Жанр: Электронное издание
ludavl
... Вздор мелете, околесицу несете, синьорина вы моя прекрасная! -
напускался он грозно на ленивую воспитанницу, выпучивая при этом свои
изжелта-карие круглые глаза и вращая ими во все стороны. - Вам не задачи
решать, а хозяйством заниматься да кофеи пить надо, вот что-с.
Пожалуйте-кась в "Камчатку" да отдохните за кофейком! Стыдно-с вам! Стыдно!
И злосчастная синьорина покорно направлялась в "Камчатку" (так у нас
назывались последние скамейки в классе), заранее зная, что в журнальной
клетке против ее фамилии к концу урока водворится "сбавка".
Манера ставить баллы у Вацеля была совсем исключительная. Он не
признавал никаких границ в этом направлении. Если ученица при переходе из
класса в класс имела, положим, восьмерку, то за первый же порядочный ответ
он делал ей прибавку на один балл и ставил девять. Еще удачный ответ - еще
прибавка и т.д. Плохо отвечала воспитанница - ей делалась сбавка на балл;
вторичный плохой ответ - новая сбавка, и, таким образом, сбавки доходили до
нуля. Когда же сбавлять оставалось не с чего, неумолимый в таких случаях
Вацель выстраивал целую шеренгу нулей до тех пор, пока лентяйка не
одумывалась и, взявшись за ум, не награждала математика более удачным
ответом. Тогда начинались прибавки, которые могли идти без конца, достигая
крупных цифр, переходящих за сто. За среднюю отметку бралась последняя
цифра, конечно если она не превышала двенадцати баллов.
Девочкам, получившим 105 и 106 и т.д. баллов, Вацель выводил в среднем
12 и при этом шутил добродушно:
- Эх-ма! Под горку-то как покатила моя умница!
Его боялись, но любили за его крайнюю справедливость. Начальство
снисходительно относилось к его чудачествам и смотрело на них сквозь
пальцы, потому что Вацель считался знатоком своего дела и был очень
популярен среди учебного и педагогического мира.
Сегодня дядя Гри-Гри пришел к нам в особенно приятном и веселом
расположении духа.
- Ну, вот вы и большие девицы, - шутил он, с трудом взгромождаясь на
кафедру своей тяжелой, гигантской фигурой. - Радуюсь за вас, синьорины мои
милые, кофейницы мои и умницы! (Кофейницами и хозяюшками дядя Гри-Гри
называл лентяек, умницами - прилежных.) Поди теперь и сбавок нельзя будет
делать... Загрызете!
- А у нас, Григорий Григорьевич, новость! - неожиданно "вылетела"
Бельская, метнув предварительный взгляд на пустующее место классной дамы. -
Новенькая к нам в класс поступит!
- Ну? - удивленно протянул Вацель, взявший было перо в руки, чтобы
расписаться в классном журнале.
Но Белке не пришлось ответить, так как ее соседка - смуглянка Кира -
так сильно дернула ее за конец передника, что она разом шлепнулась на
место.
- Ты, душка, дура! - ожесточенно зашептала Кира. - Разве можно
говорить про это?
- А что? - искренно удивилась Белка.
- Батюшки, да она рехнулась! - окончательно возмутившись, негодовала
Кира. - Ведь это тайна, глупая! Ведь Саре Крошка сказала по секрету,
значит, это тайна! А ты выдала Сару.
- Ах, чепуха! - разозлилась в свою очередь Бельская. - Этого не
говори, того не говори, о чем же и говорить-то после этого?
- Ты бы еще про последнюю аллею и про серый дом рассказала, - не
унималась расходившаяся Кира, - куда как хорошо было бы!
Этот серый дом, упомянутый девочкой, играл важную роль в нашей
институтской жизни.
