Жанр: Электронное издание
krap-v12
...ти ласково, по-взрослому:
- Если меня поймают, хуже не будет. Посадят опять. А я опять убегу. А если вас
поймают - убьют.
- Чек...
Он спиной вдавился в заросли, ветки закачались и сомкнулись. Прошелестел и замер
звук стремительного бега. Ребята подавленно молчали. Потом Антон глуховато
сказал:
- Не надо его ловить.
"И бесполезно. И нет лишней минуты. Он один, а этих - тринадцать. И я отвечаю за
каждого..."
"И боишься за себя..."
"Да! Да! Но прежде всего я боюсь за них! Это правда..."
- Вперед.
С девочкой на руках, прикрывая ее пиджаком, он ломился через кусты. За ним
остальные. Антон замыкал.
Потом - улица с тесно стоящими кирпичными домами. Кажется, не та, что в прошлый
раз. Но все равно - к оврагу. Крутая тропинка вниз. Кто-то из малышей пискнул,
ободравшись в чаще стрелолиста. Кот и Чижик - кубарем. Лючка разорвала подол.
Ничего...
Теперь - глухая дорожка на дне оврага, среди сырых, пахнущих болотом ольховых
зарослей. Под ногами чавкает.
- Ой, я сандаль потерял.
- Не важно. Быстрее, ребята! Давайте друг за дружкой, гуськом.
"Гуськом... Гуси-гуси, га-га-га..."
"Неужели это правда? Неужели скоро свобода?"
"А Цезарь?"
"А что я мог сделать?"
- Стоп... Присели! Головы в кусты!
Черт, откуда взялся этот мост? Не с монорельсом, а другой, небольшой. В тот раз
не было! Значит, сошли в овраге не там, где следовало... А по мосту - ж-жик, жжик,
ж-жик - один за другим пролетают на дисках уланы... Издалека уланы похожи на
черные перевернутые запятые с большими круглыми точками и короткими хвостиками.
Кто-то выпустил бесконечную строчку этих запятых, они мчатся, мчатся...
Кого-то ищут? Его, Корнелия? Ребят? Или у них совсем другие дела? Все равно,
пока они катятся через овраг, путь к храму закрыт! Да когда же это кончится? До
того моста, с дверью, еще идти да идти. А время летит.
Ну, наконец-то! Мост опустел!
- Ребята, бежим!
...Вот он, каменный свод моста, вот она, неприметная железная дверь! Ключ теплый и
очень тяжелый. "Бедняга Альбин... Сам виноват..."
- Антон, возьми Тату, я отопру дверь.
Полумрак, желтые плафоны. Железная плита двери как бы отрезала за спиной весь
враждебный мир. Сразу - ощущение покоя и безопасности. Почти финиш... Тихо
шелестят шаги, настоятель Петр идет навстречу. "Прелат..."
- Вот, мы здесь. Мы не опоздали, мы точно.
- К сожалению, опоздали. Вы не виноваты, "врата" закрылись раньше. Компьютер
ошибся в расчетах, точные сроки трудно предсказать. Пойдемте в келью.
Младшие, видимо, ничего не поняли. Скорее всего, и не расслышали разговор. Но
Антон, Илья, Дина, Лючка уставились на Петра, потом на Корнелия так, будто вотвот
заплачут. "Все пропало?"
- Пойдемте в келью, - повторил настоятель Петр. И зашагал впереди молчаливой
вереницы - легкий, шелестящий.
В келье малыши тесно уселись на топчане, старшие - на табуретах и скамье под
фонарной нишей.
- Что же теперь? - тихо спросил Корнелий.
- Думаю.
- Обратно нельзя, - глухо и с нарастающим тоскливым раздражением сказал
Корнелий. Нервно хмыкнул: - По крайней мере, мне. При уходе я уложил инспектора.
Возможно, насовсем. Не было выхода.
- Расскажите... - сухо велел Петр.
Морщась от непонятного стыда, Корнелий рассказал.
Настоятель Петр по-мальчишески присвистнул. И это вдруг сняло с Корнелия и
досаду, и тяжелую неловкость.
- Да не во мне дело! - отчаянно выдохнул он. - Ты же понимаешь: дело в них.
Вместо сказки - опять тюрьма.
