Жанр: Электронное издание
Лидия Алексеевна Чарская
Люда Влассовская
-----------------------------------------------------------------------
Чарская Л.А. Записки институтки / Сост. и послесл. С.А.Коваленко
М.: Республика, 1993.
Иллюстрации художников В.А.Табурина и П.С.Захарова
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 6 октября 2003 года
-----------------------------------------------------------------------
Русская писательница Лидия Чарская (1875 - 1937), творчество которой
долгие десятилетия было предано забвению, пользовалась в начале века
исключительной популярностью и была "властительницей сердец" юных
читателей. Вошедшие в книгу повести "Записки институтки" и "Люда
Влассовская" посвящены жизни воспитанниц Павловского института благородных
девиц, выпускницей которого была и сама писательница. С сочувствием и
любовью раскрывает она заповедный мир переживаний, мыслей и идеалов
институтских затворниц. Повести Чарской, написанные добротным русским
языком, воспитывают чувство собственного достоинства, долга и
справедливости, учат товариществу, милосердию, добру.
Книга адресована прежде всего юному читателю, но ее с интересом
прочтут и взрослые. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
В институтских стенах
Глава I. Выпускные. Сон Маруси Запольской
Злополучная бутылка. Кавалерийский юнкер
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Под небом Кавказа
Ворона в павлиньих перьях. Злополучная лезгинка
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
В институтских стенах
Выпускные. Сон Маруси Запольской
Дребезжащий, пронзительный звон колокольчика разбудил старшеклассниц.
Я подняла голову с подушки и заспанными глазами огляделась кругом.
Большая спальня, с громадными окнами, завешанными зелеными
драпировками, четыре ряда кроватей с чехлами на спинках, высокое трюмо в
углу - все это живо напоминало мне о том, что я выпускная. Такая роскошь,
как чехлы на спинках кроватей, драпировки и трюмо, допускалась только в
дортуаре старшеклассниц. Одни выпускные воспитанницы да пепиньерки имели
право пользоваться некоторым комфортом в нашем учебном заведении.
Маруся Запольская, спавшая рядом со мною, высунула свою
огненно-красную маковку из-под одеяла и пропищала тоненьким голоском:
- С переходом в выпускные честь имею поздравить, mesdam'очки!
Я быстро вскочила с постели...
Только теперь, при воспоминании о том, что я выпускная и что мне
остается провести всего лишь один год в институте, я поняла, что шесть лет
институтской жизни промчались быстро, как сон.
За эти шесть лет у нас почти ничего не изменилось. Мои подруги по
классу были почти все те же, что и в год моего поступления в институт.
Начальница, Maman, была та же представительная, гордая и красивая старая
княгиня. По-прежнему мы дружно ненавидели нашу французскую классную даму
m-lle Арно, которую мы, еще будучи "седьмушками", прозвали Пугачом за ее
бессердечие и жестокость, и боготворили немецкую - Fraulein Генинг.
По-прежнему обожали учителей и если не бегали за старшими воспитанницами,
то потому только, что этими старшими оказывались мы сами. Но зато мы
снисходительно поощряли наших ревностных обожательниц - "младших". Да и
сама я мало изменилась за этот срок. Только мои иссиня-черные кудри, давшие
мне со стороны подруг прозвище Галочки, значительно отросли за эти шесть
лет и лежали теперь двумя свитыми глянцевитыми толстыми косами на затылке.
Да смуглое лицо потеряло свою детскую округлость и приобрело новое
выражение сдержанной сосредоточенности, почти грусти.
Моей закадычной подругой была Маруся Запольская, спавшая со мною
рядом, сидевшая со мною на одной скамейке в классе и в столовой, делившая
со мною все занятия и досуги - словом, не разлучавшаяся со мной за все
шесть лет институтской жизни...
- С переходом в выпускные, mesdam'очки, - говорила теперь эта самая
Маруся, шаля и дурачась.
