Жанр: Электронное издание
Лопе де Вега. Новеллы
... больше, чем Плиния, ибо он во многих вопросах ближе к
истине.
Судьба бывает благосклонна к купцам и беспощадна к фаворитам, она
сурова с мореплавателями и ветрена с игроками; к любовникам же она может
быть, смотря по обстоятельствам, и благосклонной и беспощадной, и суровой и
ветреной. И вот, когда они наслаждались этим покоем, этим союзом, любовью,
надеждами и сладостным обладанием друг другом, им суждено было разлучиться в
силу самого удивительного случая, какой когда-либо бывал в судьбе человека и
какой только можно было себе вообразить. Не сказав ни слова Сильвии и не
извинившись перед ней, Фелисардо испросил разрешения вице-короля на поездку
в Неаполь по какому-то своему делу и покинул Сицилию. Как! Я проговорился и
назвал место действия? Ну так что же? Хотя сюжет новеллы и основан на
вопросах чести, она не станет хуже, даже если личность героя будет
установлена; я буду только доволен, если ваша милость не услышит таких
вещей, в которых можно сомневаться. Ведь новеллы - это не культистские стихи
{11}, слушая которые приходится утомлять свою голову, чтобы понять их смысл,
а когда постигнешь его, то оказывается, что то же самое можно было сказать и
короче и лучше.
Когда Сильвия узнала об отъезде этого человека, так жестоко и низко
посмеявшегося над ее любовью и честью, над драгоценностями и подарками,
которыми они обменялись, она принялась безутешно плакать. Несколько дней она
ничего не ела, и красота ее стала постепенно вянуть, а жизнь потеряла для
нее всякий смысл. По ночам она выходила вместе со своей верной служанкой
Альфредой в сад, смотрела на море сквозь решетку (счастье еще, что была
решетка!) и горько жаловалась: "О бессердечный испанец, жестокий, как и твоя
родина! О самый лживый из людей, превосходящий жестокостью Вирено, герцога
Селаудии {12} (как видно, эта дама хорошо знала Ариосто), и всех тех, кто,
забыв свое благородство и долг, соблазняли достойных и невинных женщин, а
потом бросали их. Куда ты скрылся, отняв у меня и самого себя и мою честь?
Ведь только ты один мог бы мне возвратить ее. Ты бессовестно скрылся, и у
меня теперь нет никого, кто бы мог вернуть мою честь, так как залог любви,
который ты мне оставил, отнимает у меня даже тень ее, и только смерть может
спасти меня. Я не могу поверить, что ты не понимаешь своей жестокости, и уже
одна эта мысль лишает меня жизни. Кто бы мог подумать, дорогой мой
Фелисардо, что твое красивое, застенчивое лицо, твоя изящная и стройная
фигура скрывают столь жестокую душу и столь черствое сердце! Неужели ты
испанец, о враг мой? Нет, это невозможно, ибо я слышала и читала, что
никакая нация в мире не любит так нежно женщин и не бывает настолько склонна
жертвовать ради них жизнью. Но если какая-то необходимость, мне неизвестная,
принудила тебя уехать, то почему ты мне ничего не сказал? Тогда наша разлука
убила бы меня еще скорее, но смерть была бы менее мучительна. Мне трудно
поверить, о бессердечный испанец, что еще вчера ты был в моих объятиях и
клялся, что ради меня готов отдать тысячу жизней, а сегодня уехал, лишив
меня той единственной, которую мне подарил! Увы мне! Быть может, ты сейчас
смеешься над моими слезами, издеваешься над моими ласками и оскорбляешь
порывы моей души, причиной которых послужила не моя распущенность, а твое
благородство, не мое легкомыслие, а несчастная моя судьба. Наверное, ты
сейчас рассказываешь другой, более счастливой, чем я, хотя и ей, без
сомнения, суждено скоро стать такой же несчастной, как я, о безумствах,
которые я совершала в твоем присутствии, и о страданиях, которые ты мне
причинил. Пусть же смеется надо мной та, которая сейчас тебе внимает и верит
твоим речам, ибо скоро мы будем вместе проклинать тебя, и, узнав, каков ты,
она меня не осудит за то, что я любила тебя, и пожалеет меня, потому что я
еще люблю тебя". Эти и многие другие подобные слова говорила Сильвия, горько
плача, между тем как Альфреда всячески пыталась смягчить ее отчаяние,
вызванное доводами разума и несчастной ее судьбой.