- Но им - только тюрьма, а тебе - крышка. Если попадешься. Это большой риск.
- Риск - в чем? Значит, все же есть выход?!
- Подожди. - Петр шагнул к стене, распахнул створки висячего резного шкафчика,
достал узкий кувшин и стакан. Безошибочно угадав старшего в Антоне, велел ему: -
Напои детей, это их немного поддержит... Даже накормить некогда, нет лишней
минуты. - Повернулся к Корнелию: - Иди сюда.
Они оказались у экрана "Интер-генерала".
- Смотри. - В экране возник рельефный план Реттерберга. В храм уперлась плоская
красная стрелка. Вокруг храма затанцевали черные звездочки-кляксы. - Они
обложили нас. Почему ты так обеспокоил улан, не знаю. А может, просто сводят
счеты с нами. Так или иначе, оставаться вам здесь нельзя. Если даже уланы и не
посмеют нарушить закон и не ворвутся, они перекроют линию доставки, отключат
энергию и уморят нас. До следующего "открытия врат" - полгода. Тайный ход - это
не спасение, при блокаде его обнаружат быстро. Теперь слушай... - Петр говорил
мягко, но в четкости и быстроте фраз были нотки приказа. - Теперь слушай,
запоминай. Уходить надо быстро. Даже некогда смазать ребятам царапины. Ладно,
потом. Сейчас выйдете в том же месте, подниметесь из оврага. В ста метрах к югу
от моста - станция монорельса.
План в экране стремительно придвинулся, Корнелий увидел знакомый мост, стрелка
от него метнулась к открытой платформе окраинной станции.
- Здесь сядете в вагон. Через двадцать минут приедете на станцию "Старая башня".
Там, за развалинами башни, есть небольшой, но густой и запущенный сад. Укроетесь
в кустах до темноты. В темноте выведешь детей к рельсовой насыпи. Вот... - Стрелка
уперлась в серебристую двойную нитку железнодорожного пути. - Это Окружная
Пищевая. Бывал?
Корнелий покачал головой. Кварталы вдоль Пищевой считались прибежищем всякого
сброда. Что там делать приличному человеку? Попадать в истории?
- Ничего, разберешься. Смотри. Вдоль насыпи шагов триста, сюда. Здесь под путями
бетонный туннель, раньше ручей протекал. Детей оставишь в туннеле. Сам выйдешь
на другую сторону, окажешься на улице. Правее, через дорогу, увидишь дощатый дом
со старинным фонарем над крыльцом. Это таверна. Понял?
- Да. Но почему такая спешка? И зачем ждать темноты в сквере?
- Святые Хранители! Посчитай! Комиссия наверняка уже в тюрьме. Хватились
инспектора. Скорее всего, уже нашли, привели в себя. Сколько он будет молчать и
отпираться? Максимум минут пятнадцать. Потом кинутся в школу: там - ни тебя, ни
ребят. По всей связи - розыск воспитателя с группой школьников. Приметы, твой
изъятый из архива индекс... Группы перехвата на всех линиях, сигнал на спутник
спецнаблюдения... Пока не заварилась каша, у вас полчаса. До "Старой башни"
доехать успеете, а дальше рисковать нельзя, у насыпи место открытое, ждите в
саду до темноты.
- Но по индексу нас накроют там очень скоро. Сад - не спасение...
- Там над деревьями старая воздушная линия электропередачи, а по насыпи -
двойная рельсовая нить. Они создают помехи для локаторов. В этом единственный
шанс, будем надеяться. Итак, зайдешь в таверну...
- А не накроют в таверне?
- Не накроют, это уже не твоя забота. - В голосе Петра скользнуло раздражение. -
Спросишь хозяина, скажешь ему. А, черт, он не поверит. И сквозь блокировку
теперь ни сообщить, ни вызвать проводника. И сам я не могу оставить храм, я
здесь один и должен дежурить еще трое суток. Ладно. Отдашь хозяину вот это. -
Настоятель Петр сунул руку под крылатку, затем вложил в ладонь Корнелия что-то
похожее на пуговицу. Кожу кольнуло булавкой. Корнелий глянул, перестал дышать.
"Значит, правда?"
На ладони блестел выпуклый синий значок с золотой буквой "С" и звездочкой...
