Жанр: Электронное издание
krap-v12
...нителям, не попался!
Корнелий слушал, млея от ужаса. И от тайной радости ("Я же предвидел! Значит, не
зря я..."). Он поморщился, чтобы напомнить, как болит нога, и спросил с хмурой
сосредоточенностью:
- Но это точно, что никого не сцапали?
- Конечно! Мы потом все у Эрика собрались. Я самый последний пришел.
- Почему?
Альбин (он сидел на табурете у кровати) потрогал локоть, исподлобья глянул на
Корнелия и признался:
- А я не сразу убежал. Я сперва в кустах замер, дождался тишины.
- Это ты правильно. Потом легче ускользнуть, да?
- Да я не для того, чтобы ускользнуть. - Альбин стесненно вздохнул. - Я хотел
все же заглянуть в колодец.
- И заглянул?!
- Ага. Все стихло, а я пробрался. Там такой бетонный край, я лег животом. В
глубине чернота и будто кто-то дышит холодом. - Он передернул плечами.
- А... звезды?
- Там не звезды. Там что-то такое, вроде отражения месяца в воде, когда она
колеблется.
- Но ведь месяца-то не было!
- В том-то и дело. Да это и не месяц. Потом вода будто успокоилась, и это,
желтое, то, что светилось, оно вроде сделалось как окошко. Ну, будто маленькое,
домашнее такое окно в глубине горит. И рама как буква "Т"...
- А почему? Откуда оно?
Неулыбчивый Альбин пожал плечом, поймал упавшую лямку, сказал, будто оглядываясь
назад, в ночь:
- Я и сам думаю: почему? Никто не скажет. Это же зонг. А долго я не мог
смотреть, опять засвистели, я к забору. Туда, где подкоп.
- Главное, что спасся, - утешил Корнелий.
Альбин сказал тихо:
- Все равно это для меня плохо кончилось. Видишь? - Он оттянул на груди мятую
лямку. - Значка-то нет. Зацепился где-то в кустах.
- Тю-у... - шепотом протянул Корнелий.
Он понимал: для Альбина значок - что-то очень важное. Недаром - "оло". Про "оло"
не расспрашивают, но теперь Корнелий вспомнил золотую букву "С" со звездочкой и,
догадавшись, не выдержал:
- Ой, а он у тебя оттуда? От "Джеймса Кука"?
- Ну да. Это папа подарил, когда со строительства приехал. Там такие значки
только главным инженерам давали, они редкость... Да не в том дело, что редкость.
Он у меня талисманом был. А если потерял - это к несчастью.
- Ну уж... - беспомощно сказал Корнелий. - Ты не верь в такое.
- А тут хоть верь, хоть не верь, все равно, - сумрачно отозвался Альбин.
...Он оказался прав: потеря значка принесла беду. И приметы были тут ни при чем.
"Я же не виноват, - говорил себе Корнелий. - Если бы я пошел с ним, еще хуже
могло быть, могли поймать. Я все еще вон какой неуклюжий..."
Но ощущение, что Альбин потерял талисман из-за его, Корнелия, предательства, не
проходило. Приближались школьные дни.
"Я буду теперь защищать его, - говорил себе Корнелий. - Пусть только кто-нибудь
полезет! Самого Пальчика не побоюсь, в морду ему дам!" И он был почти уверен,
что сделает это. Чтобы искупить свою недавнюю измену.
Но защищать Альбина не пришлось. В суете первых двух дней никто на Утю не
обращал внимания... А на третий день, перед уроками, пришел в пятый класс директор
Гугенот. Велел всем сесть и сказал речь:
- В последние дни каникул в охранной зоне у Южного дачного поселка случилось
безобразное происшествие. Группа малолетних нарушителей проникла на запретную
территорию и вызвала там тревогу. Конечно, никто из вас не мог быть в числе
злоумышленников, я совершенно уверен в этом. - Гугенот вздохнул, потому что
уверен не был. - Но, может быть, вы поможете расследованию этого возмутительного
случая? На месте происшествия нашли вот это... - Гугенот раскрыл и поднял ладонь.
И Корнелий узнал это даже издалека. И другие узнали. И у сидевшего на передней
парте Альбина побледнела тоненькая шея.