А тем временем Фелисардо прибыл в Неаполь - город, как вашей милости,
наверное, известно, славящийся своей красотой и богатством и где живет
больше испанцев, чем во всей остальной Италии, с тех пор как Великий Капитан
дон Гонсало Фернандес де Кордова {13}, прогнав оттуда французов, присоединил
его к испанской короне. Этот подвиг его, наряду с другими его заслугами,
будут вечно помнить грядущие поколения, хотя один современный писатель,
более завистливый, чем красноречивый и ученый, написал книгу "Вести с
Парнаса" 14, вообразив, что его скудный авторитет может набросить тень на
имя, величие которого признают даже варварские народы.
Не буду описывать подробно печаль, в которой пребывал Фелисардо,
находясь в этом городе, ибо душевное состояние его легко себе представить.
Он решил написать письмо вице-королю, где изложил истинные причины,
заставившие его покинуть Сицилию. Великодушный правитель получил это письмо
и был весьма поражен, узнав его содержание. Не знаю, удивится ли ваша
милость, но письмо это гласило:
"Уезжая из Сицилии, я не сообщил вашей светлости подлинной причины
моего отъезда. Мне было стыдно признаться в ней, и даже сейчас, когда я
один, бог видит, как пылают мои щеки и как на глазах закипают слезы. Когда я
находился на службе у вашей светлости, совершенно не подозревая, какое
великое несчастье на меня обрушилось, мои родители известили меня, что их
имена внесены в новый указ короля нашего Филиппа Третьего касательно
морисков {15}. Я никогда раньше не имел об этом ни малейшего понятия и
считал себя кабальеро и идальго, держась на равной ноге с другими лицами
такого звания, ибо мои предки перешли в христианство еще во времена
покорения Гранады католическими королями {16}. Родители уверяют меня
(надеюсь, они меня не обманывают), что род наш ведет начало от Абенсераджей
{17}, чем я могу гордиться и в чем источник моих несчастий. Вот почему, ваша
светлость, я счел себя обязанным, к моему глубочайшему сожалению, покинуть
ваш дом, ибо я искренне предан вам и полагаю, что в нем не может жить
человек, которому ежечасно могут бросить в лицо оскорбление. Как бы я ни
старался гнать эту мысль от себя, стыд и отчаяние не дали бы мне ни минуты
покоя, особенно там, где обо мне утвердилось хорошее мнение. Пусть ваша
светлость извинит меня и поверит, что я не осмелился бы написать вам, если
бы не был уверен, что покончу счеты с жизнью еще до того, как это письмо
попадет в ваши руки". Письмо это глубоко взволновало благородного правителя.
Несколько дней он обдумывал его и наконец ответил так:
"Фелисардо, вы мне служили столь верно и все ваши поступки были столь
сообразны с законами чести, что я не могу не уважать и не ценить вас.
Человеку рождение не прибавляет заслуг и не отнимает их у него, ибо оно не
зависит от его воли, но за свои поступки, как хорошие, так и дурные, он
полностью отвечает сам. Чтобы сделать мне приятное, вернитесь в Сицилию.
Клянусь вам жизнью моих детей, что буду оказывать вам еще большее уважение,
чем делал это доселе, и сочту долгом своей чести отражать любые нарекания на
вашу. Вы - подлинный кабальеро, и я не понимаю, почему вы должны были
уехать, между тем как принц Фесский {18}, не имеющий с этим благородным
званием ничего общего, служит его величеству в Милане, нося на груди знаки
ордена Сант-Яго. Более того - король Филипп Второй и сеньора инфанта,
правительница Фландрии, настолько уважали его, что первый снимал перед ним
шляпу, а вторая делала ему реверанс. Ибо различие рас не затрагивает
благородства происхождения, особенно у лиц, подобных вам, предки которых уже
так давно исповедуют нашу истинную религию. Возвращайтесь же, Фелисардо, в
мой отряд, начальником которого я вас сделаю, и вы будете около меня в
большей безопасности, чем где бы то ни было, и я постараюсь вас женить как
можно лучше, и вы сможете жить при мне до тех пор, пока вы сами не захотите
покинуть меня, или того потребует служба его величеству".
