Жанр: Электронное издание
Molen
...пь, которая стоила сто ливров, и надел ее
на шею Жильдазу.
Хафиз улыбнулся, и эта дьявольская улыбка как-то загадочно озарила его
лицо.
Жильдаз с восторгом принял дар, поцеловал Аженору руку и двинулся в
путь.
Хафиз ехал позади, словно притягиваемый блеском золотой цепи,
подрагивающей на широких плечах его господина.
XXXII
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Молеон немедленно собрался в дорогу.
Он был вне себя от радости. Отныне ничто не разлучит его с возлюбленной,
и любовь их будет безмятежной... Богатая, красивая, любящая Аисса являлась
ему как сон, который Бог ночью посылает людям, чтобы они не забывали, что
существует не только земная жизнь.
Мюзарон разделял восторг своего господина. Построить, например, большой
дом в Гаскони, где земля так плодородна, что кормит даже лодыря, обогащает
труженика и становится раем для богача; распоряжаться прислугой и
крестьянами, выращивать скот, объезжать лошадей, устраивать охоты - таковы
были безмятежные видения, которые толпились в слишком пылком воображении
славного оруженосца.
Молеону уже грезилось, что он целый год сможет отдыхать от войны, ибо
всего себя он отдаст Аиссе, потому что он должен посвятить ей, да и себе,
хотя бы год безмятежного счастья в награду за великое множество горестных
часов.
Молеон с нетерпением ждал возвращения графа де Лаваля.
Этот сеньор тоже собрал у многих знатных бретонцев крупные суммы,
предназначенные для выкупа коннетабля. Когда писцы короля и герцога
Бретонского проверили свои счета, оказалось, что половина из семидесяти
тысяч золотых флоринов уже собрана.
Молеону казалось, что этих денег достаточно, он надеялся, что остальные
внесет король Франции; довольно хорошо зная принца Уэльского, он был уверен,
что англичане отпустят коннетабля, получив лишь половину выкупа, если только
их политические интересы не заставят держать Дюгеклена в плену, даже если
будет доставлена вся сумма.
Но для очистки своей щепетильной совести Молеон с королевским знаменем
объехал всю остальную Бретань, взывая к ее народу.
Всякий раз, въезжая в какой-нибудь городок, он издавал горестный клич:
- Славный коннетабль в плену у англичан. Люди Бретани, неужели вы
оставите его в неволе?
И всякий раз, повторяем мы, когда по этому печальному поводу он
встречался с такими набожными, отважными и замкнутыми бретонцами, до него
доносились те же вздохи, то же возмущение, а бедняки говорили друг другу:
"Скорее за работу, придется нам меньше есть черного хлеба, будем копить
монету на выкуп мессира Дюгеклена".
Таким способом Аженор собрал еще шесть тысяч флоринов, вручил их людям
графа де Лаваля и вассалам госпожи Тифании Рагенэль, к которой заехал
попрощаться перед отъездом.
Но тут его охватило одно сомнение. Теперь Молеон мог уехать, ведь ему
предстояло забрать свою возлюбленную; но его миссия посла была исполнена не
до конца.
Ведь Аженор, пообещавший донье Марии никогда не возвращаться в Испанию,
должен был привезти Бертрану Дюгеклену деньги, его стараниями собранные в
Бретани, эти драгоценные деньги, прибытия которых, вероятно, с тоской ждал
пленник принца Уэльского.
Аженор, раздираемый между этими двумя обязанностями, долго колебался.
Клятва, которую он дал донье Марии, была свята; привязанность и уважение к
коннетаблю тоже были для него святы.
Он признался в своих тревогах Мюзарону.
- Все очень просто, - сказал находчивый оруженосец. - Попросите для
охраны денег у госпожи Тифании конвой из дюжины вооруженных вассалов, граф
де Лаваль добавит четверых копьеносцев, король Франции, если только ему
ничего не придется платить, даст еще дюжину солдат. С таким отрядом, во
главе которого будете вы, деньги в полной сохранности можно довезти до
границы.
