любовно-страстно светятся большие черные
глаза; люблю и смуглый цвет этих гордых шей, которые еще любил и зацеловал
до загара сам Феб. Я люблю даже эти чуточку перезрелые затылки с пурпуровыми
точками, точно их клевали жадные птицы. Но больше всего я люблю эту
гениальную поступь, эту немую музыку тела, формы, сохраняющие в движении
чудеснейший ритм, роскошные, гибкие, божественно-сладострастные, то до
смерти ленивые, то вдруг воздушно-величавые и всегда высокопоэтичные. Я
люблю все это, как люблю самое поэзию; и эти мелодически
движущиеся фигуры, эта чудесная человеческая симфония, рокотавшая на
моем пути, все это нашло отклики в моем сердце и затронуло в нем родственные
струны. - Теперь не стало уже волшебной мощи первого впечатления, сказочного
обаяния совершенно чуждого зрелища; теперь дух мой спокойно, как критик,
читающий поэму, уже восхищенно вдумчивым взором созерцал эти женские образы.
А подобное созерцание открывает столько печального, — и все богатство
прошедшей жизни, и бедность в настоящем, и сохранившуюся гордость. Дочери
Триента и теперь бы охотно наряжались так, как во времена Собора, когда
город пестрел бархатом и шелками; но Собор свершил немного, бархат
поистерся, шелк посекся, и бедным детям ничего не осталось, кроме жалкой
мишуры, которую они тщательно берегут в будни и в которую наряжаются
только-- по воскресеньям. У иных даже нет и этих остатков былой роскоши, и
они должны довольствоваться всевозможными грубыми и дешевыми изделиями нашей
эпохи. Вот почему и встречаются трогательные контрасты между телом и
платьем: тонко очерченный рот призван, кажется, царственно повелевать, а на
него насмешливо бросает сверху тень жалкая кисейная шляпка с помятыми
бумажными цветами, гордая грудь колышется под жабо из грубых поддельных
фабричных кружев, а остроумнейшие бедра облекает глупейший ситец. О скорбь!
Имя твое — это ситец, и притом коричневый в полоску ситец! Ибо — увы! --
ничто не вызывало во мне более скорбного состояния, чем вид триентинки,
формами и цветом лица подобной мраморной богине и прикрывающей эти антично
благородные формы платьем из коричневого в полоску ситца; казалось, каменная
Ниоба вдруг развеселилась, переоделась в наше модное мещанское платье и
шагает нищенски-гордо и величаво-неуклюже по улицам Триента.
Когда я вернулся в "Locanda dell' Grande Europa"
1, где
заказал себе хороший pranzo
2, на душе у меня было так грустно,
что я не мог есть, а этим много сказано.
________________________________
1 Гостиницу "Великая Европа" (ит.).
2 Обед (ит.).
Я уселся у двери соседней bottega1, освежился щербетом и обратился к
самому себе:
"Капризное сердце! Вот ты теперь в Италии — почему же ты не
тириликаешь? Может быть, вместе с тобою в Италию пробрались и твои старые
немецкие скорби, глубоко затаившиеся в тебе, и теперь они радуются, и их-то
дружное ликование вызывает в груди ту романтическую боль, что так странно
колет внутри, и дрожит, и шипит? Да почему бы и не порадоваться иной раз
старинным скорбям? Ведь здесь, в Италии, так красиво, красивы здесь и самые
страдания, в этих разрушенных мраморных дворцах вздохи звучат много
романтичнее, чем в наших миленьких кирпичных домиках, под этими лавровыми
деревьями плачется гораздо приятнее, чем под нашими угрюмыми зубчатыми
елями, и при взгляде на идеальные очертания облаков в голубом небе Италии
мечтается сладостнее, чем под пепельно-серым, будничным немецким небом, где
даже тучи корчат почтенные мещанские рожи и скучно позевывают сверху!
Оставайтесь же в груди моей, скорби! Нигде вам не найти лучшего пристанища!