Фелисардо получил это письмо, собственноручно написанное великодушным
принцем, - поступок достойный его высокого благородства, - и, проливая чад
ним слезы, и с жаром несколько раз поцеловав подпись, решил ответить
следующим образом:
"Великодушный и щедрый принц, когда я уехал от вашей светлости, мной
овладело страстное желание чем-либо проявить свою доблесть. Я высоко ценю
милости и благодеяния, оказываемые вами мне, и глубоко признателен за них.
Ваши слова будут кровью запечатлены в моей душе. Сейчас я еду в
Константинополь, где, видимо, уже находятся мои родители: как люди
благородные, они не пожелали оставаться в Испании и вспоминать о ней больше,
а потому избрали местом своего пребывания столицу этой империи. Оттуда я вам
сообщу, какое приму решение для того, чтобы совершить подвиг во имя бога,
короля и родины. С первых дней моего пребывания в Палермо (этого я никому
никогда не рассказывал) я служил сеньоре Сильвии Менандра, любил ее и
обладал ею. Мне кажется, что у нее под сердцем остался залог моей несчастной
любви. Умоляю вашу милость передать ей это письмо так. чтобы не опорочить ее
доброе имя, и прошу вас принять под свое покровительство младенца, который
родится, так, как если бы сама судьба положила его к стопам вашего
милосердия".
Написав это письмо, отчаявшийся и сумасбродный юноша сел на корабль. Я,
конечно, не могу одобрить его поступка, ибо, находясь на службе у
благородного принца, он мог бы быть в безопасности даже в Испании, а в
итальянских владениях его величества ему и подавно нечего было бы опасаться,
ибо государь наш намеревался изгнать морисков лишь из Испании, где они
собирались восстать, о чем свидетельствуют письма и предостережения доброй
памяти святейшего патриарха Антиохии, Валенсианского архиепископа дона Хуана
де Риберы {19}.
В Европе, на расстоянии всего лишь четырех стадий от Азии (если бы
замерзло море и выпал снег, то можно было бы пройти пешком из Азии в
Европу), находится Константинополь - столица сначала Римской империи, затем
Греческой, а ныне Турецкой, именуемой из-за огромного пространства, ею
занимаемого, Великой. Некогда этот город разрушил император Север, затем
восстановил Константин и прославил Феодосии. Пятьдесят миль стен было
построено Анастасием, чтобы защищать город от нападений варваров; сейчас,
правда, от них осталось лишь восемнадцать миль, или шесть лиг. Жителей там -
семьсот тысяч: из них триста тысяч турок, двести тысяч христиан и еще двести
- индийцев. После взятия города Мухаммедом Вторым в 1453 году там находится
резиденция их императоров, которых обычно называют великими султанами. Город
имеет форму треугольника, в одном углу которого находится королевский
дворец, обращенный на восток, в сторону Калхедонии - части Азии; второй угол
обращен на юго-запад, где имеется семь башен, служащих укреплениями и
главной городской тюрьмой; а к северу оттуда расположен третий, где
находится старинный дворец Константина, расположенный на возвышенном и
пустынном месте, откуда открывается вид на весь город. Отсюда до самого
дворца султана раскинулась на протяжении целой морской лиги гавань,
вдающаяся в город заливом в две лиги длиной и треть лиги шириной. Порт
защищен со всех сторон от ветров и заселен разным народом. Со стороны
семибашенной стены, где город омывает море, можно отыскать небольшое
пространство - прежде там находилась Византия, от величия которой остались
лишь одни развалины. Весьма красивы мечети, построенные султанами
Мухаммедом, Баязедом и Селимом, но ни одна из них не сравнится с мечетью,
воздвигнутой Сулейманом и названной его именем: храм этот должен был
превзойти великолепием славный собор святой Софии - замечательное здание,
сооруженное при Константине Великом. Еще сохранились воздвигнутые во времена
этого императора гигантские колонны с барельефами, изображающими его деяния.