Все мертво молчали. Никто не пискнул "это мулин значок", потому что есть же
предел человеческой подлости. Да признание было и не нужно. Наоборот, нужно было
непризнание. Директор не хуже других знал, чья эта хрустальная линза с золотой
буквой "С". Но он был незлой человек, директор Гугенот, и не хотел беды
неразумному пятикласснику Ксото. И неприятностей для себя не хотел тоже. Он
сказал:
- Эту улику показывали уже в нескольких школах, но там хозяина не нашлось. Может
быть, кто-то из вас вспомнит: не видел ли он этот значок на ком-нибудь из
учащихся?
Идиотизм вопроса был ясен Гугеноту до конца. И он изумился не меньше ребят,
когда прозвучал тонкий вскрик Альбина:
- Это мой!
- Ну, му-уля, - сказал кто-то в упавшей опять тишине. И было здесь и уважение, и
недоверие: неужели сунулся в зонг? И жалость к дурачку: зачем признался-то?
Гугенот помигал.
- А... я понял. Ты кому-то подарил его? Кому?
Альбин встал и молчал.
- Или где-то потерял, а потом его кто-то из ребят, видимо, нашел? И ты не знаешь
кто? - решил откровенно выручить бестолкового Утю Гугенот.
- Ага... - выдохнул Альбин.
- Я так и подумал... Но это, к сожалению, не решает вопроса...
- А можно мне взять значок? - тихо попросил Альбин.
- Увы, нельзя. Это вещественное доказательство. Пока виновник не найден...
- А если... будет найден? - еле слышно спросил Альбин.
- Тогда, конечно, значок тебе вернут.
И стало тихо-тихо. Корнелий все понял. "Не надо!" - хотел крикнуть он Альбину. И
не крикнул. Казалось, что в тишине нарастает звон. Вдруг представилось Корнелию,
что это звенят разбитые тонкие стекла - черные зеркала пространств. Словно
Альбин сорвался с высоты и летит вниз, пробивая их своим телом... И сквозь этот
звон Корнелий не услышал, а скорее угадал, что Альбин говорит директору:
- Это я был в зонге... Теперь отдайте, пожалуйста.
...В школе и в Комиссии попечителей детства Альбин упрямо твердил, что был в зонге
один. Если был кто-то еще, то он этого не знает. Несмотря на такое явное
запирательство, Машина добросовестно учла прежнее примерное поведение Альбина
Ксото и ограничилась исключением из колледжа. Правда, родители заплатили крупный
штраф. Тогда еще не было единой системы наказаний, которая определяла бы шансы
на смертную казнь (сейчас, если виноваты дети, - шанс падает на родителей).
Вскоре Альбин с отцом и матерью уехал из Руты. Корнелий опять лежал с
разболевшейся ногой, когда Альбин зашел попрощаться. Расставание получилось
скомканным. Корнелию казалось, что Альбин догадывается о его трусости. И еще о
трусости в классе. Тогда ведь вспыхнула мысль - вскочить и крикнуть: "Я тоже
хотел с Альбином в зонг, только из-за ноги не смог!"
После этого легче было бы жить.
Но не посмел. И успокаивал себя здравой мыслью: "Это же ничем ему не поможет".
- Будущим летом постараемся приехать на старую дачу, - неловко сказал Альбин.
- Ага... приезжай, - выдавил Корнелий. Он смотрел не в глаза Альбину, а на значок.
Маленькая линза с буквой "С" блестела на дорожной курточке.
- Надо идти собираться... Пока... - сказал Альбин.
...Почему это помнится больше всего? Разве и до той поры и потом не трусил
Корнелий, не юлил? Разве (если совсем честно говорить) не предавал? Этот случай
с Готическим кварталом - разве порядочный поступок? Да и других "эпизодов"
хватало в биографии.
Так почему же помнится Альбин?
"Потому что других я никого не любил", - подумал Корнелий. А Хальку он любил понастоящему.
Так, как, наверно, любят брата в тех редких семьях, где бывает двое,
а то и больше детей... "Потому что, когда я предал его, я предал себя..."
После этого школьная жизнь вспоминалась смутно и одинаково. Мулей он больше не
был. Но страх все равно жил в нем: страх перед одноклассниками, учителями,
экзаменами... Потом страх перед начальством. Страх плохо сделать работу. Страх
потерять благоустроенное бытие...