Прибыв в Риансерес, вы отправите письмо принцу Уэльскому, который
пришлет вам охранную грамоту. Таким образом деньги наверняка дойдут до
коннетабля.
- Но чем объяснить... мое отсутствие?
- Тем, что вы дали клятву.
- Солгать!
- Это не ложь, потому что вы в самом деле дали клятву донье Марии... И
потом, пусть ложь, но ради счастья можно и согрешить.
- Мюзарон!
- Полноте, сударь, не стройте из себя монаха, ведь вы женитесь на
сарацинке... По-моему, это куда более тяжкий грех!
- Это верно, - вздохнул Молеон.
- К тому же, господин коннетабль потребовал бы слишком многого, желая
вместе с деньгами видеть и вас... Но, поверьте мне, я знаю людей: как только
заблестят флорины, все сразу забудут того, кто их собрал... Кстати, когда
коннетабль вернется во Францию, он встретится с вами, если пожелает вас
увидеть, ибо я надеюсь, что вы не намерены себя похоронить?
Аженор сделал как всегда - он уступил. Кстати, Мюзарон оказался
совершенно прав. Граф де Лаваль поставил людей, госпожа Тифания Рагенэль
вооружила двадцать вассалов, сенешаль из Мена дал от имени короля дюжину
солдат, и Аженор, взяв с собой одного из младших братьев Дюгеклена, быстрыми
переходами направился к границе, спеша прибыть на два-три дня раньше срока,
назначенного ему доньей Марией Падильей.
Эти тридцать шесть тысяч золотых флоринов, предназначенных для выкупа
коннетабля, проделали триумфальный путь по Франции. Те горстки наемников,
что оставались во Франции после ухода больших отрядов, были бандитами
слишком невысокого полета и не смогли бы заглотнуть эту добычу, слишком для
них крупную. Поэтому они, видя, как она ускользает прямо у них из-под носа,
приветствовали отряд Молеона рыцарскими возгласами, благословляли имя
прославленного пленника и почтительно кланялись, будучи не в силах проявить
неуважение из-за боязни погибнуть в схватке с рыцарями Аженора.
Молеон так умело руководил доставкой денег, что в четвертый день месяца
прибыл в Риансерес, маленький, давно разрушенный городок, который в те
времена пользовался определенной известностью, потому что через него обычно
проезжали из Франции в Испанию.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
I
РИАНСЕРЕС
В городке, раскинувшемся на склоне холма, Аженор выбрал дом, откуда мог
легко следить за белой от пыли извилистой дорогой, которая поднималась в
горы между отвесными стенами скал.
Отряд расположился на отдых, в котором нуждались солдаты.
Мюзарон в самом изысканном стиле составил послания коннетаблю и принцу
Уэльскому, извещая их, что золотые флорины доставлены.
Из вассалов госпожи Тифании выбрали рыцаря, которого вместе с
оруженосцем-бретонцем послали в Бургос, где, как говорили, находился тогда
принц Уэльский по причине вновь возникших в Испании слухов о войне.
Каждый день Молеон, отлично знавший здешние места, прикидывал, где могут
сейчас проезжать Жильдаз и Хафиз.
По его расчетам, оба гонца должны были пересечь границу недели две
назад.
Двух недель достаточно, чтобы они встретились с доньей Марией, и та
успела подготовить отъезд Аиссы. Добрый мул делает в день двадцать льё:
значит, прекрасная мавританка доберется до Риансереса за пять-шесть дней.
Молеон незаметно пытался разузнать, не проезжал ли здесь оруженосец
Жильдаз. Ведь вполне возможно, что оба гонца миновали ущелье Риансерес,
место доступное, надежное и хорошо им знакомое.
Но горцы уверяли, что в то время, о котором спрашивал Молеон, они
видели, как через ущелье проезжал лишь один мавританский всадник, молодой на
вид, очень хмурый.
- Мавр? Молодой?
- Не старше двадцати, - ответил деревенский житель.
- Не в красном ли плаще?
- Да, сеньор, и в сарацинском шлеме.
- Вооружен?
- К луке седла был привязан шелковым шнуром широкий кинжал.