В то время как младшие и средние классы с началом весны разлетелись на
каникулы по всем уголкам России, мы, перешедшие из II-го в выпускной класс,
должны были оставаться все лето в институте. Это делалось, во-первых, для
того, чтобы усовершенствоваться в языках, а во-вторых, для изучения
церковного пения на клиросах институтской церкви, где певчими обязательно
были институтки-старшеклассницы. Проводить лето в стенах института не
считалось особенным лишением. Все три месяца мы буквально прожили на
воздухе в густом, громадном институтском саду, бегали на гигантских шагах,
качались на качелях, играли в разные игры. Мы даже принимали наших
родственников и знакомых на институтской садовой площадке, окруженной
кустами бузины и сирени, с куртинами цветов посреди нее, наполняющими сад
острым, приятным ароматом. Раз в неделю нас водили осматривать разные
заводы и фабрики или брали кататься за город - в Царское Село, Гатчину и
Петергоф. Никто не скучал летом среди массы разнообразных впечатлений. К
тому же мы сами всегда выдумывали себе развлечения среди однообразной
институтской жизни. Одно из них заняло нас надолго.
Густая и тенистая "последняя аллея", где и днем-то было всегда мрачно,
а вечером положительно жутко от прихотливо, в виде живой кровли,
разросшихся дубовых ветвей, вела от веранды через весь сад к
противоположной невысокой каменной ограде. Аллея заканчивалась маленькою
площадкою, тесно окруженною пышными кустами акаций. Здесь, около этой
площадки, ограда была еще ниже, так что позволяла видеть громадный серый
дом с заколоченными ставнями на готических окнах, с массивными колоннами,
висячими балкончиками и стрельчатой башенкой над крышей. Дом был обращен к
нашему саду задним фасадом и казался необитаемым.
Институтки, всегда склонные к мечтательности, обожавшие все
таинственное, из ряда вон выходящее, распустили о старом доме самые
фантастические и легендарные слухи: говорилось, что в сером доме бродят
привидения, мелькает свет по ночам через щели ставен и слышится по временам
чье-то заунывное пение.
Миля Корбина, большая поклонница таинственных романов Вальтера Скотта,
божилась и клялась, утверждая, что собственными глазами видела, как однажды
вечером ставни серого дома приоткрылись и в окне показалась фигура старика
в восточной чалме. Что Миля сочиняла, в этом не было никакого сомнения, но
нам так хотелось верить Миле и не разрушать впечатления таинственного
очарования, навеянного на нас одним видом серого дома, что мы даже
постарались не усомниться в ее словах. Вечером, покончив с чаем, мы
стремглав летели на последнюю аллею, забирались на площадку акаций и жадно
вглядывались в мрачный и зловещий, как нам казалось, силуэт пустынного дома
в надежде увидеть что-нибудь особенно таинственное, но каждый вечер
расходились спать разочарованные, обманутые в наших ожиданиях. Старик в
чалме решительно не желал появляться.
Такова была история серого дома, возбуждавшего самый живой интерес
среди девочек.
- Нет-нет, я не так глупа, - шепотом оправдывалась Белка, - чтобы
выдавать настоящие тайны, а только о будущей новенькой отчего же было и не
сказать?
- Ну-с, так как же насчет будущей новой синьорины? Когда она поступит?
- словно угадывая разговор девочек, спросил Вацель.
- Нет-нет, - вся вспыхнув, произнесла Кира Дергунова, делая "страшные
глаза" по адресу Бельской, - этого мы не можем вам сказать, ни за что не
можем...
- Ну, коли ни за что не можете - так и не надо-те! - умиротворяюще
произнес учитель. - Займемся-ка лучше нашим хозяйством, пока не ушло время!
И, взяв мелок в руки, он подошел к доске и стал объяснять урок по
геометрии к следующему разу.
В ту же минуту на мой пюпитр упала сложенная бумажка.
Я быстро развернула ее и прочла:
"Сегодня за обедом щи, котлеты с горошком и миндальное пирожное. Кто
хочет меняться: пирожное на котлету? Пересылай дальше".
