Жанр: Электронное издание
Лопе де Вега. Новеллы
...ги был назначен благороднейший юноша, честь
и слава нашей нации, сеньор дон Хуан Австрийский {14}, которому всегда
помогало мужество и завидовала судьба. Принц-герой ваял с собой на это
ответственное дело нашего дона Феликса по приказу майордома Педро Гусмана,
отца великого дона Энрике, посла в Риме и вице-короля Филиппа II в Сицилии и
Неаполе, - Педро Гусмана из рода герцогов Оливаресов, которым я за многое
глубоко признателен, вследствие чего меня радует, что хоть в этой новелле я
могу упомянуть о них, ибо они - дед и отец того, кто сегодня так счастливо
венчает и награждает оружие и литературу {15}:
Nee nos ambitio, nec nos amor urget habendi {*}.
{* Ни тщеславие, ни стяжательство нас не побуждают (лат.) {16}.}
Надеюсь, что ваша милость мне уже простила строку стихов, приведенную
выше. Знайте же, что дон Феликс принял участие как солдат в знаменитой
морской битве {17}, так подробно описанной многими историками и воспетой
поэтами, что мне незачем рассказывать вам о ней, а вам - слушать. Впрочем, в
этом случае я мог бы отослать вас к божественному Эррере {18}, который
подробно ее описывает стихами и прозой. Но лучше всего отыщите описание ее в
одной из моих комедий, где ход сражения понять значительно проще. В этой
баталии, как говорят и как должно выражаться на нашем языке, дон Феликс
проделывал такие чудеса своей шпагой и щитом, что за ним с тех пор
утвердилось прозвище Смелый. Он захватил одну галеру и получил двадцать две
раны от стрел и ятаганов; и тем, кто его в этот день видел, он внушал ужас,
ибо, покрытый стрелами, он казался ежом, а изрезанный ятаганами, он был
похож на быка, когда его, обессиленного, но еще не добитого, уволакивают с
арены. Дона Феликса стали лечить, и он чудом остался жив. И мне вспоминается
при этом то место у Лукана, где он замечательно описывает подвиги Кассия
Сцевы {19} (очевидцем которых был император Юлий Цезарь, упоминающий о них в
третьей книге "Гражданской войны"), принесшего с поля боя щит, пробитый в
двухстах тридцати местах. А Юлий Цезарь - человек, заслуживающий доверия уже
потому, что он был повелителем Рима, а значит, и всего мира. Все же мы не
скажем о доне Феликсе того, что говорит Лукан о Сцеве:
О, как ты счастлив именем столь славным.
Ты, в бегство обращающий тевтонов,
Иберов и кантабров,
ибо он поднял оружие против врагов церкви и родины, возгордившихся
после стольких побед, опьяненных кровавыми грабежами и насилиями в мирных
водах Архипелага {20}, а не во время гражданских войн. Светлейшему дону
Хуану Австрийскому воздвигли достойные его статуи за эту победу, после
которой ненависть всей Азии склонилась к его ногам. Одна из этих статуй
находится в Сицилии, но, конечно, заслужить бессмертие в истории, где его
имя никогда не померкнет, - дело еще более великое, ибо бронза и мрамор
поддаются влиянию времени, чего нельзя сказать о славе людской доблести.
Итак, дон Феликс выздоровел и под именем Феликса Смелого некоторое
время жил в Неаполе, пользуясь уважением со стороны самых высокопоставленных
лиц; после этого он отправился во Фландрию, где с не меньшей славой
продолжил свои подвиги. Там он, случалось, дрался по очереди на различных
видах оружия; из всех этих поединков он вышел победителем, заслужив
рукоплескания представителей разных народов, взиравших на подвиги,
совершенные им как на поле битвы, так и в других местах. Между прочим, по
примеру прославленного юноши Чавеса де Вильяльбы, победившего на публичном
поединке в Риме силача-немца и отстоявшего честь Фердинанда Католика перед
другими государями, дон Феликс вызвал на дуэль одного Фламандского капитана.