- Так вы говорите, он проехал через Риансерес один?
- Совсем один.
- Он что-нибудь говорил?
- С трудом подыскав несколько слов по-испански, он быстро спросил,
пройдут ли в горах лошади и есть ли брод через речку у подножия гор...
Потом, получив от нас ответ, стегнул своего резвого черного коня и ускакал.
- Один? Странно, - сказал Молеон.
- М - Да, - промычал Мюзарон. - Очень странно.
- Как ты думаешь, Мюзарон, не решил ли Жильдаз перейти границу в другом
месте, чтобы не вызывать подозрений?
- Я думаю о том, что у этого Хафиза очень страшная физиономия.
- Впрочем, кто нам сказал, - задумчиво заметил Молеон, - что через
Риансерес проезжал Хафиз?
- Верно, лучше будем считать, что это не он.
- К тому же, я часто замечал, - прибавил Молеон, - что человек,
достигший почти верха блаженства, становится недоверчивым и во всем видит
преграды.
- Ах, сударь, вы, вправду, почти достигли счастья, ведь, если мы не
ошиблись, сегодня приезжает донья Аисса. Нам надо всю ночь быть поблизости
от реки и держаться настороже.
- Ты прав, мне не хотелось бы, чтобы наши спутники видели Аиссу. Боюсь,
ее побег поразит их слабые головы. Ведь увидеть христианина, влюбленного в
мавританку, достаточно, чтобы лишить мужества самых храбрых; во всех
несчастьях, что могут случиться, они станут винить меня, видя в них кару
Господню. Но у меня из головы не идет этот одинокий мавр в красном плаще, с
кинжалом на луке седла, меня тревожит его сходство с Хафизом.
- Пройдет несколько минут, часов, самое большее - дней, и мы узнаем,
что нам надо делать, - ответил Мюзарон, относившийся ко всему философски. -
А пока, сударь, раз у нас нет повода для печали, давайте радоваться жизни.
Это, действительно, было самое лучшее, что оставалось Аженору. Он
радовался и ждал.
Но прошел день, седьмой день месяца, а на дороге не появлялся никто,
если не считать торговцев шерстью, раненых солдат и бежавших из Наваррете
побитых рыцарей, которые, прячась днем в лесах, делая большие обходы через
горы, пешком пробирались на родину и испытывали множество тревог и лишений.
Аженор узнал от этих несчастных, что во многих местах уже снова
вспыхивает война, что тирания дона Педро, усугубляемая тиранством Мотриля,
давит невыносимым гнетом на обе Кастилии, что посланцы претендента на
престол, разбитого при Наваррете, разъезжают по городам, призывая послушных
людей сопротивляться злоупотреблениям власти.
Беглецы уверяли, что уже видели немало военных отрядов, собравшихся в
надежде на скорое возвращение Энрике де Трастамаре. Они прибавляли, что
немало из их боевых товарищей читали письма дона Энрике, обещавшего скоро
вернуться в Испанию с армией, набранной во Франции.
Слухи о войне подогревали воинственный пыл Аженора, но, поскольку Аисса
не приезжала, любовь была бессильна успокоить в его душе возбуждение,
которое охватывает молодых людей, едва раздается звон оружия.
Начинал терять надежду и Мюзарон; он чаще обычного хмурился и очень
резко отзывался о Хафизе, которому, словно злому демону, упрямо приписывал
промедление Аиссы, если чего-нибудь не хуже, прибавлял он, когда
окончательно впадал в дурное настроение.
Что касается Молеона, то он, подобно телу, ищущему свою душу,
беспрестанно бродил по дороге, на которой его глаза, привыкшие ко всем ее
изгибам, узнавали каждый куст, каждый камень, каждую тень, а уши издали, за
два льё, угадывали топот мула.
Аисса не появлялась; из Испании никто не приезжал.
Наоборот, из Франции через отмеренные, словно по часам, промежутки
прибывали отряды солдат, которые занимали позиции вокруг городка и,
казалось, ждали лишь сигнала, чтобы ринуться в Испанию. После прихода
каждого нового отряда собирались их командиры, сообщая друг другу пароль и
отдавая распоряжения; ведь прочие предосторожности были излишними, ибо воины
из разных стран и различного рода оружия знали друг друга и жили в полном
согласии.