Я сразу узнала Маню Иванову, автора записки, которая не могла часу
прожить без разных "съедобных" расчетов и соображений. Покачав отрицательно
головою по адресу сидевшей неподалеку Мани, я сложила записку и перебросила
ее дальше.
В то время как близорукая Мухина, или Мушка, маленькая близорукая
брюнетка, сидевшая на первой скамейке, разбирала Манины каракульки, поднеся
их к самому носу, Вацель окончил объяснение теоремы, положил мелок, которым
писал на доске, обратно на кафедру и осторожно, на цыпочках подобрался к
Мушке.
- Мушка, спрячь, спрячь записку! - зашептали ей со всех сторон ее
доброжелательницы.
Но было уже поздно. Еще секунда - и злополучная записка очутилась в
руках дяди Гри-Гри.
С невозмутимым хладнокровием он громко прочел классу, умышленно
растягивая слова, в то время как обе девочки, и Маня и Мушка, сидели
красные, как пионы, от стыда и смущения.
- Вот так фунт!.. - комически развел он руками. - Я думал - это они
теорему решали, а они... щи с кашей... котлеты!.. Да еще мена... Бр! бр!..
Ай да синьорины мои воздушные! И не стыдно вам за уроками-то хозяйничать?
Ведь математика дама важная и требует к себе почтения и внимания! Ведь вы
уже теперь, так сказать, синьорины великовозрастные, и, следовательно,
хозяйственные дела побоку надо. Госпожа Иванова, хозяюшка вы моя
несравненная, - тем же тоном шутливого негодования обратился он к алевшей,
как зарево, Мане по окончании урока, - приятного вам аппетита от души
желаю!
- Вот, душка, опростоволосилась-то! - сокрушенно закачала головою Миля
Корбина, подсаживаясь к пострадавшей Мане, лишь только дядя Гри-Гри ушел из
класса.
- Ну вот еще! - лихо тряхнув своей черноволосой головкой, вскричала
Кира. - Что ж тут такого! Хотя мы и воздушные создания, но питаться одним
лунным светом и запахом фиалок не можем.
- Mesdam'очки, француз не придет, и Maman прислала сказать, что в
свободные часы будет гулянье, пока хорошая погода! - пулей влетая в класс,
заявила запыхавшаяся и красная как рак Хованская.
- Ура! - закричала не своим голосом Дергунова, и в тот же миг сразу
оселась под строгим, уничтожающим взглядом вошедшей Арно.
- Taisez vous donc, Дергунова! - вскричала она вне себя от гнева. -
Рядом урок физики, а вы кричите, как уличная девчонка!
- Вот еще! - заворчала себе под нос Кира. - Не смеете ругаться... Мой
папа командир полка, я вовсе не уличная. Противная, гадкая Арношка! Пугач
желтоглазый!
Когда Кира начинала возмущаться, удержать ее не было никакой
возможности. По институту ходили слухи, что Дергунова была по происхождению
цыганка и ее малюткой подкинули ее отцу, капитану Дергунову, командовавшему
тогда ротой в Кишиневе. Самолюбивая, гордая от природы, Кира возмущалась
этими слухами, и всякий намек на ее происхождение болезненно задевал ее.
Поэтому и сейчас данное ей Арно прозвище возмутило ее, и она расшумелась не
на шутку.
- Бог знает, как с нами здесь обращаются, - почти вслух, не стесняясь
близостью классной дамы, ворчала она, - если б наши родные только узнали об
этом!
- Ах, душка, - сочувственно произнесла Миля Корбина, сидевшая на одной
парте с Кирой, - плюнь ты на это дело и на противную Ар... - Миля не
договорила, потому что Пугач стоял перед нею.
- Une demoiselle qui плюет, - своим дребезжащим, неприятным голосом
произнесла она, особенно сочно и раздельно выговаривая слова, - не получает
12 за поведение.
И она величественно зашагала между партами, приблизилась к красной
доске, на которой писались имена лучших по поведению воспитанниц, и своим
костлявым пальцем стерла с доски имя Корбиной.
- Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! - сочувственно произнесла Кира. -
Уж и до "парфеток" добираться начинает (Миля считалась "парфеткою" по
поведению)! Противная Пугачиха!
- Mesdames, mettez vous par paires et suivez moi (встаньте в пары и
следуйте за мной)! - тем же невозмутимым голосом произнесла Арно, и мы,
сгруппировавшись на середине класса, встали в пары и направились в сад.
ГЛАВА IV
Принцесса из серого дома
Громадный институтский сад пестрел своим осенним нарядом. Желтые
клены, красноватые липы и подернутые пурпуром кусты бузины составляли
слегка поредевший, но прекрасный букет из резких, красивых тонов осени.
В последнюю аллею разрешалось ходить только выпускным и пепиньеркам.
Младшие классы ограничивались гимнастической площадкой и ближайшими к
крыльцу дорожками.
Едва девочки разбрелись по саду, как из дальнего угла, служившего
наблюдательным пунктом, откуда институтки следили за серым домом,
послышался звонкий и взволнованный голос Бельской:
- Сюда, mesdam'очки, сюда идите, скорее!
Мы с Краснушкой, спокойно было рассевшиеся на садовой скамейке, быстро
вскочили и, схватившись за руки, побежали на зов.
В беседке из акаций, с которых уже давно слетела листва, стояли
кое-кто из наших с отчаянно размахивавшей руками Белкой во главе.
- Смотрите! Смотрите! - увидя нас, прошептала она, захлебываясь от
волнения. - Вот чудеса-то!
При этом она указывала нам рукою по направлению серого дома...
Я подняла голову, взглянула... и отступила, удивленная новым
необычайным зрелищем. Серый дом преобразился... Ставни, плотно заколоченные
в продолжение целого лета, теперь были открыты, и чисто вымытые окна ярко
блестели стеклами в лучах сентябрьского солнца. Но не дом и не ставни
привлекли наше внимание.
Одно из окон было раскрыто, и в амбразуре его стояла девушка в белом
платье, с двумя тяжелыми косами, ниспадавшими ей на грудь по обе стороны
прелестной головки... Девушка была очень красива той чисто сказочной,
мраморной красотой, которая сразу бросается в глаза и приковывает взоры.
Белое воздушное платье дополняло волшебный образ, и вся она казалась
чудесным олицетворением мечты, воплощенной грезой...
- Ах, дуся! Mesdam'очки! Вот красавица-то! - восторженно зашептала
Миля Корбина. - Куда лучше Вали Лер, право!
- Ну вот еще! И сравнить нельзя! Наша Валентина ей в подметки не
годится! - авторитетно заметила смуглая Кира, не любившая особенно
стесняться в выражениях.
- Ах, душки, кто она? - зашептала Маня Иванова, широко открывшая рот
от удивления. - Верно, княжна какая-нибудь или графиня... В таком роскошном
доме живет!
- Не все ли равно, mesdam'очки, - вмешалась в разговор Краснушка, -
кто бы она ни была - какое нам до нее дело! Вы точно никогда людей не
видели: уставились в упор - даже неприлично. Только сконфузите бедняжку!
Но "бедняжка" и не думала конфузиться... Ни малейшая краска смущения
не трогала эти бледные, словно из мрамора изваянные щеки; глаза ее,
большие, смелые, прозрачно-синие, как морская волна, сощурившись немного,
смотрели на нас с дерзким любопытством. Полные, яркие губки, странным
диссонансом алевшие на этом бледном лице, улыбались не то насмешливо, не то
надменно.
- Ах, mesdam'очки, она смеется! - восторженно зашептала Миля. - Дуся!
Красавица, ангел! - И она послала по направлению незнакомки несколько
воздушных поцелуев.
Девушка у окна рассмеялась тем серебристым, звонким смехом, каким
могут смеяться только дети. Потом, перегнувшись немного всем своим гибким
станом, весело произнесла:
- Какие смешные девочки! Какого класса?
