Жанр: Электронное издание
Artamono
...твовал, что не в силах носить мертвую тяжесть на душе, и,
разбудив жену, сказал ей о случае с мальчиком Никоновым. Наталья, молча
мигая сонными глазами, выслушала его и сказала,зевнув:
- А я забываю сны.
Но вдруг - встрепенулась:
- Ох, боюсь, как бы Яша не занялся этим!
- Чем? - удивленно спросил муж, а когда она ощутимо объяснила ему,
чего боится, он подумал, с досадой дергая себя за ухо:
"Напрасно говорил".
В эту ночь, под шорох и свист метели, он, вместе с углубившимся
сознанием своего одиночества, придумал нечто, освещающее убийство,
объясняющее его: он убил испорченного мальчика, опасного товарища Илье, по
силе любви своей к сыну, из страха за него. Это вносило в темную ненависть
к мальчику Никоно-ву понятную причину, это несколько облегчало. Но хотелось
совершенно избавиться от этой тяжести, свалить ее на чьи-то другие плечи.
Он пригласил попа Глеба, желая поговорить о грехе необычном не на исповеди,
во время покаяния в обычных грехах.
Тощий, сутулый поп пришел вечером, тихонько сел в угол; он всегда
засовывал длинное тело свое глубоко в углы, где потемнее, тесней; он как
будто прятался от стыда. Его фигура в старенькой темной рясе почти
сливалась с темной кожей кресла, на сумрачном фоне тускло выступало только
пятно лица его; стеклянной пылью блестели на волосах висков капельки
растаявшего снега, и, как всегда, он зажал реденькую, но длинную бороду
свою в костлявый кулак.
Не решаясь начать беседу с главного, Артамонов заговорил о том, как
быстро портится народ, раздражая своей ленью, пьянством, распутством;
говорить об этом стало скучно, он замолчал, шагая по комнате. Тогда из
сумрачного угла потекла речь попа, очень похожая на жалобу.
- Никто не заботится о народе, сам же он духовно заботиться о себе не
привык, не умеет. Образованные люди... впрочем, - не решусь осуждать, да и
мало у нас образованных людей. И не вживаются они, знаете, в обыкновенную
жизнь, в народное. Хотя желают многого, но - "е главного. Их на бунт
влечет, а отсюда гонение власти на них. И вообще всё как-то не налаживается
у нас. Вот только единый голос всё громче слышен в суетном шуме, обращен к
совести мира и властно стремится пробудить ее, это голос некоего графа
Толстого, философа и литератора. Замечательнейший человек, речь его смела
до дерзости, но так как... тут, видите, задета православная церковь...
Он долго рассказывал о Льве Толстом, и хотя это было не совсем понятно
Артамонову, однако вздыхающий голос попа, истекая из сумрака тихим ручьем и
рисуя почти сказочную фигуру необыкновенного человека, отводил Артамонова
от самого себя. Не забывая о том, зачем он пригласил священника, Петр
постепенно поддавался чувству жалости к нему. Он знал, что бедняки города
смотрят на Глеба как на блаженного за то, что этот поп не жаден, ласков со
всеми, хорошо служит в церкви и особенно трогательно отпевает покойников.
Всё это Артамонов считал естественным, - таков и должен быть поп. Его
симпатия к священнику была вызвана общей нелюбовью городского духовенства и
лучших людей ко Глебу. Но духовный пастырь должен быть суров, он обязан
знать и говорить особенные, пронзающие слова, обязан возбуждать страх пред
грехом, отвращение ко fpexy, Артамонов знал, что такой силой Глеб не
обладает, и, слушая его неуверенную речь, слова которой колебались, видимо,
боясь кого-то обидеть, он вдруг сказал?
- Я тебя, отец Глеб, для того потревожил, чтоб известить: в этом году
я говеть не стану.
- Что ж так? - задумчиво спросил поп и, не дождавшись ответа, сказал:
- Отвечаете пред совестью своей.