В тот день, когда Молеон не был поглощен мыслями об Аиссе, он, желая
побольше узнать о людях и конях, прибывающих на границу, выяснил, что отряды
ждут главнокомандующего и новых подкреплений, чтобы вступить в Испанию.
- А кто же главнокомандующий? - спросил он.
- Пока не знаем, он сам нам представится.
- Значит, все отправятся в Испанию, кроме меня! - в отчаянии воскликнул
Аженор. - О, зачем я дал клятву, зачем?
- Полно, сударь, - успокаивал его Мюзарон. - Вы теряете голову от горя.
Клятва больше не действительна, ведь донья Аисса не приехала. Если она
появится, мы пойдем вперед...
- Подождем еще, Мюзарон. Надежда не покинула меня, я еще надеюсь!
Никогда я не потеряю надежды, ибо я буду любить Аиссу вечно!
- Очень бы мне хотелось полчасика потолковать с этим смуглорожим
Хафизом, - проворчал Мюзарон. - Хотел бы я просто посмотреть ему прямо в
глаза...
- Зачем? Что может сделать Хафиз против воли всесильной доньи Марии? Ее
надо винить во всем, Мюзарон, да, ее или несчастную судьбу мою!
Так прошла еще неделя, но из Испании никто не приехал. Аженор едва с ума
не сошел от нетерпения, а Мюзарон - от ярости.
За неделю на границе уже скопилось пять тысяч солдат.
Повозки с провиантом - поговаривали, что отдельные из них гружены
золотом, - охранялись значительными силами.
Люди сира де Лаваля, бретонцы госпожи Тифании Рагенэль с нетерпением
поджидали возвращения посланного в Бургос рыцаря, чтобы узнать, дал ли принц
Уэльский согласие освободить коннетабля.
Наконец гонец вернулся, и Аженор охотно выехал, чтобы встретить его на
берег реки.
Гонец видел коннетабля и обнял его; английский принц устроил в честь
него пир, а принцесса Уэльская преподнесла великолепный подарок. На пиру она
соизволила сказать, что ждала отважного рыцаря де Молеона, желая
вознаградить его за преданность коннетаблю, и добавила, что доблесть
украшает всех людей, к какому бы народу они ни принадлежали.
Гонец же рассказал, что принц Уэльский согласился принять тридцать шесть
тысяч флоринов, а принцесса, видя, что принц надолго задумался, сказала:
- Сир, супруг мой, я желаю, чтобы коннетабль получил свободу из моих
рук, ибо я восхищаюсь им так же, как и его соотечественники, ибо мы,
великобританцы, тоже немного бретонцы, и я внесу за мессира Бертрана выкуп в
тридцать шесть тысяч золотых флоринов.
Из слов гонца явствовало, что коннетабль будет освобожден, если уже не
отпущен даже до выплаты денег.
Добрые вести привели в восторг бретонцев, охранявших выкуп, и, поскольку
радость заразительнее горя, собравшиеся вокруг Риансереса войска, узнав о
результате миссии гонца, грянули такое громкое "ура", что древние горы
содрогнулись до самых своих гранитных основ.
- Вперед, в Испанию! - кричали бретонцы. - И пусть ведет нас наш
коннетабль!
- Давно пора, - шепнул Мюзарон Аженору. - Нет Аиссы, нет и клятвы ...
Время уходит, сударь, мы должны выступать в поход!
И Молеон, уступив своей тревоге, воскликнул:
- Вперед!
Маленький отряд, провожаемый пожеланиями удачи и благословениями, прошел
ущелье спустя девять дней после даты, что назначила Мария Падилья.
- Может быть, мы встретим Аиссу в пути, - сказал Мюзарон, чтобы
окончательно успокоить своего господина.
Ну а мы, кто раньше наших героев оказался при дворе короля дона Педро,
наверное, выясним и сообщим читателю причину сей зловещей задержки доньи
Аиссы.