- Настоятель Петр! Вы... Скажите, вы не...
- Да, Корнелий, да, - ответил он с ласковым нетерпением. - Я тоже узнал тебя,
сразу. Принимая обет, мы меняем имя, и наш устав не разрешает говорить о
прошлом, поэтому я молчал. Но раз ты сам понял... Я рад. Я всегда тебя помнил,
потому что помнил детство. Нам с тобой было хорошо.
- Но я же...
- Я очень рад, - перебил Петр. - Но я буду рад в сто раз больше, когда узнаю,
что ты с ребятишками ушел благополучно. Хозяин таверны сделает все, завтра
окажетесь там. Дети, вставайте, вам с Корнелием надо спешить. Зато потом... Потом
будут Луга.
В подземном коридоре Корнелий и Петр шли рядом, впереди ребят. Страх не страх,
но ощущение большого риска натягивало нервы. И все же главной была радость, что
рядом вот он - настоящий Альбин. Радость и ощущение вины.
- Петр... Хальк... Ты сказал о том времени. О детстве. Но я же... Я хочу признаться.
Понимаешь, это для меня важно.
- Корнелий, самое важное сейчас - они... - Петр кивнул назад, на ребят. - Смотри,
чтобы перед таверной не высовывались из туннеля. Пока не разрешит хозяин... Ты
должен сберечь их всех...
"Всех... Святые Хранители, но это же не все!.. А я ему и монетку отдать не успел..."
- Хальк! Это не все! От нас откололся еще один! Его зовут Цезарь Лот.
Они были уже у двери.
- Хальк! Этот мальчишка... не такой! Индекс у него исчез недавно, его забрали у
родителей, он кинулся теперь искать их. Хальк, помогите ему.
- Как это - индекс исчез недавно? У большого мальчика?
- Да. Никто не знает как. Никто не понимает.
- Я тоже. В таком случае - это задача для командоров...
- Для кого?
- Корнелий, пора! О мальчике расскажешь в таверне, они передадут мне, посмотрим,
что можно сделать. Скорей!
Маслянисто прошелестел механизм замка. Петр улыбнулся, глянул пристально и
хорошо так, совсем как маленький Альбин Ксото. Доверчиво и ясно.
Корнелий с запинкой спросил:
- Мы больше... не увидимся?
- Кто знает? На всякий случай - прощай. - Петр взял Корнелия за локти, быстро
придвинул лицо, своим лбом коснулся лба Корнелия. - Иди... Значок не забудь отдать
хозяину таверны, он вернет мне. Это мой талисман, помнишь?
"И если у тебя его нет, случается несчастье", - резануло Корнелия.
Но Петр улыбнулся опять:
- Иди, иди... Да помогут вам Хранители.
Таверна у насыпи
Хранители помогли. В гулком вагоне старого монорельса никто не обратил внимания
на стайку послушных школьников с воспитателем. Потом было долгое ожидание
сумерек в чаще глухого сада за развалинами крепостной башни. Томительное, но
почти лишенное нервного страха. Заросли сирени и желтой акации плотно укрывали
ребят и Корнелия, создавая чувство безопасности. Страх, конечно, жил, но где-то
позади остальных ощущений и мыслей. А главные мысли были об Альбине Ксото. О
Хальке...
Ласковое тепло, сладкую печаль и виноватость - вот что испытывал Корнелий. И
несмотря ни на что - радость! Оттого, что встретились. Может, это не случайно?
Судьба?
Но почему тогда судьба не дала ему времени признаться в том давнем
предательстве, полностью очистить душу?.. А может, правильно не дала? Пусть у
Петра останется незамутненная память о друге детства. Но тогда откуда это
чувство вины?
"А если бы я и признался, что изменилось бы? Петр наверняка бы сказал: чего не
бывает в детстве, мы все порой трусили... Нет, он не трусил, потому и стал таким,
спасает обреченных... А может, он сказал бы: что было, то было, зато сейчас ты,
Корнелий, поступаешь как надо..."
Корнелий скривил рот:
"Опять ты думаешь о себе. И примеряешь костюм киногероя. Думай о ребятах".