Вы мне дороги и милы, никто лучше меня не сумеет холить и беречь вас, и,
признаюсь вам, вы доставляете мне удовольствие. И вообще — что такое
удовольствие? Удовольствие — не что иное, как в высшей степени приятная
скорбь".
Этот монолог мелодраматически сопровождали звуки музыки, на которые я
сперва, должно быть, не обратил внимания, хоть они и быстро собрали у входа
в кофейню толпу слушателей. То было удивительное трио: двое мужчин и молодая
девушка, игравшая на арфе. Один из мужчин, одетый по-зимнему в белый
байковый сюртук, был коренастый малый, с широким красным разбойничьим лицом;
оно пылало в раме черных волос и черной бороды, подобно угрожающей комете;
между ног его зажат был громадный контрабас, по которому он так яростно
водил смычком, словно повалил наземь в Абруццах бедного путешественника и
торопился смычком перерезать ему горло; другой был длинный тощий старик,
дряхлый скелет которого болтался в изношенном черном сюртуке, а белые как
снег волосы представляли очень жалкий контраст с его комическими куплетами
______________
1 Кофейни (ит.).
шутовскими прыжками. Грустно, когда старый человек, под гнетом нужды,
принужден продавать за деньги уважение, на которое он имеет право в силу
своего возраста, и корчит из себя фигляра; насколько же грустнее, когда он
проделывает это в присутствии или даже в обществе своего ребенка! А девушка
была дочерью старого "буффо" и аккомпанировала на своей арфе самым
недостойным выходкам старика отца, а иногда отставляла арфу в сторону и
начинала петь с ним комический дуэт; он представлял старого влюбленного
щеголя, она же — его молодую, бойкую любовницу. При всем том девушка не
вышла, казалось, из детского возраста, более того — похоже было, что из
ребенка, еще не вступившего в девическую пору, сразу сделали женщину, и
женщину отнюдь не добродетельную. Отсюда вялая блеклость и дрожь
недовольства на красивом лице, гордые черты которого как будто встречали
насмешкой всякий намек на сострадание; отсюда скрытая печаль в глазах, так
вызывающе сверкавших из-под своих черных триумфальных арок; отсюда тон
глубокого страдания, составлявший такой жуткий контраст с улыбкой прекрасных
губ, с которых он слетал; отсюда болезненность этой слишком нежной фигуры,
закутанной как можно плотнее в коротенькое бледно-фиолетовое шелковое
платьице. А на поношенной соломенной шляпе развевались ярко-пестрые атласные
ленты, грудь же была весьма символически украшена раскрытым розовым бутоном,
который, казалось, не расцвел естественным путем, а скорее был насильно
расправлен в своей зеленой оболочке. В то же время несчастная девушка — эта
весна, уже овеянная пагубным дыханием смерти, — была неописуемо
привлекательна, грациозна, и это давало себя знать в каждом ее взгляде, в
каждом движении, в каждом звуке и сказывалось даже тогда, когда, устремляясь
вперед всем своим тельцем, она насмешливо-сладострастно подтанцовывала
навстречу отцу, который столь же непристойным образом, выпятив живот,
ковылял к ней. Чем наглее были ее движения, тем больше сострадания она
внушала мне; когда же из груди ее вылетали нежные и чарующие звуки песни,
как бы с мольбой о прощении, змееныши в моей груди начинали ликовать и
кусать себе хвосты от удовольствия. И роза, казалось мне, смотрела на меня
как бы умоляюще; раз я видел даже, как она задрожала, по-
бледнела, но в тот же миг еще радостнее зазвенели в высоте девичьи
трели, старик заблеял еще влюбленнее, а красная кометообразная рожа стала
истязать свой контрабас с такой яростью, что тот начал издавать чудовищно
причудливые звуки, и слушатели загоготали еще бешенее.