Артамонову послышалось, что Глеб произнес эти слова так же
бессердечно, как говорит дворник Тихон. По бедности своей поп не носил
галош, с его тяжелых, мужицких сапог натекли лужи талого снега, он шлепал
подошвами по лужам и всё говорил, жалуясь, но не осуждая:
- Смотришь на происходящее, и лишь одно утешает: зло жизни, возрастая,
собирается воедино, как бы для того, чтоб легче было преодолеть его силу.
Всегда так наблюдал я: появляется малый стерженек зла и затем на него, как
на веретено нитка, нарастает
всё больше и больше злого. Рассеянное преодолеть - трудно, соединенное
же возможно отсечь мечом справедливости сразу...
Эти слова остались в памяти Артамонова, он услыхал в них нечто
утешительное: стерженек - это Павел, ведь к нему, бывало, стекались все
темные мысли, он притягивал их. И снова, в этот час, он подумал, что
некоторую долю его греха справедливо будет отнести на счет сына. Облегченно
вздохнув, он пригласил попа к чаю.
В столовой было светло, уютно, теплый воздух ее насыщен вкусными
запахами; на столе, благодушно пофыркивая паром, кипел самовар; теща, сидя
в кресле, приятно пела четырехлетней внучке:
Святая молонья
Раздала дары своя:
Апостолу Петру -
Ему летнюю жару;
Угоднику Николе -
На морях, озерах волю;
А пророку Илие -
Золотое копие...
- Языческое, - сказал поп, присаживаясь к столу, и виновато
усмехнулся.
В спальне жена говорила Петру:
- Алексей воротился, видела я его. Он всё больше с ума сходит по
Москве. Ох, боюсь я...
Летом на белой шее и румяном, отшлифованном лице Натальи явились
какие-то красненькие точки; мелкие, как укол иголки, они все-таки мешали
ей, и дважды в неделю, перед сном, она усердно втирала в кожу щек мазь
медового цвета. Этим делом она и занималась, сидя перед зеркалом, двигая
голыми локтями; под рубахой тяжело колыхались шары ее грудей. Петр лежал в
постели, закинув руки под голову, бородою в потолок, искоса смотрел на жену
и находив, что она похожа на какую-то машину, а от ее мази пахнет вареной
севрюгой. Когда Наталья, помолясь убедительным шёпотом, легла в постель и,
по честной привычке здорового тела, предложила себя мужу, он притворился
спящим.
"Стерженек, - думал он. - Вот и я - веретено. Верчусь. А кто прядет?
Тихон сказал: человек прядет, а чёрт дерюгу ткет. Экая несуразная морда!"
Раздуваемое Алексеем дело всё шире расползалось по песчаным холмам над
рекою; они потеряли свою золотистую окраску, исчезал серебряный блеск
слюды, угасали острые искорки кварца, песок утаптывался; с каждым годом,
веснами, на нем все обильнее разрастались, ярче зеленели сорные травы, на
тропах уже подорожник прижимал свой лист; лопух развешивал большие уши;
вокруг фабрики деревья сада сеяли цветень; осенний лист, изгнивая, удобрял
жиреющий песок. Фабрика всё громче ворчала, дышала тревогами и заботами;
жужжали сотни веретен, шептали станки; целый день, задыхаясь, пыхтели
машины, над фабрикой непрерывно кружился озабоченный трудовой гул; приятно
было сознавать себя хозяином всего этого, даже до удивления, до гордости
приятно.
Но порою, и все чаще, Артамоновым овладевала усталость, он вспоминал
свои детские годы, деревню, спокойную, чистую речку Рать, широкие дали,
простую жизнь мужиков. Тогда он чувствовал, что его схватили и вертят
невидимые цепкие руки, целодневный шум, наполняя голову, не оставлял в ней
места никаким иным мыслям, кроме тех, которые внушались делом, курчавый дым
фабричной трубы темнил всё вокруг унынием и скукой.