Лючка что-то тихонько рассказывала остальным. Ребятишки сидели среди веток очень
тесно - близко сдвинутые разлохмаченные головы, порванные и мятые платья и
рубашки, путаница голых ног - изжаленных и расчесанных. Тата сняла растоптанный
башмак с забинтованной ступни. Бинт разлохмаченный, грязный...
И впервые мысль: "А какое я имею право?" - ужаснула Корнелия.
Как бы то ни было, а они жили, учились, играли, каждый день ели досыта. Порой
были даже по-своему счастливы.
"А я сорвал детей неизвестно куда!.. Хотел для них сбывшейся сказки о Лугах? Не
ври! Ты испугался снова стать предателем... Опять думал о себе".
"Но и о них я думал! И вообще... Что я теперь без них?"
"Вот именно: что ты. Снова о себе. А что будет с ними, если все сорвется? Какая
кара их ждет за самовольный уход из школы?"
"Я все возьму на себя. Мне все равно - жизнью отвечать..."
"Ты-то ответишь. А им как жить, если последняя сказка окажется обманом?"
"Ну, тем более! - сказал он себе со злостью. - Обратного пути нет!"
И ребята, видимо, это знали. Они поверили ему сразу, без оглядки. Пошли за ним
без всяких слов. Почему? Потому что он однажды, почти случайно, испытал и понял
их боль? Или просто он - самый добрый из тех, кого они видели в жизни?
"Господи, это я-то - самый добрый?"
Откуда у них это доверие? Или все та же привычка к послушанию? За все время - ни
жалоб, ни вопросов. Лишь Тата один раз шепотом сказала, что "опять больно
наступать на землю...".
- Ребята. Я понимаю, вы устали. Но я сам не ожидал, что так...
Лючка перестала шептать. Все помолчали, а потом Антон сказал спокойно:
- Корнелий, все в порядке. Никто не хнычет.
А Гурик, всегда самый тихий и виноватый, вдруг добавил негромко, но ясно:
- Маленькому рыбаку было в сто раз труднее...
Даже в глазах защипало. "Э, да ты стал сентиментальным, дружище". Корнелий
проморгался и увидел, что день темнеет.
В густых сумерках неслышной вереницей прокрались они вдоль насыпи и собрались в
широкой бетонной трубе. Здесь было пыльно, зябко и скверно пахло.
- Уже недалеко, - прошептал Корнелий. - Я пойду узнаю. А вы... вы пока вспоминайте
вашу... молитву.
Ребята сдвинулись. Остановившись у бетонного края, Корнелий услышал за спиной
шелестящий говорок:
Гуси-гуси, га-га-га...
Вспомнилась полутемная спальня, мальчишки и девчонки, вставшие кружком. А
поодаль - поднявшийся с койки Цезарь...
"Где он теперь?.. А я и монетку не успел вернуть..."
Окружная Пищевая (или Южная Окружная, или Южная Пищевая) получила свои названия
в начале прошлого века, в эпоху последнего военного конфликта Западной Федерации
с Юр-Тогосом. В те времена здесь располагались продовольственные склады
интендантского ведомства. Сейчас эти длинные низкие здания из серого кирпича
были частью разрушены, а частью перестроены. Их обступали бараки и лачуги
всевозможных размеров и степеней капитальности.
Рельсовый путь остался тоже с незапамятных военных времен. По нему и сейчас еще
таскали грузы для ближайших строек допотопные локомотивы на нефтяном горючем.
Была поблизости и небольшая станция музейного вида. В детстве Корнелий слыхал,
что на ней сохранились и даже работали два настоящих паровоза... Кто знает, может,
работают и сейчас?
Локомотивы посвистывали в отдалении. Было сумрачно, глухо и душно. Близкая гроза
пропитала воздух ощутимым электричеством... Когда Корнелий шагнул из туннеля, в
небе зажглась бесшумная зарница. На низких облаках вздрагивал свет станционных
прожекторов.
Желтый фонарь Корнелий увидел сразу. Большой, четырехгранный, с силуэтами
старинных автомобилей на мутных стеклах. Он висел на торце длинного, кажется,
деревянного дома, над дверью без навеса и ступеней. Это была, безусловно,
таверна "Проколотое колесо".
Пригибаясь, Корнелий пересек дорогу и толкнул незапертую дверь.
