Жанр: Электронное издание
Генрих Гейне. Путевые картины
...Мария Стюарт, Берли — персонажи трагедии Шиллера "Мария Стюарт".
Христиан Гумпель — гамбургский банкир, Гейне еще не раз заденет его в
стихах и прозе. Генрих IV-- король Англии с 1399 г. и герой исторической
драмы Шекспира.
Стр. 55. Лихтенштейн (1780--1857) — немецкий естествоиспытатель,
основатель берлинского зоологического сада.
"Ненависть к людям и раскаяние" (1789) — комедия Августа Коцебу, один
из классических образцов "мещанской драмы". Евлалия, Петер, Неизвестный --
персонажи этой комедии.
Спонтини Гаспаро (1778--1851) — итальянский композитор, наиболее
известна его опера "Весталка", долгое время руководил Берлинской оперой.
Гейне называет его оперы "янычарскими" из-за пристрастия к шумовым эффектам,
янычары — турецкие воины, славившиеся отвагой в бою и наводящим ужас боевым
кличем.
Оге — известный танцовщик в Берлинском балете.
Бухголъц (1768-- 1843) — берлинский историк, автор "Истории Наполеона
Бонапарта".
Союзный сейм — общегерманское политическое учреждение с 1815 по 1848
г. с резиденцией во Франкфурте-на-Майне. В сейм входили все представители
образованного в 1815 г., после Венского конгресса, так называемого
"Германского союза". Реальной властью общегерманского парламента сейм не
располагал, поскольку Германский союз был фиктивным политическим
объединением.
Мелкие государи — правители "лоскутных" немецких княжеств, зависимых
от политики Пруссии или Австрии.
Европейское равновесие — политическая доктрина, разработанная на
Венском конгрессе, призванная опровергнуть гегемонистскую политику Наполеона
и "поровну" распределить политическое влияние между Англией, Францией,
Пруссией, Австрией и Россией.
...
некий, конгресс... — В ту пору часто происходили конгрессы стран:
Священного союза, цель которых состояла в координации и усовершенствовании
охранительной, реакционной политики этого союза,-- конгресс в Тропау (1820),
в Лайбахе (1821).
Великий восточный друг. — Подразумевается царская Россия, политический
авторитет которой после разгрома Наполеона весьма возрос.
Стр. 56. Апис — священный бык, почитавшийся древними египтянами как
божество.
Экзотерический — общедоступный, открытый всем, в противоположность
эзотерическому — закрытому, недоступному.
Рениш, Лемъер — берлинские балерины.
...
настоящими придворными лакеями и кондитерами повсюду обычно бывают
швейцарцы...-- Намек на швейцарских гвардейцев, служивших телохранителями
многих европейских коронованных особ и правительственных деятелей.
..."это был толстый человек, а следовательно — добрый человек", как
говорит Сервантес. — См. "Дон-Кихот" (I, 2).
...
грейфсвалъдец лез на ссору.--Этот образ — одно из первых
сатирических воплощений тупого национализма у Гейне.
Стр. 57. ...блюхеровскому белому коню. — Блюхер (1742--1819) --
прусский генерал, один из военачальников в Освободительной войне против
Наполеона.
Арминий — вождь древнегерманского племени херусков; под водительством
Арминия в 9 г. н. э. соединенные войска германских племен разбили в битве в
Тевтобургском лесу римские легионы проконсула Вара.
Мюллер Вильгельм (1794--1827) — поэт-романтик, его лирика, связанная с
народной песенной традицией, оказала на молодого
Гейне немалое влияние. Рюккерт Фридрих (1788--1866) — немецкий поэт,
один из специалистов по "восточному колориту" в романтической лирике, автор
известных патриотических стихов в годы Освободительной войны. У ланд Людвиг
(1787 --1862) — один из интереснейших и наиболее сильных поэтов романтизма,
отношение Гейне к нему весьма сложно и с годами менялось, однако народность
и лирическую глубину его творчества Гейне всегда высоко ценил. Метфесселъ
(1784-- 1869) — популярный в то время композитор, Гейне писал о нем в
статье 1823 г.
Арндт Эрнст Мориц (1769--1860) — немецкий поэт, в годы Освободительной
войны прославился своими военно-патриотическими песнями, одну из которых
Гейне и цитирует.