В часы и дни такого настроения ему особенно не нравились рабочие;
казалось, что они становятся всё слабосильнее, теряют мужицкую
выносливость, заразились бабьей раздражительностью, не в меру обидчивы,
дерзко огрызаются. В них явилось что-то бесхозяйственное, неустойчивое;
раньше, при отце, они жили семейнее, дружней, не так много пьянствовали, не
так бесстыдно распутничали, а теперь всё спуталось, люди стали бойчее и
даже как будто умней, но небрежнее к работе, злее друг к другу и все
нехорошо, жуликовато присматриваются, примериваются. Особенно озорниковатой
и непочтительной становилась молодежь, молодых фабрика очень быстро делала
совершенно непохожими на мужиков.
Кочегара Волкова пришлось отправить в губернию, в дом умалишенных, а
всего лишь пять лет тому назад он, погорелец, красивый, здоровый, явился на
фабрику вместе с бойкой женою. Через год жена его загуляла,.он стал бить
ее, вогнал в чахотку, и вот уж обоих нет. Таких случаев быстрого сгорания
людей Артамонов наблюдал не мало. За пять лет было четыре убийства, два - в
драке, одно из мести, а один пожилой ткач зарезал девку-шпульницу из
ревности. Часто дрались до крови, до серьезных поранений.
На Алексея всё это, видимо, не действовало. Брат становился
непонятней. В нем было что-то общее с чистеньким, шутливым плотником
Серафимом, который одинаково весело и ловко делал ребятишкам дудки,
самострелы и сколачивал для них гроба. Ястребиные глаза Алексея сверкали
уверенностью, что всё идет хорошо и впредь будет хорошо идти. Уже три
могилы было у него на кладбище; твердо, цепко жил только Мирон, некрасиво,
наскоро слаженный из длинных костей и хрящей, весь скрипучий, щелкающий. У
него была привычка ломать себе пальцы так, что они громко хрустели. В
тринадцать лет он уже носил очки, это сделало немножко короче его длинный
птичий нос и притемнило неприятно светлые глаза. Ходил этот мальчик всегда
с какой-нибудь книгой в руке, защемив в ней палец так, что казалось - книга
приросла к нему. С отцом и матерью он говорил, как равный, даже и не
говорил, а рассуждал. Им это нравилось, а Петр, определенно чувствуя, что
племянник не любит его, платил ему тем же.
В доме Алексея всё было несерьезно, несолидно: Артамонов старший
видел, что разница между его жизнью и жизнью брата почти такова, как между
монастырем и ярмарочным балаганом. В городе у Алексея и жены его приятелей
не было, но в его тесных комнатах, похожих на чуланы, набитые ошарканными,
старыми вещами, собирались по праздникам люди сомнительного достоинства:
золотозубый фабричный доктор Яковлев, человек насмешливый и злой; крикливый
техник Коптев, пьяница и картежник; учитель Мирона, студент, которому
полиция запретила учиться; его курносая жена курила папиросы, играла на
гитаре. Бывали и еще какие-то обломки людей, все они одинаково дерзко
ругали попов, начальство, и было ясно, что каждый из них считает себя
отличнейшим умником. Артамонов всем существом своим чувствовал, что это -
не настоящие люди, и не понимал - зачем они брату, хозяину половины
большого, важного дела? Слушая их крики, он вспоминал жалобу попа: ;
"Желают многого, но - не главного".
Он не спрашивал себя - в чем и где это главное, он знал, что главное -
в деле.
Любимцем брата был, видимо, крикливый цыган Коптев; он казался пьяным,
в нем было что-то напористое и даже как будто умное, он чаще всех говорил:
- Всё это пустяки, философия! Промышленность - вот! Техника.
Но в Коптеве Артамонов старший подозревал что-то еретическое,
разрушительное.
- Опасный парень, - сказал он брату; Алексей удивился:
- Коптев? Что ты? Это - молодчина, деловик, вол, умница! Таких бы
тысячи! И, усмехаясь, прибавил:
- Будь у меня дочь, я бы его женил, цепью приковал бы к делу!