Это была музыкальная пьеса в чисто итальянском вкусе, из какой-нибудь
оперы-буфф, того удивительного жанра, который дает самый полный простор
юмору и где этот юмор может проявиться со всей скачущей веселостью, безумною
чувствительностью, смеющейся печалью и смертельной воодушевленностью, жадно
влюбленной в жизнь. Это был тот подлинный стиль Россини, который с особой
прелестью нашел свое выражение в "Севильском цирюльнике".
Хулители итальянской музыки, отказывающие в признании и этому ее жанру,
не избегнут когда-нибудь заслуженного возмездия в аду и осуждены, может
быть, не слышать целую вечность ничего, кроме фуг Себастиана Баха. Жаль мне
многих моих коллег, например Релльштаба, которого также не минует это
проклятие, если он перед смертью не обратится к Россини. Россини, divinо
maestro
1, солнце Италии, расточающее свои звонкие лучи всему
миру! Прости моим бедным соотечественникам, поносящим тебя на писчей и
пропускной бумаге! Я же восхищаюсь твоими золотыми тонами, звездами твоих
мелодий, твоими искрящимися мотыльковыми грезами, так любовно порхающими
надо мной и целующими сердце мое устами граций. Divino maestro, прости моим
бедным соотечественникам, которые не видят твоей глубины,-- ты прикрыл ее
розами и потому кажешься недостаточно глубокомысленным и основательным, ибо
ты порхаешь так легко, с таким божественным размахом крыл! Правда, чтобы
любить нынешнюю итальянскую музыку и любовно понимать ее, надо иметь перед
глазами самый народ, его небо, его характер, выражения лиц, его страдания и
радости, всю его историю, от Ромула, основавшего священное римское
__________________________
1 Божественный маэстро (ит.).
царство, до позднейшего времени, когда оно пало при Ромуле-Августуле
II. Бедной порабощенной Италии запрещено говорить, и она может лишь музыкой
поведать чувства своего сердца. Все свое негодование против чужеземного
владычества* свое воодушевление свободой, свое бешенство от сознания
собственного бессилия, свою скорбь при мысли о прошлом величии и, рядом с
этим, свои слабые надежды, свое ожидание, свою страстную жажду помощи, --
все это она облекает в мелодии, выражающие все — от причудливого опьянения
жизнью до элегической мягкости, и в пантомимы, переходящие от льстивых ласк
к грозному затаенному бешенству.
Таков эзотерический смысл оперы-буфф. Экзотерическая стража, в
присутствии которой эта опера поется и представляется, отнюдь не
подозревает, каково значение этих веселых любовных историй, любовных
горестей и шалостей, в которых итальянец скрывает свои убийственные
освободительные замыслы, подобно тому как Гармодий и Аристогитон скрывали
свой кинжал в миртовом венке. "Все это просто дурачество", — говорит
экзотерическая стража, и хорошо, что она ничего не замечает. В противном
случае импресарио вместе с примадонной и премьером скоро очутились бы на
подмостках, именуемых крепостью; была бы учреждена следственная комиссия,
все опасные для государства трели и революционные колоратуры были бы
занесены в протокол, было бы арестовано множество арлекинов, замешанных в
дальнейших ответвлениях преступного заговора, а с ними вместе также и
Тарталья, Бригелла и даже старый осторожный Панталоне; бумаги доктора из
Болоньи были бы опечатаны, сам он был бы оставлен под сильнейшим
подозрением, а у Коломбины глаза распухли бы от слез по поводу такого
семейного несчастья. Но я думаю, подобное несчастье не разразится над этими
добрыми людьми, так как итальянские демагоги хитрее бедных немцев, которые,
затеяв то же самое, замаскировались черными дураками, надели черные дурацкие
колпаки, но вид имели столь унылый, столь обращали на себя внимание,
становились в столь грозные позы и, совершая свои основательные дурацкие
прыжки, называемые ими гимнастическими упражнениями, корчили столь серьезные
физиономии, что правительства наконец заметили их и принуждены были упрятать
их в тюрьмы.