II
ЖИЛЬДАЗ
Донья Мария неотлучно находилась на своей террасе, считая дни и часы,
ибо она угадывала, вернее, чувствовала, что в невозмутимом спокойствии мавра
таится какая-то угроза для нее и Аиссы.
Мотриль был не тот человек, чтобы вести себя столь сдержанно; прежде он
никогда не скрывал свою жажду мести столь искусно, что целых две недели
враги ни в чем не могли его заподозрить.
Весь поглощенный устройством празднеств для короля и доставкой золота в
казну дона Педро, готовый в любую минуту призвать в Испанию сарацин и,
наконец, увенчать чело своего повелителя обещанными двумя коронами, Мотриль,
казалось, только и занимался государственными делами. Он меньше заботился об
Аиссе, заходил к ней лишь вечером и почти всегда вместе с доном Педро,
который посылал девушке самые редкостные и роскошные подарки.
Аисса, узнавшая о любви короля от Мотриля, затем от своей подруги доньи
Марии, принимала его подарки, а получив их, равнодушно откладывала; относясь
к королю с тем же равнодушием, хотя и не сомневаясь, что распаляет тем самым
его страстное желание, она жадно искала во взгляде Марии, когда встречалась
с ней, признательности за свое благородное поведение.
Донья Мария отвечала взглядом, который словно говорил Аиссе: "Надейся!
План, задуманный нами, каждый день вызревает в тайне; скоро вернется мой
гонец, он принесет тебе любовь твоего прекрасного рыцаря и свободу, без
которой нет настоящей любви".
И вот день, которого так нетерпеливо ждала донья Мария, настал.
Он начался светлым утром, какое под чудесным небом Испании бывает только
летом, когда на каждом листочке увитой цветами террасы сверкала роса. В
комнату доньи Марии вошла уже знакомая нам старуха.
- Сеньора! - тяжело вздохнула она. - О сеньора!
- А, это ты. Что случилось?
- Сеньора, Хафиз приехал.
- Хафиз, какой Хафиз?
- Товарищ Жильдаза, сеньора.
- Как, Хафиз? А где Жильдаз?
- Приехал Хафиз, сеньора, а Жильдаза с ним нет, вот что!
- О Боже! Пусть войдет. Тебе что-нибудь еще известно?
- Нет, Хафиз не захотел говорить со мной, а я, как видите, сеньора,
плачу, ведь молчание Хафиза ужаснее, чем все страшные слова любого другого
человека.
- Ладно, успокойся, - сказала донья Мария, вся дрожа, - успокойся,
ничего страшного, Жильдаз, вероятно, задержался, и все тут.
- Ну, а почему Хафиз не задержался?
- Не волнуйся, пойми, меня успокаивает возвращение Хафиза. Ясное дело,
Жильдаз не стал удерживать его, зная, что я волнуюсь, он выслал Хафиза
вперед, значит, вести у него добрые.
Мамку успокоить было нелегко; впрочем слишком поспешные утешения госпожи
звучали малоубедительно.
Вошел Хафиз.
Как обычно, он был спокоен и скромен. Глаза его выражали почтение; так у
кошек или у тигров глаза расширяются, если они видят кого-нибудь, кто их
боится, и сужаются, почти закрываются, когда кто-нибудь смотрит на них
гневно или властно.
- В чем дело? Ты один? - спросила Мария Падилья.
- Да, госпожа, один, - робко ответил Хафиз.
- А где Жильдаз?
- Жильдаз, госпожа, - озираясь, прошептал сарацин, - умер.
- Умер? - воскликнула донья Мария, в испуге скрестив на груди руки. -
Значит, он умер, бедняга? Как это случилось?
- В дороге, госпожа, он заболел лихорадкой.
- Он же такой крепкий!
- Верно, крепкий, но воля Аллаха сильнее человека, - наставительно
заметил Хафиз.
- Заболел лихорадкой, о Господи! Но почему он не сообщил мне?
- Госпожа, мы ехали вдвоем, - сказал Хафиз. - В Гаскони, в ущелье, на
нас напали горцы, их привлек звон золотых монет.