Тот предложил дону Феликсу самому избрать род оружия. Тогда дон Феликс велел
изготовить огромные палицы весом в четыре арробы {21}, которые противник
едва мог поднять, но дон Феликс фехтовал ими необычайно ловко и поэтому
заслужил почет и уважение всей армии. Вашей милости известно, что я вас
всегда прошу - там, где вам кажется, что я отступаю от истины, убавлять и
прибавлять то, что вы найдете нужным. Следует принять во внимание и то
обстоятельство, что, хотя вышеуказанное оружие и очень тяжелое, читателю все
же не придется таскать его самому. К тому же я не утверждаю, что эта история
действительно имела место в жизни; это лишь собрание вполне возможных
обстоятельств, хоть меня и заверяли в точности всех приводимых здесь фактов.
Как сказал один старинный испанский поэт {22}:
Умолчать не премини
Про геройство,
Ибо людям это свойство
Не сродни.
Правда, я сообщаю их с дрожью неуверенности в голосе, но сила нашего
кабальеро была столь велика, что ни в чем из содеянного им вы смело можете
не сомневаться. Вам, конечно, известен Херонимо де Айанса {23} - испанский
Геркулес, алебарда которого до сих пор хранится в прихожей дома маркиза де
Приего в Монтилье. Острием этой алебарды он буквально все превращал в салат;
недаром говорится в сонете на его смерть {24}:
Не вздумай, смерть, с ним дерзкий бой
затеять,
Иль алебардой, как салат, искрошит
Он и тебя с твоей косой.
В наши дни девятнадцатилетний Сото тащит на себе и на ходу
останавливает повозку с грузом в четыре арробы; одна дама как-то сказала о
нем:
Что только натворит он, возмужав!
В Валенсии, на празднествах, сопровождавших бракосочетание короля
Филиппа Третьего (да хранит его господь!), я видел одного крестьянина,
которого затем граф Лемос увез с собой в Неаполь; человек этот отличался
необычайной силой: он поставил колонну какой-то старинной арки, привязал ее
к своей спине с помощью пенькового каната и, напрягшись всем телом,
приподнял эту колонну на три пальца. Я очень боюсь солгать, и, может быть,
поэтому такая незначительная подробность заставила меня привести столько
примеров. Заметьте, ваша милость, что сама природа любит иной раз проявлять
таким образом свои возможности, хотя и делает это довольно редко. Ну,
скажите, пожалуйста, не является ли прекрасная женщина большим чудом, нежели
сильный мужчина? Ибо сильнейший может одолеть лишь одного мужчину, тогда как
красота побеждает всех, кто на нее взирает. Обширный ум, охватывающий все
тайны природы, спасает жизнь человека, находящегося в опасности, борется с
болезнями, постигает высокие материи, дает правила наукам и законы
государствам, - словом, делает все то, на что, неспособна простая
человеческая сила. Вот почему Лукиан аллегорически изображает Геркулеса в
левой руке держащим лук, а в правой - дубину и с канатом во рту, на котором
он влечет взятых им в плен людей; этим Лукиан {25} намекает на то, что
Геркулес этих людей победил не силой и не оружием, а словом:
Оружье уступает тоге, ибо
Внять долгу красноречье принуждает
Грубейшие сердца.