Ну и что теперь?
...А инспектор Мук, ныряя к столу слюнявым лицом, подвел итог какой-то своей
исповеди:
- Ну и что? Все едино... Проблевали мы свою жизнь, просопливели. Что была, что не
была...
Волна холодной ровной злости прошла вдруг по Корнелию, обдала голову. Он
откинулся к спинке стула.
- Послушай, инспектор... Ты латинский шрифт когда-нибудь учил?
- М-м... че-во?
- Латинским шрифтом твое имя с какой буквы пишется?
Слегка трезвея от необычности вопроса, Альбин Мук произнес:
- С... какой... Конечно, с "А". По-всякому с "А". - И добавил с ноткой
самодовольства: - Да. А ты думал что?
- Вот и хорошо... - То, что имя этого Альбина пишется не так, как у того, у
Хальки, доставило Корнелию хотя и короткую, но ощутимую радость.
Почему? Какое значение это имело теперь?
Корнелий, шатнувшись, встал.
- Пойду я. Ну тебя...
И через минуту упал в камере на казенное одеяло.
Стена
Проснулся Корнелий поздно. Вопреки вчерашним ожиданиям, голова была ясная.
Никаких последствий ночного "сидения". И все четко помнилось - что было
позавчера и вчера и что будет дальше. Очень скоро - завтра!
Но в этой мысли не было паники. Была тяжкая притерпелость.
Корнелий спал ничком, а теперь повернулся на спину. Стеклянные створки окна за
решеткой были открыты. Сквозь железные завитушки доносился шелест клена и птичье
чвирканье. И воздух был свежий, хороший. Идиллия...
"Так он встретил свой последний день жизни", - с неожиданной язвительностью
подумал Корнелий.
Впрочем, завтра будет еще день. Но уже не полный, без вечера. Придет этот... как
его... исполнитель (ох ты, дипломатия тюремных терминов), и - кранты.
Корнелий поймал себя на том, что в мыслях его проскакивают интонации и выражения
Рибалтера. И сразу вспомнил его длинное лицо, язвительный рот, желтые глазки и
голый череп. И неповторимые уши Рибалтера. Они большие, плотно прижатые к
голове, но с отогнутыми, торчащими, будто крылышки, верхними краями.
С чего он вспомнился? Больше некому, что ли?.. А кому еще? Разве были друзья?
Кто?
С Рибалтером они хотя и ругались и громко обвиняли друг друга во всяких грехах
(часто всерьез), но какой-то ниточкой были вроде бы связаны. Или это сейчас так
кажется?
"Надеешься найти в том, что прожил, хоть что-то этакое, светленькое?"
Да, не было в мыслях страха. Наверно, страх позже придет, навалится опять
глыбами, но сейчас Корнелий ощущал лишь печаль, разбавленную, как слабеньким
уксусом, раздражением...
Забухали шаги, вошел незнакомый пожилой улан с висячими усами и унылой мордой.
Поставил два судка.
- Вот, велено принести. Завтрак...
- А как поживают их благородие старший инспектор господин Мук? - неожиданно
сказал ему в спину Корнелий. - Не маются ли с похмелья-с?
Улан без удивления воспринял тон вопроса. Обернувшись, ответил так же:
- Маются. Домой поехали. Сказали, к обеду будут.
- Чудная простота нравов. Пастораль.
Несмотря на ясность в голове, тело болело, как после маневров на милицейских
сборах. И было ощущение противной липкости оттого, что спал в одежде.
- Служивый, ванна есть в вашем заведении? Или душ хотя бы?
- Во дворе за конторой душевая, - буркнул улан. И удалился.
"А я ничего, я держусь. Я вполне..." - слегка самодовольно подумал Корнелий.
Постанывая, он поднялся, вышел во двор. Ох какое солнечное и ласково-прохладное
было утро! Как в давние времена, в дачном поселке на южной окраине Руты. В ту
пору Корнелий, выскакивая из дома, замечал всякую мелочь. Как переливается
радуга в капельке росы: чуть поведешь головой - и солнечная искра делается то
алой, то лимонной, то фиолетовой... Как золотятся свежие щепки у недостроенной
беседки. Как торопится в щель на крыльце черно-зеленый жук (и на спине у него
тоже точка солнца)...