Петр угрюмо отошел от него. Если не играли в карты, он одиноко сидел в
кресле, излюбленном им, широком и мягком, как постель; смотрел на людей,
дергая себя за ухо, и, не желая соглашаться ни с кем из. них, хотел бы
спорить со всеми; спорить хотелось не только потому, что все эти люди не
замечали его, старшего в деле, но еще и по другим каким-то основаниям. Эти
основания были неясны ему, говорить он не умел и лишь изредка, натужно,
вставлял свое слово:
- А вот поп Глеб рассказывал мне про одного графа...
Коптев немедленно лаял на него:
- Какое вам дело до графа, вам, вам? Граф этот - последний вздох
деревенской России...
Он кричал и непочтительно тыкал пальцем в сторону Петра, а все
остальные, слушая его, тоже становились похожими на цыган, бездомное,
бродячее племя.
"Моль, - думал Петр. - Дармоеды".
Однажды он сказал:
- Это неправильно говорится: "Дело - не медведь, в лес не уйдет". Дело
и есть медведь, уходить ему незачем, оно облапило и держит. Дело человеку -
барин.
- Вот, вот, - залаял Коптев. - Где так скажут? Кто так скажет? Вот она
- опасность!
А брат Алексей насмешливо спросил:
- Ты что же - у Тихона мысли занимаешь?
Это очень рассердило Петра, и дома он сказал жене;
- Ты гляди за Еленой, около нее цыган этот, Коптев, вьется. Алексей
мирволит ему. Елена - кусок жирный, не для такого. Присматривай ей жениха.
- Какие тут женихи для нее, - озабоченно заговорила Наталья. - Женихов
надо в губернии искать. Да и рано бы...
- Гляди - ранят, - усмехнулся Артамонов и этим вызвал у жены игривый
хохоток.
Когда ему удавалось выскользнуть на краткое время, выломиться из
ограниченного круга забот о фабрике, он снова чувствовал себя в густом
тумане неприязни к людям, недовольства собою. Было только одно светлое
пятно - любовь к сыну, но и эта любовь покрылась тенью мальчика Никонова
или ушла глубже под тяжестью убийства. Глядя на Илью, он иногда ощущал
потребность сказать ему:
"Вот что я сделал из страха за тебя".
Разум его был недостаточно хитер и не мог скрыть, что страх явился за
секунду до убийства, но Петр понимал, что только этот страх и может, хоть
немного, оправдать его. Однако, разговаривая с Ильею, он боялся даже
вспоминать о его товарище, боялся случайно проговориться о преступлении,
которому он хотел придать облик подвига.
Он видел, что същ растет быстро, но как-то в сторону. Илья становился
спокойнее, с матерью говорил мягче, не дразнил Якова, тоже.гимназиста,
любил возиться с младшей сестрой Татьяной, над Еленой необидно посмеивался,
но во всем, что он говорил, был заметен какой-то озабоченный, вдумчивый
холодок. Павла Никонова заменил Мирон, братья почти не разлучались,
неистощимо разговаривая о чем-то, размахивая руками; вместе учились,
читали, сидя в саду, в беседке. Илья почти не жил дома, мелькнет утром за
чаем и уходит в город к дяде или в лес с Мироном и вихрастым черненьким
Горицветовым; этот маленький, пронырливый мальчишка, колючий, как репейник,
ходил виляющей походкой, его глаза были насмешливо вывихнутыми и казались
косыми.
- Охота тебе дружиться с таким жиденком, - брезгливо заметила Наталья
сыну; Петр Артамонов увидал, что тонко вычерченные брови сына дрогнули.;
- Жиденок - обидное слово, мамаша. Вы знаете, что Александр -
племянник нашего священника Глеба, значит - русский. В гимназии - он
первый...
Мать пренебрежительно фыркнула:
- Жиды везде на первое место лезут.
- Откуда вы знаете это? - не уступал сын. - В городе - четыре еврея,
все бедные, кроме аптекаря.