Но "mesdam'очки" и не обратили внимания на писк Краснушки и, проворно
накидывая на себя холщовые юбочки, спешили в умывальную, находившуюся рядом
с дортуаром.
- Вставай, Краснушка, - советовала я моему другу, - а то опоздаешь на
молитву.
- Ах, Люда! Какой сон я видела, если б ты знала! - проговорила она,
сладко потягиваясь и устремляя на меня свои большие темно-карие глаза, с
загоревшимися золотистыми искорками в расширенных зрачках.
Краснушку нельзя было назвать красавицей вроде Вали Лер и Анны
Вольской - самых хорошеньких девочек нашего класса, - но золотые искорки в
глазах Краснушки, ее соболиные брови, резко выделявшиеся на мраморной
белизне лица, алый, всегда полураскрытый ротик и огненно-красная кудрявая
головка были до того оригинальны и необыкновенны, что надолго приковывали к
себе взгляды.
- Что же ты видела, Маруся? - спросила я ее, невольно любуясь ее белым
личиком с пышущим на нем румянцем от сна. - Что ты видела?
- Ах, это было так хорошо! - вскричала она со свойственною ей
горячностью. - Ты представь только: широкая арена... знаешь, вроде арены
римского Колизея... или нет, даже это и был Колизей. Да-да, Колизей,
наверное! Кругом народ, много, много народу!.. И сам Нерон среди них!..
Важный, страшный, жестокий... А я на арене, и не только я - многие наши, и
ты, и Миля Корбина, и Додо Муравьева, и Валентина - словом, полкласса... Мы
осуждены на растерзание львам за то, что мы христианки...
- Душка, не слушай ее, - послышался сзади меня голос Мани Ивановой,
всегда насмешливо относившейся к фантастическим бредням моей восторженной
подруги, - не слушай ее, Галочка: она никакого Колизея не видела, а просто
рассказывает тебе главу из повести, которую вчера прочла...
- Ах, молчи, пожалуйста, что ты понимаешь! - осадила ее Маруся, не
удостоив даже взглядом непрошеную обличительницу. - Слушай, Галочка, -
продолжала она с жаром, - нас окружали воины с длинными копьями и мечами в
руках, а у ног наших лежали цветы, брошенные из лож первыми патрицианками
города... Нерон сделал знак рукою... и невидимая музыка заиграла какую-то
печальную мелодию...
- Ах, как хорошо! - вскричала незаметно подошедшая к нам миловидная
блондиночка с мечтательной головкой, Миля Корбина, любительница всего
фантастического и необыкновенного.
- Дверь, ведущая в клетку зверей, - невозмутимо продолжала Краснушка,
- должна была тотчас же отвориться, как вдруг Нерон, остановившись на мне
взором, произнес: "Хочешь спасти себя и своих друзей?" - "Хочу!" - отвечала
я смело. "Тогда ты должна сложить мне песню, тотчас же, не сходя с арены,
но такую прекрасную, за которую я бы мог даровать тебе жизнь".
- И что же? Ты спела? - с загоревшимися глазами спросила Миля,
подвинувшись почти вплотную к постели рассказчицы.
- Постой, не забегай вперед! - отрезала Милю Маруся. - Слушайте
дальше!.. Мне подали лютню, всю увитую цветами... Я окинула цирк взглядом
и, остановив мои глаза на императоре, запела. Я не помню, о чем я пела во
сне, но это было что-то такое хорошее, такое чудесное и поэтичное, что сам
Нерон смягчился душою и бросил мне лавровый венок на арену и объявил
свободу и жизнь всем христианкам.
- Ах, как хорошо! - замирая от восторга, прошептала Миля. - Дай мне
тебя поцеловать, душка, за то, что ты всегда видишь такие поэтичные сны!
- Ты плохо знаешь историю, Запольская. Нерон никогда не миловал
христиан, отданных на растерзание! - послышалось насмешливое замечание
хорошенькой Лер.