Может, в этой нехитрой радости созерцания как раз и есть смысл жизни?
Корнелий решил прожить последний день именно так. Он будет наблюдать за
листьями, летучими семенами, облаками, букашками на травинках. За тем, как
блестит консервная крышка в мусоре у забора. Как скачут воробьи... От всего этого
он получит удовольствие тихое и спокойное, какого не знал раньше.
Вот только надо принять душ да соскоблить с физиономии идиотскую щетину...
Однако по дороге к душевой Корнелия качнула мягкая, но сильная усталость. Не
сопротивляясь ей, он сел в траву. Как раз там, где сидел вчера, у ящиков. От
слабости он словно поплыл вместе с землей. Но это было без тошноты, без
головокружения. Даже приятно. Потом Корнелий зацепился глазами за высокие
облака, движение прекратилось, и он оказался как бы на крошечном травянистом
островке, повисшем внутри голубой небесной сферы.
Облака неуловимо для глаза меняли форму, передвигались. От их желто-белых
кудлатых боков отслаивались полупрозрачные пряди и таяли. Превращались в ничто.
"Как и мы..." - отрешенно подумал Корнелий. На миг опять мелькнуло лицо Рибалтера,
но Корнелий не дал ему поиронизировать. Усилием воли прогнал из памяти.
Не хотелось уже думать ни о душе, ни о бритве. Хотелось просто сидеть вот так. И
он будет сидеть. Куда ему спешить? Зачем?
"А ведь я почти счастлив, - подумал Корнелий. - Потому что, ежели разобраться,
что такое счастье? Это - жизнь без страха..."
Теперь ему нечего было бояться. По крайней мере, до того часа. Но это будет
завтра. А сейчас ему абсолютно ничего не грозило: ни крах карьеры, ни болезни,
ни вечная спешка, ни придирки Клавдии...
Последний раз сунулся в мысли Рибалтер. С пошлой своей шуткой: "Пока я чувствую
себя прекрасно, лишь бы это подольше не кончалось", - заметил мистер Джонс,
падая с телебашни..."
"Пошел вон", - поморщился Корнелий. И Рибалтер исчез - видимо, навсегда. А
Корнелий остался в голубой полудреме, где мысли таяли, как пряди облаков. И
провел так, судя по всему, часа два или три.
И с большим неудовольствием, даже с болезненной отдачей услышал чьи-то шаги. И
увидел над собою старшего инспектора Альбина Мука.
- Слышь, Корнелий, ты это, давай, пойдем... - Белесое лицо Альбина было деловитым
и виноватым.
- Куда? - двинул губами Корнелий.
- Ну, это самое... Я привел его. Зашел в управление, в дежурную часть, а там
кореш, старый знакомый. Я про тебя говорю ему: оставил, говорю, мужика маяться
до понедельника, надо бы помочь... А то ведь я понимаю, как оно тебе. Да и у меня
завтра отгул. А он говорит: есть дежурный практикант, он может.
Небо стало густо-синим, потом темно-фиолетовым, затем черным и хлынуло на
Корнелия, словно жидкий асфальт. Залепило уши, глаза, гортань.
- Ну, ты чего? Ты уж держись... Все о'кей будет, это же быстро... Слышь? - Альбин
дергал его за плечо, тянул за рукав.
- А я чего?! - Корнелий открыл глаза. Черной тяжести не стало. Его тряхнула,
пружиной поставила на ноги нервная легкость. - Айда! Какого черта... - И опять
обморочная слабость ("Значит, в самом деле конец? Сейчас?"). Он прислонился к
ящикам. - Слушай, Альбин... А пускай он лучше здесь... это делает. Неохота туда.
- Да нельзя. Не полагается. Ты уж соберись. Ты же молодцом был.
"Ну да! У них там, говорят, люк. Только отдашь концы - и тебя туда. Вспышка в
миллион вольт - и одна пыль от тебя. Эту пыль в коробочку и - жене... Сволочи..."
Он оттолкнулся локтями. Выдавил:
- Пойдем.
И пошли.
Ужас гудел в ушах, трава путалась под ногами. И все же Корнелий слышал Альбина:
- ...Пацан совсем, практикант... Но что хорошо: он и сделает все, и за врача
распишется, потому как медик.