- Звон золотых монет? Какие вы неосторожные!
- Французский сеньор, он был такой радостный, дал нам золота. Жильдаз
подумал, что в горах он один, только со мной, и ему взбрело в голову
пересчитать наше сокровище, но вдруг в него попала стрела, а мы увидели, что
нас окружила толпа вооруженных людей. Жильдаз вел себя храбро, мы
отбивались.
- О Боже мой!
- Когда мы совсем лишились сил: ведь Жильдаза ранили, он истекал
кровью...
- Бедный Жильдаз! Ну, а ты?
- Я тоже истекал кровью, госпожа, - ответил Хафиз, медленно засучивая
рукав и обнажая покрытую шрамами руку. - Ранив нас, воры забрали наше золото
и убежали.
- Ну, а дальше, Господи Боже, что дальше?
- Дальше, госпожа, у Жильдаза начался жар, он почувствовал, что
умирает...
- Он ничего тебе не сказал?
- Сказал, госпожа, когда глаза его почти закрылись. Слушай, сказал он,
ты должен жить! Будь таким же преданным, как и я, скачи к нашей госпоже и
передай ей в собственные руки письмо, что доверил мне французский сеньор.
Вот оно.
Хафиз вытащил из-за пазухи шелковый мешочек, продырявленный ударами
кинжала и выпачканный кровью.
Вздрогнув, донья Мария с ужасом взяла его и стала внимательно
рассматривать.
- Письмо вскрыто! - воскликнула она.
- Вскрыто? - спросил сарацин, глядя на нее большими удивленными
глазами.
- Да, печать сломана.
- Не знаю, - пробормотал Хафиз.
- Ты вскрыл письмо?
- Я? Да я, госпожа, читать не умею.
- Значит, кто-то другой?
- Нет, госпожа, посмотри внимательно, видишь на месте печати дырку? Это
стрела горца пробила воск и пергамент.
- Да, вижу! - воскликнула донья Мария, по-прежнему исполненная
недоверия.
- А вокруг дырки кровь Жильдаза, госпожа.
- Вижу. О, бедный Жильдаз!
И молодая женщина, пристально посмотрев в последний раз на сарацина,
сочла его ребячью физиономию такой спокойной, глупой, совершенно
невыразительной, что уже не смогла его подозревать.
- Расскажи мне, Хафиз, чем все кончилось.
- Кончилось, госпожа, тем, что Жильдаз, едва отдав мне письмо, испустил
дух. Я сразу поехал дальше, как он велел мне, и бедный, голодный, но, скача
без передышки, привез тебе письмо.
- О, ты будешь достойно вознагражден, сын мой! - воскликнула
взволнованная до слез донья Мария. - Да, ты останешься при мне и, если
будешь верен, сметлив...
Лицо мавра на мгновенье словно осветилось, но столь же быстро потускнело
вновь.
После этого Мария прочла письмо, нам уже известное, сопоставила даты и с
присущей ей стремительностью приняла решение. "Ну что ж! - подумала она. -
Надо браться за дело!"
Она дала сарацину горсть золотых монет и сказала:
- Отдыхай, добрый Хафиз, но будь готов через несколько дней. Ты мне
понадобишься.
Молодой человек ушел, ликуя в душе, унося свое золото и
свою радость. Он уже вступил на порог, когда послышались громкие вопли
мамки.
Она узнала роковую весть.
III
О ТОМ, КАКОЕ ПОРУЧЕНИЕ БЫЛО ДАНО ХАФИЗУ, И О ТОМ, КАК ОН ЕГО ИСПОЛНИЛ
Накануне того дня, когда Хафиз привез донье Марии письмо из Франции, в
городские ворота постучался пастух, прося допустить его к сеньору Мотрилю.
Мотриль, совершавший в мечети намаз, прервал молитву, чтобы последовать
за этим странным гонцом, который, однако, не предвещал встречи с каким-либо
знатным и могущественным посланцем.