Но Маруся, как говорится, и бровью не повела.
- Таня Петровская, Таня Петровская, - остановила она проходившую мимо
нее черноволосую и рябоватую девушку с нездоровым цветом лица, слывшую
среди выпускных за отгадчицу и в то же время самую религиозную из всех, -
как ты думаешь, что мог бы означать мой сон?
- Это нехороший сон, Краснушка, - самым серьезным тоном произнесла
Петровская, заплетая длинную, доходившую ей почти до пят и тоненькую, как у
китайца, косу, - нехороший сон, душка, - присаживаясь в ногах Марусиной
постели, повторила она. - Хорошо читать стихи во сне - значит плохо
отвечать на уроке; лавровый же венок - значит нуль. Я уже это заметила, как
кто лавры во сне увидит - сейчас лавровый венок без листьев, откуда ни
возьмись, в журнале.
- Ну вот еще! - недовольно протянула Маруся, не удовлетворенная таким
простым толкованием своего поэтичного сна. - Мы - выпускные, нам нулей не
посмеют ставить.
- Выпускные! - радостно подхватила Бельская, маленькая, кругленькая
толстушка с вихрастой белобрысой головой, отъявленная шалунья, за шалости
получившая прозвание Разбойника. - Mesdam'очки, мы выпускные. Подумайте
только: 296 дней до выпуска осталось! Только 296 дней! Я от радости,
кажется, сейчас на шею Арношке кинусь! Ей-Богу!
- Маруся! Краснушка! Сумасшедшая! Ты еще не вставала! Пять минут до
звонка! Ведь сегодня французское дежурство, ты забыла, несчастная!
Это говорила необычайно нежным грудным голосом дежурная Чикунина,
высокая, полная девушка, прозванная Соловушкой за удивительно звучный и
приятный голос.
Варюша Чикунина была недавно выбрана регентом церковного хора и ни
днем ни ночью не расставалась с металлическим камертоном, спрятанным у нее
за край камлотового форменного лифа. Она была очень счастлива и гордилась
возложенной на нее обязанностью.
- И то правда, - паясничая, вскричала Маруся, - девушки, миленькие,
погибла моя головушка! Душеньки-подруженьки, помогите мне! - И в то же
время она с необычайной ловкостью набрасывала на себя грубую холщовую юбку,
заплетала и укладывала на голове свои огненные косы под уродливый ночной
чепчик.
Через две минуты Запольская стояла уже на табурете посередине
умывальной комнаты и, размахивая зубною щеткою, декламировала:
Спокойно стояла она пред судом,
Свободного Рима гражданка...
- Арношка идет! Пугач идет! Краснушка, спасайся! - неистово завопила,
пулей влетая в умывальную, смуглая, черноволосая, как цыганка, Кира
Дергунова, с огромными восточными глазами, так и мечущими молнии.
- Ай! Горе мне! - таким же визгом ответила Маруся и со всех ног
кинулась в дортуар, разроняв по дороге все принадлежности для умывания.
На молитву. Новость Сары
Серьезная не по летам Чикунина, восторженная Миля Корбина и я окружили
Краснушку и вмиг преобразили ее. Правда, зеленое камлотовое институтское
платье плохо сходилось сзади, не застегнутое на несколько крючков; передник
сидел косо, пелерина съехала набок, но Краснушка была все-таки готова в ту
самую минуту, когда в дверях дортуара показалась высокая и прямая, как
палка, фигура нашей французской классной дамы.