Гусман Смелый беззаботно провел во Фландрии несколько лет, и, когда
пришло время уезжать оттуда, один солдат, его приятель, рекомендовал ему
своего пажа, по имени, Мендоса. Он был из тех, кого обычно называют фертами:
плащ, украшенный лентами, широкополая шляпа, лихо заломленная и надетая
набекрень, с бляхой и перьями, в меру болтливый, подвижный и скорый на
ответ. Вышеназванный солдат отправлялся в Германию с письмами к герцогу
Клевскому, стоявшему лагерем под Дюреном {26} - городом, прославившимся тем,
что Карл Пятый подверг его обстрелу из сорока пушек, иначе говоря,
получившему известность по причине постигшего его несчастья. Солдат этот не
мог взять с собой в длинный, тяжелый путь через горы, поросшие лесом, между
Рейном и Руром {27}, юного пажа, звавшегося Мендосой. В этих местах, богатых
всякой живностью (там водятся даже дикие лошади), герцог развлекался
роскошной охотой и наслаждался прохладой прелестных ручейков и плодами
деревьев, столь обильными в этих местах. Паж не особенно горевал,
расставаясь со своим прежним хозяином, потому ли, что он надеялся скоро его
увидеть, или потому, что юноша рад был случаю перейти на службу к столь
прославленному господину; надо полагать, что он и сам обладал столь же
воинственным нравом. Дону Феликсу представился случай поехать на Мальту, где
он рассчитывал быть посвященным в рыцари этого ордена. Он не хотел брать с
собой Мендосу, но отделаться от пажа оказалось делом весьма нелегким, ибо
тот со слезами упрашивал взять его с собой, подкрепляя мольбы свои тем, что,
служа испанцу, он будто бы меньше испытывает тоску по родному дому. Дон
Феликс успел уже привыкнуть к нему, так как паж, помимо прочих достоинств,
обладал неплохим голосом и играл на гитаре. Они сели вместе с другими
путниками на корабль, направлявшийся на Мальту через Ливийское море. Там
судно попало в сильную бурю, и они несколько дней плавали по воле ветра и
волн, ибо им не удалось пристать к Пеньону де Велес {28}, к которому отнесли
их грозные валы. Впрочем, это были уже христианские земли, отвоеванные у
мавров Гомеры доном Гарсией Толедским, которого Филипп Второй назначил
начальником небольшой эскадры, предназначенной для подавления корсаров.
Несмотря на старания моряков и путешественников, им помогавших, как это
обычно бывает в минуту опасности, судно никак не смогло пристать к берегу -
столь велика была ярость волн, разбивавшихся о прибрежные скалы и
превращавшихся в пену. Моряки поэтому попытались укрыться за скалой
Полифема, выдававшейся далеко в море. Ночью всем казалось, что они пойдут ко
дну, - настолько ужасны были волны и ветер, достигшие наивысшей силы. Гром,
дождь и молнии яростно обрушивались на судно, и плывущим временами казалось,
что они проваливаются в бездну меж двух океанов, хотя в действительности
было то, что происходит с двумя ядами, взаимно уничтожающими друг друга.
Наконец на рассвете они увидели небо и землю, а когда, рискуя жизнью,
пристали к берегам Берберии, то были взяты в плен маврами и увезены в Тунис.
Обращенные в рабство, дон Феликс и Мендоса быстро нашли себе хозяина. Дон
Феликс попросил пажа не называть его настоящего имени, так как оно, без
сомнения, было в этих краях известно, а потому плен его слишком затянулся бы
или вообще никогда бы не кончился. Им посчастливилось, так как их купил
некий еврей, по имени Давид, знавший кастильский язык и имевший в Испании
родственников. Он неплохо обращался со своими новыми рабами, ибо надеялся
таким образом получить за них более значительный выкуп, полагая, что, если
они дадут о себе знать в Испанию, родные обязательно их выручат. Дон Феликс
вел себя весьма осмотрительно и остерегался показывать свою силу, считая,
что если он будет узнан, то либо за него назначат огромный выкуп, либо долго
еще продержат в плену. У Давида была дочь, прекрасная, как солнце (вот уж
нестерпимый испанизм, хотя он до крайности принят у наших рассказчиков!
Судите сами: если бы девушка действительно была похожа на солнце, чьи глаза
могли бы на нее смотреть? Ваша милость, без сомнения, знает, что
сравниваемый предмет не должен быть вполне подобен тому, с чем его
сопоставляют, и потому, конечно, принимает, как должное, выражения: "белая,
как снег", "знатный, как король", "мудрее, чем Соломон", "поэт, более
прекрасный, чем Гомер"). Скажем просто, что она была необычайно красива и
весьма неглупа. Ее звали Сусанна, но только именем своим, а не скромностью
она походила на библейскую Сусанну {29}, ибо она сразу же остановила свой
взор на... - Я уже слышу, как ваша милость хочет досказать: на доне Феликсе;
но вот вы и ошиблись, потому что Мендосика {30} был красивее, и, услышав,
как он вполголоса напевал в саду, она отдала ему свою душу. Таким-то образом
госпожа стала рабой своего пленника, что, однако, нисколько не печалило дона
Феликса, потому что эта любовь приносила им обоим некоторые выгоды: когда
Давид уезжал по торговым делам в Триполи или Бизерту, они становились
полновластными хозяевами дома. Сусанна обычно отправлялась со своими рабами
в сад. Она не остерегалась дона Феликса, потому что пленники сказали ей, что
они братья. Достав лютню, Сусанна попросила Мендосу спеть, и тот начал так:
Как наказана Филида!