Мы нисколько не обиделись на наименование "смешные" и поторопились
ответить в один голос:
- Мы выпускные.
- Вот как! - произнесла девушка снова, и мне ясно послышалось, что она
плохо выговаривает слова, как иностранка. - А эта красивая брюнетка, -
кивнула она в мою сторону, - тоже вашего класса?
- Это Галочка! Наша любимица! - ответила Миля Корбина, захлебываясь от
радости говорить с "принцессой", как она уже мгновенно окрестила девушку из
серого дома.
- Галочка! - скривив свое красивое личико в насмешливую гримаску,
произнесла та. - Что за дикое имя! Галочка!.. Галка... Ведь это птица, если
я не ошибаюсь? Странная фантазия у этих русских называть детей птичьими
именами!
- Ах, вовсе нет! - вскричала Кира. - Это не настоящее имя, а прозвище!
А ее, - она указала на меня, - зовут Людмилой... Людмила, Люда... Это
звучит так красиво... Не правда ли?
- Хорошенькая девочка! - не отвечая на ее вопрос, произнесла
"принцесса", бесцеремонно разглядывая меня своими чуть прищуренными
глазами.
- А вы не русская? - спросила ее Кира.
Она в ответ только отрицательно покачала белокурой с золотистым
отливом головкой.
- Вы немка?
Она опять сделала отрицательный знак.
- Француженка? - не унималась Кира.
Новый жест и новое молчание.
- Так кто же вы? - готовая уже вспылить от нетерпения, прокричала
Кира. - Кто вы? Лифляндка, курляндка, испанка, англичанка, итальянка?
И так как девушка не отвечала и только тихо смеялась своим серебристым
смехом, Кира сердито пожала плечами и проворчала себе под нос:
- Вот-то важничает, скажите на милость... точно и впрямь настоящая
принцесса!
- Ах, оставь ее, душка! - шепотом произнесла Миля Корбина, все время
не отрывавшая глаз от незнакомки. - Какое вам всем дело, кто она... В ней
нет ничего обычного, человеческого... Я уверена, что она не живое существо,
а греза, воплощенная легенда этого старого дома!..
- Милка, ты больна! Ступай в перевязочную, тебя осмотрят, душка! Ты
заговариваться начала! - расхохоталась во все горло Дергунова, не терпевшая
никаких "небесных миндалей", как она называла поэтические бредни Мили.
В ту же минуту "принцесса", все еще не отходившая от окна, снова
заговорила:
- Не беспокойтесь, глупенькие, я такая же, как и вы, и ничего
сверхъестественного во мне нет, в доказательство чего я должна идти брать
урок музыки, но завтра мы увидимся снова... Только не все, а то вы так
кричите, что у меня может разболеться голова от вашего шума...
- Ах, скажите, нежности какие! - вскричала неугомонная Кира, успевшая
уже невзлюбить принцессу.
- Не все, - повторила красавица с легкой улыбкой, - вы и вы, - кивнула
она мне и Марусе, - и вы также, обезьянка, - засмеялась она в сторону Мили,
- приходите ко мне завтра в этот же час...
- Ах, мы не можем завтра, - нисколько, по-видимому, не обидевшись
данным ей прозвищем, произнесла Миля. - Мы гуляем сегодня во время пустого
урока, а завтра в этот час у нас будет учитель, и мы не можем прийти.
- Она вами командует, как горничными, а вы таете! - сердито проворчала
Бельская, недовольная тем, что не получила приглашения от "принцессы".
- Мы придем, придем непременно, как только будет можно! - не слушая
ее, произнесла Миля.
- А я не приду - увольте! - резко произнесла Краснушка. - Очень надо
исполнять прихоти этой гордячки... Да и тебе не советую, Галочка! -
обратилась она ко мне, ничуть не стесняясь присутствием незнакомки.
- Ах, что ты, Маруся! - всплеснула даже руками Миля. - Она такая дуся!