Едва выйдя со своим провожатым из города, Мотриль сразу приметил в
ландах низкую андалусскую лошадку, что паслась в вереске, а на камнях,
поросших чахлой травой, лежащего сарацина Хафиза, который выпуклыми глазами
внимательно наблюдал за всеми, кто выходил из ворот.
Пастух, которому Мотриль дал денег, радостно убежал к своим тощим козам
на холме. Мотриль, забыв, что он первый министр, и презрев всякий этикет,
сел на траву рядом с угрюмым, невозмутимым юношей.
- Да пребудет с тобой Аллах, Хафиз. Значит, ты вернулся?
- Да, сеньор, вернулся.
- А своего попутчика оставил далеко, чтобы он ничего не знал...
- Очень далеко, сеньор, и он, наверняка, ничего не знает... Мотриль
хорошо знал своего гонца... Ему была известна потребность в смягченных
иносказаниях, присущая всем арабам, для которых самое главное - как можно
дольше избегать произносить слово "смерть".
- Письмо у тебя? - спросил он.
- Да, сеньор.
- Как ты его раздобыл?
- Если бы я попросил у Жильдаза письмо, он не отдал бы его. Если бы я
захотел силой отнять его, он избил бы меня, а вероятнее, убил бы, ведь он
сильнее.
- Ты прибегнул к хитрости?
- Я подождал, пока мы не оказались в сердце гор, на границе Испании и
Франции. Лошади совсем выдохлись, Жильдаз дал им отдохнуть, а сам улегся во
мху под большой скалой и заснул.
В эту минуту я подполз к Жильдазу и вонзил ему в грудь кинжал. Он
раскинул руки, захрипев, руки его были залиты кровью. Но он не умер, я это
хорошо чувствовал. Он сумел вытащить из ножен кинжал и нанес мне ответный
удар по левой руке. Тогда я пронзил его сердце острием моего кинжала, и он
затих.
Письмо было зашито в куртке, я ее распорол. Всю ночь я шел по ветру с
моей лошадкой, труп и лошадь Жильдаза я бросил на растерзание волкам и
воронью. Я перешел границу и без хлопот добрался сюда. Вот письмо, что я
обещал тебе достать.
Мотриль взял пергаментный свиток, печать на котором уцелела, хотя и была
пробита насквозь кинжалом Хафиза, пронзившим сердце Жильдаза.
Взяв из колчана часового стрелу, Мотриль перерезал шелковую нить печати
и с жадностью прочел письмо.
- Хорошо, - сказал он, - мы все придем на это свидание. Хафиз ждал.
- Что теперь мне делать, господин? - спросил он.
- Сядешь на коня и возьмешь с собой письмо. Утром постучишься в ворота
дома доньи Марии. Скажешь ей, что на Жильдаза напали горцы, изрешетив его
стрелами и ударами кинжалов, что, умирая, он отдал письмо тебе. Вот и все.
- Слушаюсь, господин.
- Ступай, скачи всю ночь. Пусть твоя одежда вымокнет от утренней росы,
а конь будет в мыле, словно ты только что прискакал. А дальше жди моих
приказаний и целую неделю не подходи к моему дому.
- Пророк доволен мной?
- Доволен, Хафиз.
- Благодарю вас, сеньор.
Вот каким образом было вскрыто письмо; вот какая страшная гроза нависла
над доньей Марией.
Но Мотриль этим не ограничился. Он дождался утра и, облачившись в
роскошные одежды, явился к королю дону Педро и застал его сидящим в большом
бархатном кресле и рассеянно поглаживающим уши волчонка, которого он
приручал.
Слева от него, в таком же кресле, сидела донья Мария, бледная и слегка
раздраженная. С тех пор, как она находилась в комнате рядом с доном Педро,
король, занятый, вероятно, своими мыслями, не обмолвился с ней ни единым
словом.
Донья Мария, гордая, как все испанки, еле сдерживаясь, терпела подобное
оскорбление. Она тоже молчала и, поскольку домашний волк ее не интересовал,
вынуждена была довольствоваться тем, что переживала в душе приступы
недоверчивости, порывы гнева и терялась в догадках,
...Закладка в соц.сетях