- Да сорок жиденят. И в Воргороде везде жиды и на ярмарке...
С обидной настойчивостью Илья повторил; - Жиды - плохое слово.
Тогда мать, стукнув чайной ложкой по блюдечку, вакричала, краснея:
- Да что ты меня учишь? Не знаю я, что ли, как надо говорить? Я - не
слепая, я вижу, как подхалим этот ко всем, даже к Тихону, ластится: вот я и
говорю: ласков, как жиденок, а ласковые - опасные. Знала я такого,
ласкового...
- Довольно! - строго вмешался Петр, а она, готовая заплакать,
жаловалась:
- Что уж это, Петр Ильич, слова нельзя сказать! Илья замолчал,
нахмурясь, а мать напомнила ему:
- Ведь я тебя родила.
- Благодарю, - сказал Илья, отодвигая пустую чашку; отец искоса
взглянул на него и усмехнулся, дернув себя за ухо.
В словах жены он слышал, что она боится сына, как раньше боялась
керосиновых ламп, а недавно начала бояться затейливого кофейника, подарка
Ольги: ей казалось, что кофейник взорвется. Нечто близкое смешному страху
матери пред сыном ощущал пред ним и сам отец. Непонятен был юноша, все трое
они непонятны. Что забавное находили они в дворнике Тихоне? Вечерами они
сидели с ним у ворот, и Артамонов старший слышал увещевающий голос мужика:
- Это - так. Меньше несешь - легче идешь. А насчет углов - не верьте.
Какие углы в небе? Стен в небе нету.
Гимназисты хохотали. Илья смеялся бархатисто, немного, Мирон - сухо и
едко, Горицветов же не так охотно, как они, и. всегда решительно обрывал
смех свой, убеждая друзей:
- Подождите, это вовсе не смешно!
И снова ленивенько гудела темная речь Тихона:
- Вы, дети, про человека больше учитесь, как вообще человек. Кто к
чему назначен, какая кому судьба? Вот о чем колдовать надо. Слова тоже.
Слова надо понимать насквозь. Вот вы, часто, - тот, другой - говорите:
конечно, круглое словцо. А конца-то и нет ничему!
И Тихон Вялов повторял знакомую Петру свою поговорку:
- Человек - нитку прядет, черт - дерюгу ткет, так оно, без конца, и
идет.
Молодежь хохотала, густо смеялся и Тихон, вздыхал:
- Эх вы, ученые, недопеченые!
В сумраке вечера дети становились меньше, незначительнее, чем они были
при свете солнца, а Тихон распухал, расползался и говорил еще глупее, чем
днем.
Беседы Ильи с Тихоном, укрепляя неприязнь Артамонова к дворнику,
внушали ему какие-то неясные опасения. Он спрашивал сына:
- Чем тебя Тихон занимает?
- Интересный человек.
- Да чем интересен? Глупостью своей? Илья тихо ответил:
- И глупость понимать надо. Ответ понравился ApTaMqHoey.
- Это - верно: в глупости живем. Но он тотчас же сообразил: "Тихоновы
слова!"
Сын возбуждал в нем какие-то особенные надежды; когда он видел, как
Илья, сунув руки в карманы, посвистывая тихонько, смотрит из окна во двор
на рабочих, или, не торопясь, идет по ткацкой, или, легким шагом, в
поселок, отец удовлетворенно думал:
"Зоркий, хозяин будет. И в дело войдет не так, как я: впрягли и -
повез!"
Было несколько обидно, что сын неразговорчив, а если говорит, то
кратко, как бы заранее обдуманными словами, они не возбуждают желания
продолжать беседу.
"Суховат", - думал Артамонов и утешал себя тем, что Илья выгодно не
похож на крикливого болтуна Горицветова, на вялого, ленивого Якова и на
Мирона, который, быстро теряя юношеское, говорил книжно, становился
заносчив и похож на чиновника, который знает, что на каждый случай жизни в
книгах есть свой, строгий закон.