Есть в городе четыре больших гостиных двора для местных и привозных товаров.
Великолепна главная улица, ведущая к Адрианопольским воротам; на ней
находится площадь, где продают пленных христиан совсем так, как в Испании на
рынках продают скот, только обращаются с ними еще грубее. Всего в городе
тридцать одни ворота - на востоке, западе и севере, охраняемые янычарами.
Дома - низкие, и их крыши резного дерева покрыты богатыми золотыми
украшениями. Жители города не увешивают стен коврами, но тщеславие их
состоит в том, чтобы устилать ими полы. Из одной части города в другую людей
перевозят обычно на лодках, которые по-турецки называют каиками или пермами.
Всего таких лодок там около двенадцати тысяч - цифра немалая. Климат там
настолько холодный, что с декабря по конец марта земля покрыта снегом.
Некоторые знаменитые христианские храмы - как, например, богоматери, святого
Николая и некоторые другие - хотели захватить изгнанные из Испании мориски,
и визирь, получив от них двенадцать тысяч эскудо, готов уже был разрешить им
ломать и портить эти церкви; однако послы Франции, Англии и Венеции заявили
султану, что их государи сочтут это недружелюбным по отношению к себе
поступком и не потерпят такого. Благодаря этому морискам не удалась их
затея, а вернее сказать, господь бог не допустил, чтобы столько христиан
лишилось утешения религии там, где их души подвергаются столь великой
опасности. Вот в эти-то места и приехал Фелисардо.
Ваша милость, наверное, устала дожидаться его прибытия. Но если бы я не
описал вам внешнего вида, который имел тогда, да и сейчас имеет этот славный
город, то какое представление сложилось бы о турках у дамы, которая столь
мало ценит даже мужчин нашей веры? Знайте же, ваша милость, что описания
очень полезны для понимания подобных историй и что я до сих пор не вдавался
в космографию только оттого, что опасался утомить вашу милость, ибо вам и
так уже мир, простирающийся от вашего дома до Прадо, представляется огромным
и полным опасностей: должно быть, потому у вас и вошло в привычку носить при
себе кинжал, чтобы пронзить им всякого, кто загородит вам дорогу; право же,
я не видел большего врага человеческого спокойствия, чем вы.
Фелисардо встретился со своими родителями, которые, так как они были
людьми благородными, оплакивали постигшее их бесчестие и опасность погубить
свою душу, грозившую им в этой земле; впрочем, их несколько успокаивало
большое количество церквей и богоугодных учреждений, которые они там видели.
Общая судьба усиливает веру в скорое избавление и ослабляет страдания от
невзгод, как сказал какой-то философ, кажется Миртил {20}; так говаривал и
блаженной памяти монах Антонио де Гевара {21}, знаменитый писатель, который
никогда не боялся приписать свое изречение какому-либо древнему автору, хотя
тот зачастую даже и не заикался на этот счет, да и не мог бы заикнуться, ибо
нечто подобное мог бы изречь лишь какой-нибудь современный писатель. Но
Гевара любил иной раз повысить цену своим утверждениям, прибавляя к ним:
"Как сказал великий Тамерлан", или: "Как значится в московских летописях,
хранящихся в библиотеке Каирского университета". Ибо, если сказано хорошо,
то не все ли равно, на каком языке - греческом или кастильском, а если плохо
и вяло, то неужели авторитет сказавшего для нас значит больше, чем то, что
сказано? Я нашел как-то в одной славненькой книжечке, называющейся
"Испанская антология", такую сентенцию, высказанную неким графом: "Бискайя
бедна хлебом, но богата яблоками", а на полях стояла пометка владельца
книги, очевидно человека со вкусом: "Скажет тоже!", что мне показалось
весьма забавным.