Несмотря на весь кошмар, у Корнелия хватило силы на хмуро-ехидную реплику:
- Медик. А как же клятва Гиппократа? Как насчет "не убий"?
- Ну, спецмедик же, из уланской школы. Мальчишка еще, бледный. Видать, первый
раз. Я ему там дал глотнуть для храбрости.
Шли долго (ох как долго!) и наконец оказались в конторе. Но не в комнате
Альбина, а в другой - с зелеными стенами и зеленой же раздвижной ширмой.
На полированном столе с полукруглыми следами от стаканов лежала раскрытая
конторская книга. Альбин сунул в пальцы Корнелию скользкий карандаш.
- Ты это... распишись, значит, что не имеешь никаких претензий, что все по
правилам. Не имеешь ведь?
Странно хмелея от предсмертного страха, но держась на ногах, Корнелий хрипло
сказал:
- Ни малейших, шеф. Сервис на уровне, - и, не глядя, царапнул в книге.
- Ну и ладушки. Айда! Эй, эскулап, ты где там? - Альбин подтолкнул Корнелия за
ширму.
Там стояла медицинская белая кушетка. А у окна - белый столик. Уронив голову на
столик, сидел тощий рыжий парень в лиловом халате. Длинная шея его была
неестественно вывернута, глаза прикрыты пленочными веками. На губах пузырьки.
Рядом с рыжей башкой стояла пустая бутылка "Изумруда".
- Да ты что?! - гаркнул Альбин. Отпустил Корнелия, тряхнул "эскулапа" за плечи.
Тот замычал, голова приподнялась и стукнулась. - Надрался, подлюга! - Альбин
повернул к Корнелию плачущее лицо. - Вот скотина, смотри, что наделал! Всю
бутылку. Это он с перепугу, сопляк! Трус поганый! Кого там берут в вашу школу!
Вставай, с-с-с... - шипя от ярости, Альбин затряс практиканта снова, мотнул в
сторону.
Тот открыл глаза, глотнул и сказал разборчиво и убедительно:
- Не могу я. Боюся! Не... ик... могу. - И опять деревянно стукнулся о белый пластик.
- Га-а-ад, - с панической ноткой выдохнул Альбин. Рванул снова "спецмедика" за
плечи. Что-то блестящее слетело со столика, зазвенело о кафельный пол. Корнелий
увидел на плитках никелированную штучку, похожую на пистолет-зажигалку. Рядом
искрились осколки стекла и растекалась прозрачная лужица. Резко запахло
черемухой.
Альбин приподнял и бросил практиканта мимо табурета.
- Не-е... - печально сказал тот.
Альбин сел на корточки, взял двумя пальцами "пистолет". Снова положил. Глянул
снизу вверх на Корнелия. Сообщил горько:
- Шприц раскокал, паразит. И главное, ампулу... Что теперь делать?
Без всякой боязни и отвращения Корнелий сел на белую лежанку - ту, на которую
полминуты назад смотрел со смертной тоской. Видимо, в таких случаях перепады
чувств у человека непредсказуемы. Корнелий опять был почти спокоен. Мало того,
краешком сознания он даже уловил что-то смешное в идиотизме этого положения.
- Дерьмовые у вас специалисты, инспектор. Кончайте как-нибудь эту волынку. - Ему
и правда хотелось закончить поскорее. Сильно потянуло в сон. Лечь вот сейчас - и
больше ничего не надо.
- Да как кончать? - плакался на корточках Альбин. - Посмотри на эту дохлую
курицу!
- Сам-то не умеешь, что ли? - пренебрежительно сказал Корнелий. И от души, без
притворства, зевнул.
- Ты что, офонарел? Чтоб я грех на душу брал! Мое это дело, что ли? У, рыжая!..
И ведь, алкоголик проклятый, заранее расписался в протоколе, будто все сделано.
- Вы что-то все тут торопитесь. Ты индекс снял с учета, этот дурак расписался.
- И не говори! - вздохнул Альбин вполне самокритично.
Спать хотелось неудержимо. И надоело все до чертиков.
- Давай, я сам! - Корнелий опять широко зевнул. - Покажи только, куда и как.
- "Как!" Ампулу-то мерзавец грохнул! Слышь, воняет!.. А ему, практиканту, лишь
одну выдали, на раз. Это у штатных запас бывает, а не у салаг.