Недели каникул пробегали неуловимо быстро, и вот дети уже собираются
уезжать. Выходит как-то так, что Наталья напутствует благими советами
Якова, а отец говорит Илье не то, что хотел бы сказать. Но ведь как
скажешь, что скучно жить в комариной туче однообразных забот о деле? Об
этом не говорят с мальчишками.
Артамонову старшему так хотелось испытать что-либо не похожее на
обыкновенное, неизбежное, как снег, дождь, грязь, зной, пыль, что, наконец,
он нашел или выдумал нечто. В глухом лесном углу уезда его захватила в пути
июньская гроза с градбм, с оглушающим треском грома и синими взрывами туч.
По узкой лесной дороге неразличимо во тьме хлынул поток воды, земля под
ногами лошадей растаяла и потекла, заливая колеса шарабана до осей. Жутко
было, когда синий, холодный огонь на секунду грозно освещал кипение
расплавленной земли, а по бокам дороги, из мокрой тьмы, сквозь стеклянную
сеть дождя, взлетали, подпрыгивая от страха, черные деревья. Невидимые
лошади остановились, фыркая, хлюпая копытами по воде, толстый кучер Яким,
кроткий человек, ласково и робко успокаивал коней. Град, наполнив лес
ледяным шумом, просыпался быстро, но его сменил густой ливень, дробно
охлестывая листву миллионами тяжелых капель, наполняя тьму сердитым воем.
- К Поповым надо ехать, - сказал Яким.
И вот Артамонов, одетый в чужое платье, обтянутый им, боясь
пошевелиться, сконфуженно сидит, как во сне, у стола, среди теплой комнаты,
в сухом, приятном полумраке; шумит никелированный самовар, чай разливает
высокая, тонкая женщина, в чалме рыжеватых волос, в темном широком платье.
На ее бледном лице хорошо светятся серые глаза; мягким голосом она очень
просто и покорно, не жалуясь, рассказала о недавней смерти мужа, о том, что
хочет продать усадьбу и, переехав в город, открыть там прогимназию.
- Это посоветовал мне ваш брат. Интересный он человек, такой живой,
самобытный.
Петр завистливо крякнул, присматриваясь ко всему, что окружало его. В
молодости, разъезжая с отцом по губернии, он часто бывал в барских домах,
но ничего особенного не замечал в них, чувствуя только стеснение от людей и
вещей, а в этом доме ничто не стесняло; здесь было что-то ласковое и
праведное. Большая лампа под матовым абажуром обливала молочным светом
посуду, серебро на столе и гладко причесанную, темную головку маленькой
девочки с зеленым козырьком над глазами; пред нею лежала тетрадь, девочка
рисовала тонким карандашом и мурлыкала тихонько, не мешая слушать ровную
речь матери. Комната неве-лика, тесно заставлена мебелью, и все вещи точно
вросли в нее, но каждая жила отдельно и что-то говорила о себе, так же, как
три очень яркие картины на стенах; на картине против Петра белая, сказочная
лошадь гордо изогнула шею; грива ее невероятно длинна, почти до.земли. Всё
удивительно уютно, спокойно, и, точно задумчивая песня, как будто издали
доходя, звучал красивый голос хозяйки. Вот в таком окружении можно прожить
всю жизнь без тревог, не сделав ничего плохого; имея женой такую женщину,
можно уважать ее, можно говорить с нею обо всем.
За дверью на террасу, сквозь полукруг разноцветных стекол, синевато
взрывалось, вспыхивало черное небо, уже не пугая душу.
На заре Артамонов уехал, бережно увозя впечатление ласкового покоя,
уюта и почти бесплотный образ сероглазой тихой женщины, которая устроила
этот уют. Плывя в шарабане по лужам, которые безразлично отражали и золото
солнца и грязные пятна изорванных ветром облаков, он с печалью и завистью
думал:
"Вот как живут".