"Вина" — известная в ту пору драма Адольфа Мюлльнера (1774 — 1829),
одна из наиболее, характерных "драм судьбы", жанра, разрабатывавшегося тогда
на немецкой сцене.
Стр. 58. Адонис — прекрасный юноша, возлюбленный богини любви Афродиты
(г ре ч. миф.).
Стр. 58 — 59. "Моя душа печальна!..", "О дыханье темнеющей ночи!..",
"О дочь небес, как ты прекрасна!.." — Дословные либо вольно пародированные
цитаты из Оссиана.
Стр. 60. "Зачем же ты будишь меня, воздух весенний?" — Снова цитата из
Оссиана, на сей раз чрезвычайно известная благодаря роману Гете "Страдания
юного Вертера": герой этого романа зачитывается песнями Оссиана.
Стр. 61. "Falcidia" — римский закон о правах наследования, принятый в
40-х годах I в. до н. э. по предложению народного трибуна Фалыщдия.
Ганс Эдуард (1797--1838) — известный юрист, друг Гейне, работал в то
время над главным своим четырехтомным трудом: "Наследственное право в его
всемирно-историческом развитии"'(1824 — 1835).
Серв. Азиниус Гешенус. — Гейне пародированно латинизирует имя
берлинского профессора права Гешена (1777--1837), представителя реакционной
"исторической школы". "Серв." — сокращение от лат. servus — "раб",
"Азиниус" — от лат. asinus — "осел".
Маркус Туллиус Эльверсус. — Тот же прием, усугубленный уничижительным
прибавлением к латинизированной фамилии имен Цицерона. Подразумевается еще
один представитель "исторической школы", геттингенский профессор Эльверс
(1797--1858).
Двенадцать таблиц — свод законов, записанный на бронзовых таблицах
(450 г. до н. э.), древнейший памятник римского права.
Стр. 62. ...
с их конгривскими взглядами...-- Вильям Конгрив--
изобретатель зажигательных ракет.
Во дворце принца Паллагонии... — Этот дворец близ Палермо отличался
замысловатой архитектурой, стремлением к причудам и невысоким вкусом.
Подробно описан Гете в "Итальянском путешествии" (запись от 9 апреля 1787
г.).
Стр. 63. Клаурен (1771 — 1854) — популярный беллетрист, исправный
поставщик романов, повестей, драм и стихов, рассчитанных на непритязательные
вкусы, сочетающих банальность и "чувствительность" с эротизмом. Сатирические
атаки на Клаурена в литературе того времени не редкость, его высмеивали и
Людвиг Тик, и Вильгельм Гауф.
Теофраст (370 — 287 гг. до н. э.) — греческий философ, ученик Платона
и Аристотеля, в шестой книге сочинений по ботанике трактует о запахе и вкусе
растений. Гейне, однако, по всей вероятности, имеет в виду Теофраста
Парацельса (1493--1541), естествоиспытателя, врача и философа немецкого
Возрождения.
Стр. 67. Но, как наш покойный родич, чья могила в Мельне... — В
городке Мельн находится могила легендарного Тиля Уленшпигеля, героя народных
книг, переработанных в XIX в. Шарлем де Костером.
Стр. 68. ...один из наших известнейших поэтов... — Теодор Гелль
(Винклер); опубликовал в дрезденской "Вечерней газете" стихотворение на тот
же сюжет.
Ниман Людвиг Фердинанд — автор "Путеводителя для путешествующих по
Гарцу" (1824).
Достаточно перелистать прелестную "Люнебургскую хронику"...-- Вероятно,
Гейне подразумевает знаменитую "Саксонскую всемирную хронику".
Стр. 69. ...не ухватился за железный крест.-- Намек на то, что Гейне 28
июня 1825 г. принял обряд крещения.
Сарториус Георг (1765 --1828) — геттингенский профессор истории,
человек либеральных взглядов, противник немецкого провинциализма. Гейне ему
очень симпатизировал.
...
последних вздохов гибнущих народов...--Ссылка на книгу Сар-ториуса
"Опыт о формах правления остготов во времена их владычества в Италии"
(1811), богатую актуальными политическими аллюзиями.