Альбин медленно распрямился и, поглядывая на шприц, старательно вытер пальцы
грязным платком. Потом поднял практиканта, усадил на табурет, дал ему оплеуху и
положил головой на столик.
- М-м... - сказал тот. - Не буду...
- Что ты не будешь, портянка? Зарезал без ножа... Видал гада? - Альбин опять с
мольбой о сочувствии обратил взор к Корнелию.
- Видал... А мне-то что прикажешь делать? Имей в виду, вешаться я не буду. И в ваш
электроящик прыгать живым тоже. - Мгновенный удар страха сорвал Корнелия с
лежанки: мелькнула мысль, что Альбин вдруг нажмет кнопку, и под кушеткой
разверзнется люк мгновенно действующего крематория.
Альбин не обратил на этот страх внимания. Сумрачно разъяснил:
- Теперь дело долгое. Если доложить все как есть - меня с работы коленом под зад
и нащелкают на Машине столько шансиков, что вперед тебя отправлюсь в рай...
Скажут: зачем индекс раньше срока снял, зачем практиканта брал на это дело? А
если не докладывать, исполнителя не дадут, пока новый "клиент" не появится. А
когда это будет? Может, завтра, а может, через год.
Сонливости у Корнелия как не бывало. Зато от ярости зазвенело в голове. Корнелий
вспомнил все отборные ругательства, уложил их в обойму и выпалил в белесую рожу
старшего инспектора. А после этого залпа проорал:
- О своей шкуре заботишься! А мне так и гнить здесь? Делай свое дело, а
издеваться не смей! Не имеете права!
Инспектор Альбин по-настоящему испугался:
- Ну, ты чего?.. Обожди орать-то. Тебе хуже, что ли? Куда торопишься? Живи.
- Это - жизнь?! - рявкнул Корнелий.
- А что... - Альбин виновато ухмыльнулся. - Ни забот, ни работ. Поят-кормят.
Цвети, как георгин в палисаднике.
- Ты сейчас у меня расцветешь. - Корнелий прикинул, как удобнее вляпать по
белесой морде.
- Ну-ну... - Альбин отступил. - Я при исполнении.
- Ага, я вижу. Исполняй дальше, а я, пожалуй, пойду домой, - вдруг устало решил
Корнелий. - Я не виноват, что у вас тут шарашкина кухня.
- Иди-иди, - в тон ему отозвался Альбин. - А дальше что? Индекс твой
аннулирован, сразу и загремишь как уголовник. За побег. И в федеральную тюрьму.
А там в течение суток...
- Испугал!
- Просто объясняю. Здесь ты можешь теперь неизвестно сколько тянуть, а на воле -
сразу каюк.
- А на кой черт мне тянуть! Каждый день ждать, что приведешь нового
"специалиста"! - Корнелий кричал, но в душе уже поднялась невольная, непослушная
ему радость, что это отодвинулось на какой-то срок. Что еще не сейчас. Глупая
была радость, животная. Дальнейшее бытие не несло с собой ничего, кроме уныния и
страха. И все-таки.
Тем не менее Корнелий сказал:
- Я сразу увидел, что ты дебил. К этому тебя должность обязывает. Но не думал,
что в такой степени.
- Хватит лаяться-то, - попросил инспектор Альбин. - Без того тошно. Шел бы ты
погулял. Я тут с этим кретином разберусь, а потом помозгуем, что делать.
Корнелий плюнул и вышел. Его сильно мутило - то ли от всего происшедшего, то ли
просто от слабости и голода: ведь с позавчерашнего дня, кроме двух глотков
компота, ничего во рту не было (если не считать "Изумруд").
В камере он лицом вверх лег на койку и поплыл, поплыл.
И уснул.
Его разбудил Альбин. Сидел на краю постели, дергал за плечо.
- Что надо? - Корнелий проснулся сразу.
- Слышь, какое дело. Давай я пока приставлю тебя к ребятишкам. Тут, за стеной.
Голова была ясная, легкая. Корнелий вспомнил, что слышал не раз приглушенные
ребячьи голоса. Только раньше это проскакивало мимо сознания. А теперь и фраза
вспомнилась насчет обеда: "Возьмешь за стеной, у ребятишек"... Неужели сейчас есть
детские тюрьмы?