Он почему-то не сказал жене о своем знакомстве и скрыл его от Алексея;
тем более неловко стало ему через несколько недель, когда, придя к брату,
он увидал Попову рядом с Ольгой, на диване; брат толкнул его к дивану:
- Вот, Вера Николаевна, братишко мой. Женщина, улыбаясь, протянула
руку;
- Мы уже знакомы.
- Как это? - удивленно воскликнул Алексей. - Когда это? Ты что же не
сказал?.
В удивлении брата Петр почувствовал нечто нехорошее, и у него
необъяснимо пошевелились волосы бороды; дернув себя за ухо, он ответил:
- Я - забыл.
Алексей, бесстыдно указывая на него пальцем, кричал:
- Смотрите - покраснел, а? Нет, ловко ты ответил, дитятко! Да разве
эдакую даму, однажды увидев, можно забыть? Глядите - уши у него чешутся,
растут!
Попова улыбалась необидно, ласково.
Пили мед со льдом из высоких граненых бокалов; мед привезла в подарок
Ольге эта женщина, он был золотист, как янтарь, весело пощипывал язык,
подсказывал Петру какие-то очень бойкие слова, но их некуда было вставить,
брат непрерывно и беспокойно трещал:
- Нет, Вера Николаевна,-вы не торопитесь продавать! Это надо продать
любителю тишины, это - мeсто для отдыха души. А наш брат - что вам даст?
Земли у вас нет, лесу - мало, да и - плохой, да и кому кроме зайцев, лес
нужен здесь?
Петр сказал:
- Продавать не надо.
- Почему же? - спросила Попова, задумчиво прихлебывая мед, и
вздохнула: - Надо.
Петру не понравился внимательный взгляд Ольги и трепет ее губ,
спрятавших улыбку: он мрачно выпил мед и промолчал в ответ Поповой.
Через два дня, в конторе, Алексей объявил ему, что намерен дать
Поповой денег под заклад вещей.
- Усадьбе ее цена - семь целковых, а вот вещи...
- Не давай, - сказал Петр очень решительно.
- Почему? Я вещам цену знаю...
- Не давай.
- Да - почему? - кричал Алексей. - Я - со знатоком приеду к ней, с
оценщиком.
Петр отрицательно мотал головою; ему очень хотелось отговорить брата
от этой операции, но, не находя возражений, он вдруг предложил:
- Пополам дадим: ты - половину и я. Алексей усмехнулся, глядя на него
в упор.
- Чудить начинаешь?
- Значит - пора пришла, - сказал Петр Артамонов громко.
- Смотри: не в тот адрес! - предупредил брат. -Я - пробовал, она -
рыба.
После двух-трех встреч с Поповой Артамонов выучился мечтать о ней. Он
ставил эту женщину рядом с собою, и тотчас же возникала пред ним жизнь
удивительно легкая, уютная, красивая внешне, приятно тихая внутренне, без
необходимости ежедневно видеть десятки нерадивых к делу людей; всегда
чем-то недовольные, они то кричали, жаловались, то лгали, стараясь
обмануть, их назойливая лесть раздражала так же, как плохо скрытая, но всё
растущая враждебность. Легко создавалась картина жизни вне всего этого,
вда-лиот красного, жирного паука фабрики, всё шире ткавшего свою паутину.
Он видел себя чем-то, подобным большому коту; ему тепло и спокойно, хозяйка
любит его, охотно ласкает, и больше ему ничего не нужно. Ничего.
Как раньше мальчик Никонов был для него темной точкой, вокруг которой
собиралось всё тяжелое и неприятное, так теперь Попова стала магнитом,
который притягивал к себе только хорошие, легкие думы и намерения. Он
отказался ехать с братом и каким-то хитрым старичком в очках в усадьбу
Поповой оценивать ее имущество, но, когда Алексей, устроив дело с
закладной, воротился, он предложил:
- Продай мне закладную.
Алексей был неприятно изумлен, долго выспрашивал, зачем это нужно, и
наконец сказал:
- Послушай, мне это не выгодно! Заплатить ей - нечем, цена ве
...Закладка в соц.сетях