Стр. 71. Юнгфернштиг — одна из репрезентабельных улиц Гамбурга.
...
далее чернявого маклера с лицом жулика-мануфактурщика...-- Имеется в
виду гамбургский маклер Иозеф Фридлендер, который, узнав себя в этих
строках, пытался публично оскорбить Гейне, а затем даже подал заявление в
полицию.
Перевод В. Станевич
Северное море
"Биографические памятники" Варнхагена фон Энзе, ч. I, с. 1-2. Писано на острове Нордерней. ...Туземцы большею частью ужасающе бедны и живут рыбною ловлею, которая
начинается только в следующем месяце, октябре, при бурной погоде. Многие из
этих островитян служат также матросами на иностранных купеческих кораблях и
годами отсутствуют, не давая о себе никаких вестей своим близким. Нередко
они находят смерть в море. Я застал на острове несколько бедных женщин, у
которых погибли таким образом все мужчины в их семье, что случается нередко,
так как отец обыкновенно пускается в море на одном корабле со своими
сыновьями.
Мореплавание представляет для этих людей большой соблазн, и все-таки,
думается мне, лучше всего они чувствуют себя дома. Если даже они попадают на
своих кораблях в те южные страны, где солнце светит пышнее, а луна --
романтичнее, то все тамошние цветы не в силах все же заткнуть пробоину в их
сердце, и в благоухающей стране весны они тоскуют по своему песчаному
острову, по своим маленьким хижинам, по пылающему очагу, У которого,
закутавшись в шерстяные куртки, сидят их родные и пьют чай, только названием
отличающийся от кипяченой морской воды, и болтают на таком языке, что трудно
уразуметь, как они сами его понимают.
Так прочно и полно этих людей соединяет не столько глубокое и
таинственное чувство любви, сколько привычка, жизнь в тесной связи друг с
другом, согласная с природой, непосредственность в общении между собою.
Одинаковый уровень духовного развития или, вернее, неразвитости, отсюда
и одинаковые потребности, и одинаковые стремления; одинаковый опыт и образ
мыслей, отсюда и легкая возможность понимать друг друга; и вот они мирно
сидят у огня в маленьких хижинах, теснее сдвигаются, когда становится
холодней, по глазам узнают, что думает другой, читают по губам слова, прежде
чем они выговорены; в памяти их хранятся все общие жизненные отношения, и
одним звуком, одною гримасой, одним бессловесным движением они вызывают в
своей среде столько смеху, слез или торжественного настроения, сколько нам с
трудом удается возбудить путем долгих словоизлияний, объяснений и
вдохновенных рассуждений. Ведь, по существу, мы живем в духовном
одиночестве, каждый из нас благодаря особым приемам воспитания или
случайному подбору материала для чтения получил своеобразный склад
характера; каждый из нас под своей духовной маской мыслит, чувствует и
действует иначе, чем другие, а потому и возникает столько недоразумений и
даже в просторных домах так трудна совместная жизнь, и повсюду нам тесно,
везде мы чужие и повсюду на чужбине.
В таком состоянии одинаковости мыслей и чувств, какое мы находим у
обитателей нашего острова, жили часто целые народы и целые эпохи.
Римско-христианская церковь в средние века стремилась, быть может, к
установлению такого положения в общинах всей Европы и распространила свою
опеку на все житейские отношения, на все силы и явления, на всю физическую и
нравственную природу человека. Нельзя отрицать, что в итоге получилось много
спокойного счастья, жизнь расцвела в тепле и уюте, и искусства, подобно
выращенным в тиши цветам, явили такое великолепие, что мы и до сих пор
изумляемся им и, при всей нашей стремительности в познании, не в силах
следовать их образцам. Но дух имеет свои вечные права, он не дает сковать
себя канонами, убаюкать колокольным звоном; дух сломил свою тюрьму, разорвал
железные помочи, на которых церковь водила его, как мать; опьяненный
свободой, пронесся он по всей земле, достиг высочайших горных вершин,
возликовал в избытке сил, снова стал припоминать давнишние сомнения,
размышлять о чудесах современности и считать звезды ночные. Мы еще не сочли
звезд, не раз-
гадали чудес, старинные сомнения возникли с могучею силой в нашей душе
— счастливее ли мы, чем прежде? Мы знаем, что не легко ответить
утвердительно на этот вопрос, когда он касается масс; но знаем также, что
счастье, которым мы обязаны обману, не настоящее счастье, и что в отдельные
отрывочные моменты состояния, близкого к божескому, на высших ступенях
духовного нашего достоинства мы способны обрести большее счастье, чем в
долгие годы прозябания на почве тупой и слепой веры.