Навстречу пахнуло сухим теплом, запахом жареного теста. Обдало светом лампы и
оранжевого огня.
Напротив двери, у дальней стены, в каменной нише очага металось пламя. Живой
огонь! Это могло быть или признаком первобытного убожества, или символом
роскоши. В городских квартирах и коттеджах иметь камины с настоящим огнем
разрешалось немногим (Корнелий так и не добился)... Впрочем, здесь, на Пищевой,
едва ли спрашивали разрешения. А о роскоши ничего, кроме горящего очага, не
напоминало. Разве что колесо от великолепного "дракона-супер", висевшее в
простенке между маленькими окнами.
Колеса от новых и старых автомобилей (и даже от телег! ) были развешаны на серой
и бугристой штукатурке. У некрашеного дощатого потолка поблескивали с десяток
автомобильных фар. Горела, впрочем, только одна лампа - матовый белый шар.
У стен были расставлены разнокалиберные табуреты и три некрашеных стола - из тех
же щелястых досок, что и потолок.
Казалось бы - типичное питейное заведение для окраинных бродяг (как в фильме
"Торговцы розовым дымом"). И тем не менее возникало впечатление не таверны, а
скорее жилой комнаты - Корнелий ощутил это в первую секунду. Может, потому, что
не было традиционной стойки, а блестел стеклами простой старый шкаф с посудой. А
еще - потому, что у очага по-домашнему сидела на корточках и что-то жарила на
железном листе крупная девушка в тугом куцем платье без рукавов. Блики дрожали
на ее налитых икрах и полных руках.
Девушка обернулась, мотнув короткой бронзовой косой. Она была круглолицая,
некрасивая и добрая.
- Входи, - сказала она. - Чего стоишь?
Тут же выкатился из-за украшенной колесами ширмы маленький, тоже круглолицый
человек - с редкими черными волосами и глазами-щелками.
- Заходи, пожалуйста! - Он говорил тонко и, кажется, обрадованно. - Садись,
сейчас кушать будешь!
- Да я по делу... - начал Корнелий.
Человек ухватил его за локти, и, подчиняясь мягкому напору, Корнелий оказался за
столом.
Девушка ловко поставила на доски стола глиняную миску с пухлыми, как мячи,
оладьями (на них еще лопались пузырьки масла). Улыбнулась толстыми губами.
Корнелий ощутил, как голодная судорога прошла у него от желудка к горлу. Сказал
с усилием:
- Да мне и платить нечем.
- Зачем платить! - Хозяин таверны взмахнул ручками. - Платят, когда много еды,
когда вино пьют, а если немножко, чтобы не был голодный, платить не надо! Анда,
принеси молока!
Толстогубая, добрая (а глаза непростые) Анда стукнула о стол глазированным
кувшином. И Корнелий вдруг понял, что смотрит на нее... с интересом. На ее круглые
икры и локти, на плавные переливы тела под шелковистой тканью... Что это? Он
возвращается к жизни? За все время тюремного бытия он ни разу не подумал о
женщинах, был равнодушен к еде, не вспоминал веселые пирушки и утехи в компании
приятелей (чаще всего у Рибалтера). И вот - этот зверский голод при виде
шкварчащих оладий, эта Анда...
А ребята?
Он злым коротким глотком загнал голод в глубину и будто случайно положил на стол
раскрытую ладонь со значком.
- Хозяин...
Тот глянул, глазки округлились.
- Ва, ты от Петра... - Он заговорил вполголоса, но отчетливо: - Я тебя слушаю. Что
надо делать?
- В туннеле под насыпью тринадцать ребятишек. Безынды. Надо увести... туда.
- Ва... - Хозяин оглянулся на Анду. Почесал согнутым пальцем темя. В глазах
появилась честная озабоченность. - И тебя?
- Естественно, - буркнул Корнелий излишне сердито. Потому что ощутил непонятную
пристыженность.
- Ва... так много. Такого еще не было. Один-два было. Надо думать. Надо спросить
Алексеича.
- Витька сделает, - подала голос от очага Анда. - Своей дорогой, поездом. Чего
там...
- Ай, Витка! Где он, Витка? Когда еще хотел прийти! Дурная голова его носит,
Алексеич нервничает!
В непонятных и недовольных восклицаниях хозяина Корнелий уловил, однако, скрытое
облегчение.