Фабио она терзала,
А теперь к нему в деревню
С гор спустилась с пастухами.
Видя, как она любима,
И в былом презренье каясь,
Им она твердит, что силой
Вырвано у ней согласье.
Но в душе она довольна,
Хоть не хочет сразу сдаться,
Ибо ожиданье цену
Придает желаньям нашим.
Бегством Фабио ревнивый
От нее спастись пытался,
Но любовь - недуг, который
Превращает в яд лекарство.
О несчастный! То же средство,
Что других лечило часто,
Фабио не исцелило,
А, напротив, убивает.
Но Филида покорилась
И приходит на свиданье
С радостной душою, ибо
Тот, кто любит, мстить не станет.
Принаряжена пастушка,
Хоть нарядов ей не надо,
Ибо даже скорбь не в силах
Помешать ей быть прекрасной.
Пояс бархатный зеленый
Стан Филиды облегает.
Юбки в вязи позументов
Чуть приподняты руками.
Чтобы Фабио не понял.
Что он дорог ей, как раньше,
Ею не надет сегодня
Ни один его подарок.
Выбрав те, что он не видел,
Украшения и платья,
Хочет намекнуть пастушка,
Что играть с огнем опасно.
Лента алая с девизом
Косы ей перевивает:
Ведь всегда нужны уловки
Той, кто вызвать ревность жаждет.
Заменяет ей мантилью,
До очей ее скрывая
От нескромных взоров встречных,
Черный плащ, узором тканный.
Башмачки ее так узки
И так малы, что не знаешь,
Как в таком пространстве может
Столько прелести скрываться.
Вот пришла она в деревню,
К Фабио стучится храбро.
Как в горах высоких солнце,
Пастухи ее встречают.
Им она спешит ответить
Дружеским рукопожатьем;
Им, купаясь в море взглядов,
Жемчуга улыбок дарит.
Только Фабио увидел,
Что она вошла, как сразу
Радость дух его омыла.
Слезы взор его застлали.
И безмолвно просят оба
Не словами, а глазами:
У него она - прощенья,
Он у ней - любви и ласки.
Но, взглянув в лицо друг друга
На мгновенье и украдкой,
Взгляд они спешат потупить,
Словно их терзает зависть.
Наконец слова потоком
С уст коралловых сорвались,
И виновная немедля
Обвинительницей стала.
Фабио твердит Филида,
Что внушать любовь не вправе
Тот, чьи дерзостные речи
Малодушье прикрывают.
Фабио же, уязвленный,
Отвечает в оправданье,
Что любовью безнадежной
В нем убита вся отвага.
Наша Сусанна была чрезвычайно довольна искусством Мендосы и, когда он
кончил петь этот романс, спросила дона Феликса, любит ли он музыку. Вместо
него ответил Мендоса, заявив, что иногда они поют вместе. Сусанна захотела
послушать их, и они исполнили такой диалог (один как бы спрашивал, а другой
отвечал):
"Паскуаль, прошу вас дать
Мне любви определенье". -
"Это то, что лишь мученья
Нам способно доставлять". -
"Но, скажите, отчего
Вся любовь - одна кручина?" -
"Неизвестна мне причина,
Следствие же - таково". -
"Паскуаль, я жажду знать,
В чем искусство наслажденья". -
"В том, чтоб сладость упоенья
Горькой болью завершать". -
"Больше добрых слов от вас
Слышать я хочу о страсти". -
"Больше боли и несчастий,
Чем отрады в ней для нас". -
"Что мне дать и что отнять
Может у меня влеченье?" -
"За блаженное мгновенье
Годы вы должны страдать". -
"Сильвия мне взгляд дарит
И спешит со мной расстаться". -
"Раз глядит - чего бояться?