Во всяком случае, это владычество церкви было игом наихудшего свойства.
Кто поручится нам за добрые намерения, о которых я только что говорил? Кто
может доказать, что не примешивались к ним подчас и дурные намерения? Рим
все время стремился к владычеству, и когда пали его легионы, он разослал по
провинциям свои догматы. Рим, как гигантский паук, уселся в центре
латинского мира и заткал его своей бесконечной паутиной. Поколения народов
жили под ним умиротворенной жизнью, принимая за близкое небо то, что было на
деле лишь римской паутиной; только стремившийся ввысь дух, прозревая сквозь
эту паутину, чувствовал себя стесненным и жалким, и когда он пытался
прорваться, лукавый ткач улавливал его и высасывал кровь из его отважного
сердца, и кровь эта — не слишком ли дорогая цена за призрачное счастье
бессмысленной толпы? Дни духовного рабства миновали; старчески дряхлый,
сидит старый паук-крестовик среди развалившихся колонн Колизея и все еще
ткет свою старую паутину, но она уже не крепкая, а гнилая, и в ней
запутываются только бабочки и летучие мыши, а не северные орлы.
...Смешно, право: когда я с таким доброжелательством начинаю
распространяться о намерениях римской церкви, меня внезапно охватывает
привычное протестантское рвение, приписывающее ей постоянно все самое
дурное; и именно это раздвоение моей собственной мысли являет для меня образ
разорванности современного мышления. Мы ненавидим сегодня то, чем вчера
восхищались, а завтра, может быть, равнодушно посмеемся над всем этим.
С известной точки зрения все одинаково велико и одинаково мелко, и я
вспоминаю о великих европейских переворотах, наблюдая мелкую жизнь наших
бедных
островитян. И они стоят на пороге нового времени, и старинные их
единомыслие и простота нарушены процветанием здешних морских купаний, так
как они ежедневно подмечают у своих гостей кое-что новое, несовместимое с их
стародавним бытом. Когда по вечерам они стоят перед освещенными окнами
кургауза и наблюдают поведение мужчин и дам, многозначительные взгляды,
гримасы вожделения, похотливые танцы, самодовольное обжорство, азартную игру
и т. д., это не остается для них без скверных последствий, не
уравновешиваемых той денежной выгодой, которую им приносят морские купанья.
Денег этих недостаточно для вновь возникающих потребностей, а в итоге --
глубокое расстройство внутренней жизни, скверные соблазны, тяжелая скорбь.
Мальчиком я всегда чувствовал жгучее вожделение, когда мимо меня проносили
открытыми прекрасно испеченные ароматные торты, предназначенные не для меня;
впоследствии то же чувство мучило меня при виде обнаженных по моде красивых
дам; и мне думается, что бедным островитянам, находящимся еще в поре
детства, часто представляются случаи для подобных ощущений, и было бы лучше,
если бы обладатели прекрасных тортов и женщин несколько больше прикрывали
их. Обилие открытых напоказ лакомств, которыми эти люди могут тешить только
свои глаза, должно сильно возбуждать их аппетит, и если бедных островитянок
в период беременности страстно влечет ко всяким печеным сладостям и в конце
концов они даже производят на свет детей, похожих на курортных приезжих, то
это объясняется просто. Здесь я отнюдь не намекаю на какие-либо
безнравственные связи. Добродетель островитянок в полной мере ограждена их
безобразием и особенно свойственным им рыбным запахом, которого я, по
крайней мере, не выносил. В самом факте появления на свет младенцев с
физиономиями курортных гостей я бы скорее признал психологический феномен и
объяснил бы его теми материалистически-мистическими законами, которые так
хорошо устанавливает Гете в своем "Избирательном сродстве".