- Будем думать. Ты сперва кушай. Ай нет, сперва дети. Веди сюда.
- А... ничего? Здесь безопасно?
- Ва! Зачем боишься, это не твое дело! Не обижайся, пожалуйста, веди. На улице
надо осторожно, а здесь бояться не надо, уланы к нам не ходят.
Ребята ждали Корнелия молчаливо и доверчиво. Неслышно, цепочкой они пересекли
улицу и скользнули в таверну.
- Ва, какие маленькие, какие поцарапанные. Садитесь, не бойтесь, будем кушать...
- Да подожди, отец, со своим "кушать", - прикрикнула Анда, - ребятишкам умыться
надо, передохнуть... Я их в круглую комнату возьму, там вода, полотенца...
- Ай, правильно... Какая дочка! - Хозяин глянул на Корнелия. И тот затеплел
щеками, как мальчишка, ибо пойман был за явным разглядыванием Анды. - Теперь
садись, можно. Анда все сделает. Кушай, потом пойдем к Алексеичу... Меня зовут
Кир. А тебя?
Корнелий сказал и воткнул зубы во вздутое тесто.
Загадочный Алексеич оказался очень костлявым и пожилым человеком с гладкими
седыми волосами. Он встал навстречу, слегка церемонно протянул руку:
- Мохов Михаил Алексеевич...
Узкая ладонь была твердой. Но за крепким рукопожатием и подчеркнутой вежливостью
Корнелию почудилась какая-то отрешенность. Корнелий тоже назвал себя полностью
и, не зная, что еще сказать, спросил:
- Вы, наверно, из Восточной Федерации? Такое имя...
- Нет, я из-за грани, - с будничной ноткой ответил Мохов. - Из тех мест, куда,
судя по всему, собираетесь вы... Кир мне рассказал. Может быть, вы изложите мне
ваши обстоятельства подробнее? Сядем.
Мохов обитал в узкой и низкой комнате с примитивной мебелью и самодельными
книжными полками. Но торцовую стену занимали панель и экраны супермашины
"Нейрин", разрешенной для пользования лишь в учреждениях правительственного
ранга. Сам по себе факт - вызывающий изумление и уважение. Уважение вызывала и
ненавязчивая, скучноватая решительность Мохова. Они присели рядом на узкую
кровать, и Корнелий ровно, невольно поддаваясь тону Мохова, рассказал, что
случилось с ним и с ребятами. У него было ощущение пациента, который попал к
суховатому, но умному врачу и должен, отодвинув неловкость, рассказать все,
чтобы получить надежду на излечение.
Мохов, однако, не выдержал роль бесстрастного медика. Неожиданно присвистнул и
покачал головой:
- Ну, Петр... Заварил похлебку...
- Значит, все это очень трудно? - сумрачно спросил Корнелий.
- Технически, пожалуй, не очень. Но у Петра будет куча сложностей и объяснений с
Настоятельским Кругом... Впрочем, выхода действительно не было, он это докажет. А
вот я ничего доказать не смогу, когда на той стороне ученая братия снова начнет
костерить почем зря Михаила Алексеича Мохова.
- Извините. Если бы я знал, что...
- И что бы вы сделали? - с великолепным ехидством поинтересовался Мохов. И вдруг
улыбнулся с обезоруживающей детскостью: - А, да чего там!.. Это же исключительно
мои проблемы! Можно сказать, этические. Сам шумно декларировал невмешательство
сторон, а теперь... Ладно, за себя и за ребят не волнуйтесь, сделаем.
Это "за себя", поставленное перед "ребятами", уязвило Корнелия.
- И все-таки я волнуюсь. За ребят. Как они там, куда...
- "Ва", как говорит любезнейший наш Кир. Вы окажетесь в зоне обсерватории
"Сфера". Там обратитесь к сотруднику Михаилу Скицыну, крайне оригинальная
личность, мой заклятый противник. Он всегда преисполнен энтузиазма и все заботы
возьмет на себя. Ребят, скорее всего, разберут по семьям. Уж чего-чего, а
гуманизма там у нас не занимать. Порой излишек его оборачивается неожиданной
стороной, но это, к счастью, лишь против старых дурней вроде меня.