Бойтесь, если не глядит". -
"Вправе ли влюбленный ждать
За любовь вознагражденья?" -
"Не поддаться вожделенью
Значит - после не рыдать".
Самое приятное в этом музыкальном жанре - гармония двух все время
чередующихся голосов. Таково было мнение, впрочем, и Сусанны, которая все
вечера, когда отца не было дома, проводила в развлечениях подобного рода.
Проходя однажды мимо ее комнаты, Мендоса застал ее еще лежащею в постели. Ее
пышные волосы, длинные и вьющиеся, не слишком при этом темные, были небрежно
разбросаны по плечам, а черные глаза, окаймленные густыми бровями и
ресницами, казались двумя солнцами, окруженными густою тенью. Сусанна не
употребляла румян, а потому ее плоть цвела красками свежести и здоровья,
которые подарил ей сон. Розоватый перламутр ее тела постепенно переходил в
снежную белизну лица, а дивные ямочки щек состязались в цвете с алой
гвоздикою губ, которые, приоткрываясь в улыбке, обнажали ленточку
ослепительно-белых жемчужин. На ней была тафтяная сорочка соломенного цвета,
отделанная черной с золотом бахромой и с такими широкими рукавами, что,
поднимая руки, она небрежно открывала их почти до плеч. Мендоса хотел
удалиться не боязни показаться нескромным, но Сусанна позвала его, и он
робко подошел к двери.
- Войди, - сказала она, - и скажи мне, о чем ты мечтаешь; ах, если бы
обо мне... Но увы, ты не любишь меня.
- Госпожа, - отвечал Мендоса, - кого же я должен любить сильней, чем
тебя? Ведь я твой раб, а ты обращаешься со мной так, как если бы я был твоим
господином.
Ты же стоишь любви каждого, кто имеет хоть каплю разума.
- Я твоя раба, Мендоса, - отвечала Сусанна. - Не сомневайся в этом, ибо
любовь столь могущественна, что изменяет сословия и сокрушает империи, чья
гибель, таким образом, зависит порой от случая, а не от естественного хода
вещей. Искренне говорю тебе, меня очень печалит и прямо-таки приводит в
отчаяние, что твоя вера не позволяет мне выйти за тебя замуж. Из всего того,
что я узнала в Испании, откуда я приехала ребенком, я поняла ложность нашей
веры, поняла наше заблуждение, и я тебя полюбила с самого первого взгляда. И
раз мое несчастье привело меня в то состояние, в каком ты меня сейчас
видишь, а твое чувство ко мне достигло той степени, что склонило твой разум
к ногам моих желаний, я решила сделать тебя владыкою всего, что мне
принадлежит, но так, чтобы брат твой не знал о моей безумной страсти. И это
вовсе не потому, чтобы я не желала бы ему довериться, тем более что он уже
знает, до какой степени ты мне нравишься, а просто потому, что мне будет
совестно, если он узнает, до какого бесстыдства я дошла, ибо тогда он будет
презирать меня. Вы, мужчины, уж так устроены, что, достигнув цели своих
желаний, начинаете презирать самую прекрасную женщину. Ведь вы считаете,
что, утратив то преимущество, которое дает нам целомудрие, мы становимся
вашими рабынями и что тогда вы уже можете по отношению к нам позволить и
своим рукам, и своему языку любую дерзость.
Мендоса смотрел на нее, не зная, что сказать, ибо есть такие слова, на
которые ответом могут быть только действия. Они понизили голос и уговорились
встретиться ночью, когда в доме все улягутся. Мендоса сошел во двор, где дон
Феликс чистил скребницей берберийского коня, на котором Давид иногда ездил в
Тунис. Он сел напротив дона Феликса и стал следить за его работой. Дон
Феликс спросил его:
- Что с тобою? Ты как будто чем-то взволнован и даже покраснел от
смущения!