Поразительно, как много загадочных явлений природы объясняется этими
законами. Когда в прошлом году буря прибила меня к другому
восточно-фризскому острову, я увидел там в одной из рыбачьих хижин сквер-
ную гравюру с надписью: "La tentatmn du vieillard"!, изображающую
старика, смущенного среди своих занятий появлением женщины, которая
вынырнула из облака, обнаженная до самых бедер; и странно, у дочери рыбака
было такое же похотливое мопсообразное лицо, как у женщины на картине.
Приведу другой пример: в доме одного менялы, жена которого, управляя делом,
всегда заботливо рассматривала чеканку монет, я заметил, что лица детей
представляют поразительное сходство с величайшими монархами Европы, и когда
все дети собирались вместе и затевали споры, казалось, что видишь маленький
конгресс.
Вот почему изображение на монете — предмет не безразличный для
политики. Так как люди столь искренне любят деньги и, несомненно, любовно
созерцают их, дети часто воспринимают черты того государя, который вычеканен
на монете, и на бедного государя падает подозрение в том, что он --отец
своих подданных. Бурбоны имеют все основания расплавлять наполеондоры, они
не желают видеть среди французов столько наполеоновских лиц. Пруссия дальше
всех ушла в монетной политике: там, путем умелого примешивания меди,
добиваются того, что щеки короля на вновь отчеканенной монете тотчас же
становятся красными, и с некоторых пор вид у прусских детей гораздо
здоровее, чем прежде, так что испытываешь истинную радость, созерцая их
цветущие зильбергрошевые рожицы.
Указывая на опасность, грозящую нравственности островитян, я не
упомянул о духовном оплоте, охраняющем от нее,-- об их церкви. Каков вид
церкви — не могу в точности сообщить, так как не был еще там. Бог
свидетель, я добрый христианин и даже часто собираюсь посетить дом
господень, но роковым образом всегда встречаю к этому препятствия; находится
обыкновенно болтун, задерживающий меня в пути, и если я, наконец, достигаю
дверей храма, мной вдруг овладевает шутливое расположение духа, и тогда я
почитаю за грех входить внутрь. В прошлое воскресенье со мной произошло
нечто подобное: мне вспомнилось перед церковными вратами то место из
гетевского "Фауста", где Фауст, проходя с Мефистофелем мимо креста,
спрашивает его:
----------------------------
1 "Искушение старца" (фр.).
Что так спешишь, Мефисто?
Крест смутил? Ты потупляешь взоры не на шутку.
И Мефистофель отвечает:
Я поддаюсь, конечно, предрассудку,--
Но все равно: мне этот вид не мил.
Стихи эти, насколько мне известно, не напечатаны ни в одном из изданий
"Фауста", и только покойный гофрат Мориц, ознакомившийся с ними по рукописи
Гете, сообщает их в своем "Филиппе Рейзере", забытом уже романе, содержащем
историю самого автора, или, скорее, историю нескольких сот талеров, коих
автор не имел, в силу чего вся его жизнь стала цепью лишений и отречений,
между тем как желания его были в высшей степени скромны, — например,
желание отправиться в Веймар и поступить в услужение к автору "Вертера" на
каких бы то ни было условиях, лишь бы жить вблизи того, кто из всех людей на
земле произвел самое сильное впечатление на его душу.
Удивительно! Уже и тогда Гете вызывал такое воодушевление, и все-таки
только "наше третье, подрастающее поколение" в состоянии уразуметь его
истинное величие.
Но это поколение дало также людей, в сердцах которых сочится лишь
загнившая вода и которые готовы поэтому заглушить в сердцах других людей все
источники живой крови; людей с иссякнувшей способностью к наслаждению,
клевещущих на жизнь и стремящихся отравить другим людям все великолепие
мира. Изображая его как соблазн, созданный лукавым для нашего искушения,
наподобие того, как хитрая хозяйка оставляет, уходя из дому, открытую
сахарницу с пересчитанными кусками сахара, чтобы испытать воздержность
служанки, эти люди собрали вокруг себя добродетельную чернь и призывают ее к
крестовому походу против великого язычника и против его нагих богов, которых
они охотно заменили бы своими замаскированными глупыми чертями.