Маленькая арфистка уловила, вероятно, что я, пока она пела и играла,
часто посматривал на розу, приколотую к ее груди, и, когда я бросил на
оловянную тарелку, в которую она собирала свой гонорар, монету не слишком уж
мелкую, она хитро улыбнулась и таинственно спросила, не желаю ли я получить
розу.
Но ведь я — самый вежливый человек на свете, и ни за что на свете я не
хотел бы обидеть розу, будь то даже роза, потерявшая уже часть своего
аромата. Если даже, думал я, она уже не так благоухающе свежа и не пахнет
добродетелью, как роза Сарона, какое мне до этого дело, мне, у которого к
тому же отчаянный насморк! Ведь одни только люди принимают это так близко к
сердцу. Мотылек же не спрашивает у цветка: целовал ли тебя кто-нибудь
другой? И цветок не спрашивает: порхал ли ты около другого цветка? К тому же
наступила ночь, а ночью, подумал я, все цветы серы, и самая грешная роза не
хуже самой добродетельной петрушки. Словом, без долгих колебаний, я сказал
маленькой арфистке: "Si, signora"
l.
Только не подумай ничего дурного, любезный читатель. В то время уже
стемнело, звезды смотрели мне в сердце так ясно и благочестиво. В самом же
сердце трепетало воспоминание о мертвой Марии. Я думал опять о той ночи,
когда стоял у постели, где лежало прекрасное бледное тело с кроткими тихими
губами. Я думал опять о том особенном взгляде, который бросила на меня
старуха, сторожившая у гроба и передавшая мне на несколько часов свои
обязанности. Я думал опять о ночной фиалке: она стояла в вазе на столе и
благоухала так странно. И мною опять овладело странное сомнение: правда ли
то был порыв ветра и от него погасла лампа? Правда ли, в комнате не было
никого третьего?
Скоро я лег в постель, заснул и утонул в нелепых сновидениях. А именно,
я увидел себя во сне как бы возвратившимся на несколько часов назад; я
только что приехал в Триент; я поражался так же, как тогда, даже
__________________
1 Да, синьора (ит.).
больше прежнего, ибо по улицам вместо людей прогуливались цветы.
.Бродили пылающие гвоздики, сладострастно обмахивавшиеся веерами,
кокетливые бальзамины, гиацинты с красивыми пустыми
головками-колокольчиками, а за ними — толпа усатых нарциссов и неуклюжих
рыцарских шпор. На углу ссорились две маргаритки. Из окошка старого дома
болезненной внешности выглядывал левкой, весь в крапинках, разукрашенный с
нелепою пестротою, а позади него раздавался мило благоухающий голос фиалки.
На балконе большого палаццо на рыночной площади собралось все дворянство,
вся знать, а именно — те лилии, которые не работают, не прядут и все же
мнят себя столь же великолепными, как царь Соломон во всей славе своей.
Показалось мне, что я увидел там и толстую торговку фруктами; но когда я
присмотрелся внимательно, то она оказалась зазимовавшим лютиком, который
тотчас же накинулся на меня на берлинском наречии: "Что вам здесь нужно,
незрелый вы цветок, кислый вы огурец? Этакий заурядный цветок с одной
тычинкой! Вот сейчас я вас полью!" В страхе я поспешил в собор и чуть не
наскочил на старую прихрамывающую мать-и-мачеху, за которой несла
молитвенник маргаритка. В соборе было опять-таки очень приятно: длинными
рядами там сидели разноцветные тюльпаны и набожно клонили головы. В
исповедальне сидела черная редька, а перед нею стоял на коленях цветок, лица
которого не было видно. Но он благоухал так знакомо жутко, что я опять
почему-то вспомнил о ночной фиалке, стоявшей в комнате, где лежала мертвая
Мария.
Когда я вышел из
...Закладка в соц.сетях