Но возвращаюсь к моему рассказу. Несколько дней Фелисардо и его
родители ломали себе голову, как им быть, словно в их положении и впрямь
можно было что-нибудь придумать. Вот тут-то и я должен сознаться, сеньора,
что сам не знаю, как и почему (никто мне не мог этого объяснить), но только
Фелисардо вдруг стал турецким пашой. Это чрезвычайно напоминает комедию, где
во мгновение ока принц становится бродягой, а дама - мужчиной, да притом еще
настоящим мужчиной, как говорят в народе. Как это ни печально, но только
Фелисардо стал настоящим турком. Он теперь одевался по-турецки и носил на
голове тюрбан; и так как он был высокого роста, очень смуглым и имел
красивые усы, то ему настолько было к лицу это одеяние, что казалось, будто
он в нем и родился. Его осанка, мужество, изящные манеры, смелость и
достоинство, с которым он держался, побудили султана приблизить к себе
юношу; и нередко он весьма откровенно обсуждал с ним испанские дела. Султана
этого звали Ахмет, и было ему в ту пору тридцать три года. Был у него брат
по имени Мустафа, которого он посадил в тюрьму, намереваясь его убить,
согласно дикому обычаю этих варваров. Для такой цели он послал в тюрьму
Хозяина жизни с несколькими слугами. Приблизившись к тюрьме, они обнаружили,
что она накрепко заперта, а Мустафа непринужденно разгуливает на свободе.
Они доложили об этом султану, и тот, увидев в этом некое чудо, приказал
снова заточить брата. Затем, по совету муфтия, их высшего духовного
начальника, Ахмет все же решил умертвить брата. Но в ночь накануне убийства
Ахмету привиделось, будто некий воин грозит ему копьем, и тогда,
ужаснувшись, Ахмет решил сохранить Мустафе жизнь. Все же и после этого
многие подстрекали его убить брата, и однажды он хотел из окна своего
дворца, выходившего в сад, где прогуливался Мустафа, пустить в него
отравленную стрелу, но внезапно его охватил такой ужас, что лук задрожал и
выпал у него из рук. Султан после этого случая настолько смягчился духом,
что не стал даже требовать от брата каких-либо подарков - ни одежд, ни
золота, ни чего-либо другого. Так что брат его и поныне жив, и многие даже
полагают, что Мустафа станет его наследником, хотя у султана много своих
детей, из которых два сына и две дочери появляются на людях, остальные же
скрыты в недрах дворца.
Султан до того любит рассматривать портреты и изображения различных
христиан, что посылает разыскивать их всяких рассыльных и купцов, но затем
рассмотрев хорошенько, возвращает картины владельцам. И вот однажды во время
праздника, разглядывая в лавке богатого еврея картины, захваченные на одном
из неприятельских кораблей, он приказал позвать Фелисардо, который назывался
теперь Сильвио-пашой, в честь той сицилийской дамы, которую он никак не мог
забыть и по которой все время тосковал. Ибо ни горькая уверенность, что он
не увидит ее больше, ни перемена страны и одежды не могли его заставить
забыть ее, и я не думаю, что в этом случае помогла бы даже вода реки Силена
{22}, в которой купались древние, чтобы забыть свои любовные привязанности,
хотя бы и многолетние. Увидев Фелисардо, султан спросил у него, не знаком ли
ему кто-нибудь из изображенных на портретах. Фелисардо ответил утвердительно
и, показывая на портреты, стал называть имена и рассказывать то, что знал о
знатности, именах и родословных изображенных на них людей. Ахмет очень
обрадовался, увидев императора Карла Пятого, королей Филиппа Второго и
Третьего, знаменитого герцога Альбу, графа Фуэнтеса и других сеньоров. Кто
бы мог подумать, что султана все это будет так интересовать? Среди жен,
которых в то время имел султан Ахмет, самой любимой была нежная андалуска,
взятая в плен в одном из портов Испании. Она развлекалась тем, что смотрела
комедии, которые разыгрывали пленные христиане, а те, стараясь заслужить ее
милость и поддержку, разучивали роли, поручая добывать списки в Венеции
еврейским купцам, и я сам даже видел письмо тамошнего турецкого посланника к
графу де Лемосу, в котором посланник убедительно просил его выслать все, что