- И девочка снова обратила к окну восхищенный взор.
- Ну и дежурь у нее под окнами, если тебе это нравится, а меня избавь!
- вспыхнула Запольская и, круто повернувшись спиною к серому дому,
энергично зашагала прочь по аллее.
Я хотела было последовать ее примеру, как до меня долетел снова
серебристый голосок незнакомки:
- Приходите же, смотрите, завтра! Вы мне очень нравитесь! И мне бы
очень хотелось покороче познакомиться с вами!
Я оглянулась. Глаза девушки смотрели на меня. Очевидно, ее слова
относились ко мне.
- Ах, счастливица Влассовская, - завистливо произнесла Миля, - она
зовет тебя!
- Не ходи, Люда, - незаметно дернула меня за руку внезапно вернувшаяся
и подошедшая к нам снова Краснушка.
- Понятно, не ходи! - вмешалась Кира Дергунова и, повернувшись к окну,
заговорила снова, сопровождая свои слова насмешливым реверансом: -
Прелестная принцесса, соблаговолите назвать ваше имя!
- Извольте, - в тон ей отвечала незнакомка, - меня зовут Нора
Трахтенберг.
Трахтенберг!.. Какая знакомая фамилия. Где я слышала? Ах, да,
вспоминаю. Когда я была еще совсем маленькой "седьмушкой", моя подруга по
классу - такая же маленькая девочка, как и я, - княжна Нина Джаваха
"обожала", по институтскому обычаю, одну из старшеклассниц, белокурую
шведку Ирочку Трахтенберг. Потом, когда моя подруга Нина умерла в чахотке,
а Ирочка вышла из института по окончании курса, я потеряла последнюю из
виду. Теперь, когда я услышала эту фамилию, мне показалось как будто что-то
знакомое в лице Норы, особенно во взгляде ее насмешливых, прозрачных,
словно русалочьих глаз и в надменной улыбке алого ротика.
Я хотела было спросить ее, не приходится ли она Ирэн сестрою, но как
раз в этот миг в конце аллеи появился Пугач, строго запрещавший стоять у
забора и еще более преследовавший нас за разговоры с посторонними... Мы
встрепенулись и врассыпную бросились прочь.
Окно захлопнулось. "Принцесса" Нора исчезла так же внезапно, как и
появилась в нем. Раздался звонок, напомнивший нам, что прогулка кончена и
надо идти к завтраку.
Сон в руку. История. Новый учитель
Весь этот день только и было разговору, что о "принцессе" из серого
дома.
Девочки разделились на две партии. Миля Корбина и хорошенькая Мушка
(Антоша Мухина) стояли за Нору. Особенно Миля горячо восторгалась ею.
Пылкая фантазия девочки рисовала целые фантастические картины о жизни
белокурой незнакомки.
- Mesdam'очки, вы слышали, как она говорит? Совсем-совсем как
нерусская! - восторженно захлебываясь, говорила Милка. - Я уверена, что она
француженка... Наверное, ее отец эмигрант, убежал с родины и должен
скрываться здесь... в России... Его ищут всюду... чтобы посадить в тюрьму,
может быть казнить, а он с дочерью скрылись в этом сером доме и...
- Ты, душка, совсем глупая, - неожиданно прервала Краснушка пылкую
фантазию Мили, - времена казней, революции и прочего давно прошли!.. Хорошо
же ты знаешь историю Франции, если в нынешнее время находишь в ней
революцию и эмигрантов...
- Ах, оставь, пожалуйста, Запольская, - взбеленилась Миля, - не мешай
мне фантазировать, как я не мешаю тебе писать твои глупые стихи!
- Глупые стихи! Глупые стихи! - так и вспыхнула Краснушка, мгновенно
дурнея от выражения гнева на ее оригинально-красивом личике. - Mesdam'очки,
разве мои стихи так дурны, как говорит Корбина? Будьте судьями, душки!