Но эта мысль была не главной. Главная - вокруг "пока приставлю".
- Что значит "пока"? До той поры, когда с опытным доктором сговоришься?
Альбин отвел глаза.
- "Доктор" - это когда еще. А чего ты хотел? Все мы на этом свете "пока".
- Да ты философ.
- Станешь тут...
- А за стеной что? Колония для несовершеннолетних?
- Опомнись! В наше-то время... Просто заведение такое, вроде как интернат.
Маленький...
- А почему при вашей фирме?
- Дак безындексные же ребятишки-то. Они все по нашему ведомству проходят.
- Как это... безындексные? Разве сейчас бывают такие?
- А ты думал! Эх вы... население. Живете на воле, а как в аквариуме, дальше своих
стенок ни фига про жизнь не знаете.
- Ну так просвети. Хотя бы напоследок... - с ленивой язвительностью попросил
Корнелий. - Откуда берутся безындексные младенцы в нашем стабильном и полностью
благополучном обществе?
- Кабы оно полностью благополучным было, зачем корпус уланов и наши заведения?..
А пацаны эти... Скажем, завела себе некая вольная девица случайное дитя. И что
дальше? Думаешь, она сразу тащит его на регистрацию? Она, стерва, или прячет,
или сплавить старается в казенный детприемник. Причем день рождения не всегда
сообщает. А месяц прошел - и прививать индекс уже нельзя... А пока не снесли
"Деревянный пояс", трущобы эти, сколько там безындексных ребятишек болталось!
Прямо в семьях! Им, жулью да алкоголикам, - до лампочки всякие правила
индексикации. Вот и вылавливаем этих пацанов. В спецшколы...
- А зачем вылавливать-то? Какой от них вред?
- Святые Хранители! Ты совсем идиот? Они же не все время детишки! Потом-то
большими делаются! Как с ними быть? Они же бесконтрольные, машинная
юриспруденция на них не распространяется! По закону для безындексных нужен свой
суд, свои органы надзора!.. А опасности от каждого, кто без индекса, в сто раз
больше, чем от обычного человека. Это статистика. Они, как правило, уголовники.
Вот и есть инструкция: всех безындексных ребятишек - в закрытые заведения,
чтобы, значит, контроль с малолетства... Да у нас-то здесь школа крошечная, чуть
больше десятка пацанят. Просто чтобы наша контора совсем не закисла от безделья.
И для отчетности - воспитательная работа, мол.
В этой длинной речи Альбина звучала какая-то виноватость. Но, конечно, не
оттого, что ребятишек держат при тюрьме, а оттого, что хочет он приставить к ним
Корнелия. Видимо, был у Альбина здесь какой-то свой интерес. Но Корнелий подумал
об этом вскользь. Мысль вертелась около слова "безында". Ни в детстве, ни в
зрелые годы он ни разу не задумывался об изначальном смысле этого ребячьего
ругательства. Лишь сейчас дошло: "Безында - безындексный. Отверженный, чужой,
вне закона..."
Он и сам сейчас был такой же. Даже хуже. "Безынду" не поймают с помощью
локаторов. А биополе Корнелия Гласа еще посылало в пространство микроволны его
индекса. Это был шифр мертвеца. Он стерт с магнитных карт во всех конторах,
банках, казенных присутствиях. И, уловив излучение аннулированного индекса,
электронный штаб уланского корпуса поднимет тарарам на всю страну. И свора
затянутых в кожу улан помчится на своих черных дисках, отрезая пути, убивая
надежду.
А здесь... как ни странно, какая-то надежда была. Шевельнулась. Надежда на что?
Корнелий не знал. Но чувствовал, что именно в стенах муниципальной тюрьмы номер
четыре для него сейчас наиболее безопасное убежище.
Скорее всего, это было глупое и обманчивое чувство. Но жить-то хотелось. Что ни
говори, а хотелось. Хоть за решеткой, хоть немного.
- А что мне у них там делать-то? - хмуро сказал Корнелий.
"Безынды"
Старшего звали Антоном. Был он выше всех, тонкий, с темной челкой над
сумрачными, словно из большой глубины глядящими глазами. Говорил негромко, но
его слушались. Если какой-то спор, пере
...Поділитися у соцмережах