он сможет достать из этого рода писаний, расходившихся по всему свету в
аккуратно переплетенных сборниках. Наш Фелисардо (вот я и запутался: ведь он
теперь уж иначе назывался) тоже захотел порадовать султаншу, донью Марию, и
разучил вместе с другими пленными юношами и изгнанными из Испании маврами
комедию "Роковая сила" {23}. Он пышно нарядился, чтобы играть в этой пьесе
графа. В Константинополе было в ту пору много отличных портных, приезжих из
Испании, и можно было достать превосходные итальянские ткани басонной
работы. Так как Фелисардо был прекрасно сложен, одежда сидела на нем так,
словно он в ней родился, и султанша, никогда раньше его не видевшая, раз на
него взглянув, уже не могла больше оторвать от него своих взоров,
проникавших прямо в его душу. Играл Фелисардо удивительно хорошо и,
оказавшись в своем настоящем платье, плакал искренними слезами,
взволнованный и расстроенный незаслуженно постигшими его бедствиями. Когда
окончилось представление, султанша нисколько не охладела к Фелисардо и при
всяком удобном случае старалась дать ему понять, что влюблена в него,
достигнуть чего ей и удалось без особых усилий, ибо ни с какими любовными
записками не сравнятся глаза, смотрящие на вас с любовью. Однажды, когда она
восхваляла его приятную наружность, выражая сожаление по поводу того, что он
добровольно отрекся от истинной веры, он ответил ей, что вовсе не собирается
хранить верность низкому лжепророку и что, хотя до нынешнего состояния его
довело крайнее отчаяние, а также то, что здесь находятся его родители, он
прибыл сюда с намерением совершить какой-нибудь славный подвиг в честь
испанского короля. И он добавил, что исполнен отважной решимости не
возвращаться на родину, пока не добьется всеобщего уважения и признания,
совершив какое-нибудь героическое деяние.
- Если только я в силах помочь тебе, - ответила султанша, - ты найдешь
во мне самую преданную женщину, располагающую всеми нужными средствами, ибо
со мною султан Ахмет обращается иначе, чем со всеми другими, подвластными
его законам и его величию.
Фелисардо преклонил перед ней колена, поцеловал руку и, устремив на нее
взоры, заплакал. Она же, почувствовав всю доблесть Марса и всю нежность
Адониса, соединенные вместе в лице этого юноши, подняла его с колен и
поклялась верой, запечатленной в ее сердце, не покидать его ни в каком деле,
которое он предпримет, хотя бы это и грозило ей смертью.
Чтобы обеспечить себе возможность встречаться с ним, она заявила
султану, что ей очень нравится пение Фелисардо. Благодаря этому он получил
свободный доступ в ее покои, куда и заходил якобы для того, чтобы развлекать
ее. И однажды, в присутствии самого султана Ахмета, он спел следующее:
Любо мне, любя, молчать,
Если тех, кто бессловесно
Служит госпоже прелестной,
Может слава отличать!
Но отраву источать
Не перестает сомненье,
И, страшась принять решенье,
От любви бегу я вновь,
Хоть за это мне любовь
Никогда не даст прощенья.
Трусость - пылко полюбить
- И, любя, не сметь открыться;
Но не лучше и решиться
Смертью муки прекратить.
Я хочу страдать и жить,
Хоть наказан справедливо,
И томлюсь тоской ревнивой
В одиночестве своем:
Ведь жива надежда в том,
В ком еще страданье живо.
Тем, что уст не раскрывал,
Я любви нанес обиду,
Ибо тот, кто робок с виду,
Счастьем взыскан не бывал.
Хоть язык мне страх сковал,
Я мечтаю о признанье,
Но таком, чтоб про желанье
Рассказать лишь блеском глаз
И, предчувствуя отказ,
Продолжать любить в молчанье.
Мысль моя, уж раз она
Хочет мыслью называться.
Лишь сама с собой общаться
И молчать обречена.
Хоть стремлюсь я издавна
Горе высказать словами,
Но напрасными речами
Не смягчу своей беды,
Ибо нет в словах нужды
Тем, кто говорит глазами.
Я бессмертной муки жду,
Ибо на земле всегда я
Из-за вас, о неземная,
Мучусь горше, чем в аду.
Раз ввергает нас в беду
Славолюбье непрерывно,
Славы мне искать противно,
Но взамен о капле благ
Вправе умолять бедняк,
Полный скорби неизбывной.
О, поймите хоть на миг,
Сколь сладка моя кручина,
...Закладка в соц.сетях