Замаскировывание — высшая их цель, божественная нагота их ужасает, и у
сатира всегда есть причины надеть штаны и настаивать на том, чтобы и Аполлон
надел штаны. Тогда люди называют его нравственным человеком, не подозревая,
что в клауреновской улыбке
закутанного сатира больше непристойности, чем во всей наготе
Вольфганга-Аполлона, и что как раз в те времена, когда человечество носило
широчайшие штаны, на которые шло по шестьдесят локтей материи, нравы были не
чище нынешних.
Однако не поставят ли мне дамы в упрек, что я говорю "штаны" вместо
"панталоны"? О, эти тонкости дамского чувства! В конце концов одни евнухи
будут иметь право писать для них, и духовные их слуги на Западе должны будут
хранить ту же невинность, что телесные — на Востоке.
Здесь я припоминаю одно место из "Дневника Бертольда":
"Если поразмыслить как следует, то ведь все мы ходим голые в наших
одеждах", — сказал доктор М. даме, поставившей ему в упрек несколько грубое
выражение".
Ганноверское дворянство очень недовольно Гете и утверждает, что он
распространяет неверие, а это легко может привести к ложным политическим
убеждениям, между тем как следует возвратить народ посредством старой веры к
старинной скромности и умеренности. В последнее время мне также пришлось
выслушать много споров на тему: Гете ли выше Шиллера или наоборот? Недавно я
стоял за стулом одной дамы — у нее явно, даже если смотреть на нее сзади,
видны были ее шестьдесят четыре предка — и слушал оживленные дебаты на эту
тему между нею и двумя ганноверскими дворянчиками, предки которых изображены
уже на дендерском зодиаке, причем один из дворянчиков, длинный, тощий,
наполненный ртутью юноша, похожий на барометр, восхвалял шиллеровскую
добродетель и чистоту, а другой, столь же долговязый, прошепелявил несколько
стихов из "Достоинства женщин" и улыбался при этом так сладко, как осел,
погрузивший голову в бочку с сиропом и с наслаждением облизывающийся. Оба
юноши подкрепляли свои утверждения неизменным убедительным припевом: "Он
выше. Он выше, право. Он выше, честью уверяю вас, он выше". Дама была столь
добра, что привлекла и меня к участию в эстетической беседе и спросила:
"Доктор, что вы думаете о Гете?" Я скрестил руки на груди, набожно склонил
голову и проговорил: "Ла илла илл алла, вамохамед расуль алла!"
Дама, сама того не зная, задала самый хитрый вопрос. Нельзя же спросить
человека прямо: что ты думаешь о небе и земле? Как ты смотришь на человека и
жизнь человеческую? Разумное ты создание или дурачок? Однако все эти
щекотливые вопросы содержатся в незамысловатых словах: "Что вы думаете о
Гете?" Ведь, имея перед глазами творения Гете, мы можем быстро сравнить
любое суждение человека о нем с нашим собственным и получим таким образом
определенную меру для оценки всех мыслей и чувств этого человека; так, сам
того не зная, он произнес над собой приговор. Но подобно тому как Гете,
будучи общим достоянием, доступным рассмотрению всякого, становится для нас
лучшим средством познавать людей, так, в свою очередь, и мы можем лучше
всего познать Гете при помощи его суждений о всех нам доступных предметах, о
которых высказались уже замечательнейшие люди. В этом отношении я охотнее
всего сослался бы на "Итальянское путешествие" Гете; все мы знакомы с
Италией по личным впечатлениям или же с чужих слов и замечаем при этом, что
каждый глядит на нее по-своему: один — мрачными глазами Архенгольца,
усматривающего только плохое, другой — восхищенным взором Коринны, видящей
повсюду только самое лучшее, тогда как Гете своим ясным эллинским взором
видит все, темное и светлое, никогда не окрашивает предметы в цвет
собственного настроения и изображает страну и ее людей в их истинном
образе--в настоящих красках, как они созданы богом.
В этом заслуга Гете, которую признает только позднейшее время, ибо все
мы, люди большей частью; больные, слишком глубоко погружены в наши
болезненные, расстроенные, романтические чувствования, вычитанные у всех
стран и веков, и не можем видеть непосредственно, как здоров, целостен и
пластичен Гете в своих произведениях. Он и сам так же мало замечает это: в
наивном неведении своих могучих сил он удивляется, когда ему приписывают
"
...Закладка в соц.сетях