Корнелий смотрел с нерешительным вопросом.
- Дабы не оставлять вас в недоумении, изложу суть. - Мохов опять по-новому,
нервно, усмехнулся. - Я был сотрудником обсерваторской спецгруппы "Кристалл-2",
крепко разругался с руководством и, сильно опередив других в эксперименте -
честно это говорю, - ушел через грань, сюда. Были и другие причины. Длинная
история. А для меня вдвойне сложная, ибо я был резким противником практических
контактов разных пространств. Как говорится, сторонником "невмешательства во
внутренние дела", во имя осторожности. Чтобы не вызвать непредсказуемых
последствий... А пришлось не только вмешиваться, но даже связаться со здешним
подпольем... Поскольку нынешние служители храма Девяти Щитов есть не что иное, как
часть системы сопротивления государству. Борьбы с нынешней машинной властью.
Пришлось выбирать - или работать на эту власть, или быть с ее отрицателями...
- Я обыватель... - скованно сказал Корнелий. - Никогда не думал, что в стране есть
организованное сопротивление.
- К сожалению, не очень организованное, разношерстное... И... - Он словно
спохватился. - Я к нему имею лишь косвенное отношение. Поскольку все, кто занят
теорией Кристалла, увы, не могут остаться вне кипения человеческих страстей и
споров... Впрочем, ну их к черту... - Мохов неожиданно сник.
Корнелий деликатно сказал:
- Последнее время я то и дело слышу об этой теории. О кристаллическом строении
Вселенной. Значит, это очень серьезно?
Мохов словно обрадовался вопросу.
- Это одна из древнейших теорий. До последних лет она считалась невероятным
бредом вроде алхимии или астрологии. Факты взаимопроникновения пространств
замалчивались или отрицались. Впрочем, как и сейчас. Но отрицать их полностью
уже невозможно. Вот и были созданы научные группы из сторонников этой теории.
Впрочем, вам это неинтересно. К тому же я чувствую, что вы тревожитесь за детей.
Не бойтесь, Анда о них позаботится, она золотой человек.
То, что Мохов увидел его беспокойство, было почему-то приятно Корнелию. А еще
приятнее, что он сказал про Анду "золотой человек".
"Ой, Корнелий, Корнелий..."
Впрочем, большого беспокойства за ребят он не чувствовал. Ощущение безопасности
и доверчивости пришло к нему в таверне "Проколотое колесо" сразу. Даже вопрос,
когда и как случится переход, не очень волновал. И Корнелий сказал искренне:
- Почему же! Теория Кристалла меня очень интересует. Я слышал о ней еще в
детстве. - Он едва не произнес, что в те годы был дружен с Петром, но опять
шевельнулась виноватость. И он только добавил: - Тогда мне даже казалось, будто
я в ней что-то понимаю.
Мохов кивнул:
- Начала теории довольно просты. В них разбирается даже мой сын, он пятый класс
окончил. Вот смотрите...
Мохов шагнул к панели. В черной глубине большого экрана повис зеленоватый,
реальный - хоть пощупай - кристалл. Он был похож на полупрозрачный, заостренный
с обеих сторон карандаш.
- Представим, что у Вселенной именно такое строение...
Корнелий кивнул:
- Я представил... Но тогда вопрос: почему мы не видим этой стройности в натуре?
Галактики - это лохматые спиральные образования...
- Ну, голубчик мой! Вы рассуждаете как мой давний оппонент доктор д'Эспозито. Он
хотя и доктор, но полный... простите. Нельзя же представлять модели так буквально.
На самом деле данные здесь плоскости Кристалла - это многомерные пространства...
- Да, я понимаю.
- Материальные субстанции возникают именно внутри этих пространств. Это вопервых...
А кроме того, даже наука кристаллография утверждает, что в местах
нарушения кристаллических структур часто появляются спиральные образования. Как
аномалии.
- Следовательно, мы - крупицы одной из аномалий, - усмехнулся Корнелий.
- Мы - не знаю, - в тон ему ответил Мохов. - Но здешняя система якобы машинной
власти - явно социальная аномалия.
- Почему "якобы"?
- Не будьте наивны. Вы всерьез полагаете, что, выпади миллионный шанс на
премьер-мини
...Закладка в соц.сетях