- Перестань, Маруся! - остановила я мою расходившуюся подругу. - Ну,
пусть Миля восторгается своей принцессой и несет всякую чушь, какое тебе
дело до этого?
- И то правда, Галочка, - разом успокаиваясь, произнесла Краснушка. -
Пусть Милка паясничает и юродствует, сколько ей угодно... Только ты, Люда,
обещай мне, что ты не пойдешь больше на последнюю аллею и не будешь
разговаривать с этой белобрысой гордячкой.
- Конечно, не буду, смешная ты девочка! - поторопилась я успокоить
моего друга.
- Побожись, Люда!
Я побожилась, трижды осенив себя крестным знамением (самая крепкая и
ненарушимая клятва в институтских стенах).
- Спасибо тебе, Галочка! - мигом просияв, произнесла Краснушка. - Ах,
Люда, ты и не подозреваешь, как ты мне дорога... Право же, я люблю тебя
больше всех на свете... И мне досадно и неприятно, когда ты говоришь и
ходишь с другими... Мне кажется, что я больше всех остальных имею право на
твою дружбу. Не правда ли, Люда?
Я молча кивнула ей.
- Ну вот! Ну вот! - обрадовалась она. - А тут эта белая фиглярка лезет
к тебе и навязывается на дружбу! Я не хочу, я не хочу, Люда, чтобы ты была
с ней!
- Вот глупенькая, - не выдержала и рассмеялась я, - ведь белая
фиглярка, как ты ее называешь, наверху в окне, а мы внизу в саду, за
оградой. Какая же тут может быть дружба?.. Ни поговорить, ни погулять
вместе!
- Ах, какая я глупая, Люда! - засмеялась она своим звучным,
заразительным смехом. - Я и не сообразила этого... Ну поцелуй же меня.
- За то, что ты глупая? - расхохоталась я.
- Хотя бы и за то, Люда!
Пронзительный звонок, возвестивший начало урока, не помешал нам,
однако, крепко, горячо поцеловаться.
- Pas de baisers (не целоваться)! - послышался над нами резкий окрик
Пугача. - На все есть свое время!
Мы невольно вздрогнули от неожиданности. За нами стояла классная дама.
- Господи! - тоскливо вскричала Краснушка. - И когда это мы выйдем из
нашей тюрьмы! Все по звонку, по времени: и спать, и есть, и смеяться, и
целоваться. Каторга сибирская, и больше ничего!
- Не грубить! - вся вспыхнув, прокричала Арно, топнув ногою.
- А вы не топайте на меня, mademoiselle, - внезапно вспылила
Запольская, и знакомые искорки ярко засверкали в ее темных зрачках, - не
топайте на меня, что это в самом деле!
- Не смейте так разговаривать с вашей наставницей! - зашипел Пугач. -
Сейчас замолчите, или я вам сбавлю три балла за поведение.
- За то, что я целовалась? - насмешливо сощурившись, произнесла
Краснушка, и недобрая улыбка зазмеилась в уголках ее алого ротика.
- За то, что вы дерзкая девчонка! Кадет! Мальчишка! Вот за что! -
затопала на нее ногами окончательно выведенная из себя Арно и, выхватив из
кармана свою записную книжку, в которой она ставила ежедневные отметки за
поведение, дрожащей рукой написала в ней что-то.
- Vous aurez 6 pour la conduite aujourd'hui (у вас сегодня 6 за
поведение)! - злобно пояснила она Запольской, - и будущее воскресенье вы
останетесь без шнурка.
Шнурки давались нам за хорошее поведение и за языки. Иметь белый
шнурок считалось особенным достоинством у институток. И Краснушка за все
время своего пребывания в институте никогда еще не бывала лишена этой
награды, поэтому поступок Арно глубоко возмутил ее горячее сердечко.
- Mademoiselle Арно! - отчетливо и звонко произнесла она, вся дрожа от
волнения, и ее красивое личико, обрамленное огненной гривой
...Закладка в соц.сетях