Мендоса хотел что-то ответить, но вместо этого, опустив глаза, горько
заплакал; от сильного волнения слезы ручьем полились у него по щекам.
- Ну, для этого должна быть важная причина, - сказал дон Феликс и,
отбросив свой презренный инструмент, подошел к юноше, взял его за подбородок
и отвел от лица спутавшиеся волосы.
- Пропал я, сеньор дон Феликс! - заговорил Мендоса. - Наши злоключения
достигли своего предела! Сусанна объяснилась мне в любви и хочет сегодня же
ночью, когда все в доме заснут, поговорить еще подробнее со мной наедине. И
я очень боюсь, как бы это не привело к моей и вашей гибели, если обо всем
узнает ее отец.
- Ну и дурачок же ты! - ответил дон Феликс. - Напугал меня так, что у
меня на минуту зарябило в глазах. Но сейчас, когда я успокоился, мне просто
смешна твоя глупость. Конечно, лучше всего было бы тебе не уступать этой
женщине и умереть. Но так как мы пленники, то еще более жестокая смерть ждет
нас в том случае, если ты не сдержишь данного ей слова. Я, по крайней мере,
именно из-за того, что не ответил взаимностью одной женщине, оказался теперь
пленником, вдали от моего дома и моей родины, и питаю весьма слабую надежду
на освобождение, если только узнают, кто я такой: поэтому я должен таиться
от каждого пленного испанца, который мне встретится на пути, из страха, что
он меня узнает. Вот по этой-то причине мне и приходится непрерывно трепетать
за нашу жизнь. Учти, что эта женщина - еврейка и что, наверное, она вспомнит
историю Иосифа Прекрасного {31}, если ты вздумаешь подражать ему. Мало того,
что ты сделал ужасную ошибку, позволив ей думать, что разделяешь ее желания,
ты еще обострил их сейчас, когда она тебе объяснилась, тем, что подал
надежду на их осуществление, - и когда она увидит, что обманулась в своих
надеждах, любовь ее перейдет в ненависть и она набросится на нас обоих, как
змея.
Мендоса снова заплакал, по-прежнему ничего не отвечая, и дон Феликс
стал требовать объяснения этого молчания, причина которого начала казаться
ему загадочной. Ведь только в культистской поэзии {32} речь иной раз идет о
слезах, для которых нет никакого видимого основания.
Уступая просьбам и, можно сказать, даже угрозам дона Феликса, Мендоса
сказал:
- Я поражена, что ты до сих пор не узнаешь меня, дон Феликс! Как ты
можешь желать, чтобы я выполнила обещание, данное мною этой женщине, если я
- Фелисия, та самая несчастная женщина, из-за которой ты убил Леонело. После
многих злоключений, постигших меня после его смерти, я поступила на службу к
известному тебе солдату и последовала за ним в Италию, а оттуда во Фландрию,
где и перешла от него к тебе, когда он отправился в герцогство Клевское.
Некоторое время дон Феликс, пораженный, стоял молча, не в силах
вымолвить ни слова, а потом сказал:
- Пусть не удивляет тебя то, что я тебя не узнал, Фелисия; ибо, хоть я
и бывал в твоем доме, я почти не видел твоего лица: так мало я всматриваюсь
в лица возлюбленных моих приятелей.
О, слова, достойные быть высеченными на мраморе золотыми буквами, дабы
скотское невежество некоторых людей уразумело, как неотделима от дружбы
честь, от благородной крови - выполнение долга! Ибо есть люди, которым их
пустота не позволяет отличить честные поступки от подлых и похоть - от
истинной любви, вследствие чего происходит столько раздоров, а иной раз
проливается немало крови. Сдается мне, что вашей милости не по вкусу
подобные проповеди и вы желаете узнать, как же придумали поступить дон
Феликс и Фелисия, дабы избежать неприятностей, угрожавших им.
После долгого обсуждения они порешили, ч
...Закладка в соц.сетях