В синем форменном платье, с тщательно уложенными по обе стороны
прямого, как ниточка, пробора волосами, с длинным носом, пригнутым книзу и
служащим мишенью для насмешек всего института, - m-lle Арно была ненавидима
всеми нами. Ее придирчивость, природная сухость и полное отсутствие
сердечности не могли привлекать к себе чуткие, податливые на ласку души
юных институток. Зато в глазах начальства m-lle Арно была незаменима. Она
обладала настоящим полицейским чутьем и выкапывала такие провинности и
недочеты во вверенном ей стаде, какие наверное бы укрылись от глаз другой
классной дамы. И сейчас, лишь только она успела появиться в дортуаре
старших, как мигом заметила, что злополучная Краснушка опоздала, что Маня
Иванова одела пелеринку на левую сторону, а прелестная, голубоглазая и
изящная красавица Лер, страшная кокетка и щеголиха, выпустила с левой
стороны лба злодейский маленький кудрявый завиток, что строго
преследовалось в институте.
- Mesdames! - произнесла Арно резким, неприятным голосом. - Прежде чем
спускаться вниз на молитву, я должна напомнить вам о ваших обязанностях. Вы
перешли с Божьей помощью, - при этих словах она молитвенно подняла глаза к
потолку, - в последний, выпускной класс, и теперь, так сказать, вы
делаетесь представительницами целого института. На вас будут обращены
взгляды всего учебного заведения; помните, что вы должны явиться примером
для всех остальных классов...
- Ну, пошла-поехала, - сокрушенно произнесла Маня Иванова, - теперь
начнется, наверное, бесконечная нотация, не успеешь и в кухню сходить...
В кухню ходили каждое утро три дежурные по алфавиту воспитанницы
осматривать провизию - с целью приучаться исподволь к роли будущих хозяек.
Эта обязанность была особенно приятной, так как мы выносили из кухни
всевозможные вкусные вещи, вроде наструганного кусочками сырого мяса,
которое охотно ели с солью и хлебом, или горячих картофелин, а порой в
немецкое дежурство (немецкая классная дама была особенно добра и
снисходительна) приносили оттуда кочерыжки от кочней капусты, репу, брюкву
и морковь. Немудрено, что Маня Иванова - страшная лакомка - так
сокрушалась, теряя возможность, благодаря длинной речи Арно, попасть на
кухню. А Маня очень любила туда ходить, потому что старший повар, Кузьма
Иванович, особенно благоволил к ней за ее необыкновенный аппетит и
награждал ее с исключительным усердием и зеленью, и мясом, а иногда даже
яйцами и сахаром, из которых Маня мастерски готовила вкусный гоголь-моголь.
Наконец m-lle Арно окончила свою речь, и мы, построившись парами,
вышли из дортуара.
В столовой - длинной, мрачной комнате первого этажа - все классы были
уже в сборе. Среди зеленых камлотовых форменных платьев и белых передников
институток там и сям мелькали цветные, темные и светлые незатейливые и
нарядные платьица новеньких, поступивших в разные классы. Весь седьмой
класс состоял исключительно из них. Робкие, по большей части взволнованные
личики новеньких приковывали общее внимание, которое еще более смущало
маленьких девочек, впервые очутившихся в чуждой для них обстановке.
Прозвучавший звонок напомнил о молитве. Все воспитанницы поднялись со
своих мест и, обернувшись спинами к входной двери, устремили глаза на
маленький образок, висевший на самом верху дощатой перегородки, отделяющей
столовую от буфетной.
Дежурная Чикунина вышла на середину комнаты с молитвенником в руках и
начала своим чудным грудным голосом: "Во Имя Отца и Сына и Святого Духа".
За этим вступлением следовал целый ряд молитв. Додо Муравьева, наша вторая
ученица (я считалась первою по классу все семь лет, проведенные мною в
институте), прочла несколько стихов из Евангелия; воспитанницы стройным
хором пропели молитву за государя, после чего все разместились за длинными
столами, по десяти человек за каждым, и принялись за чай.
- Знаете, душки, я вам скажу одну вещичку! Только, чур, никому ни
слова, чтобы наш стол только и знал, - неожиданно произнесла тоненькая,
быстроглазая девочка Сара Хованская, обращаясь к девяти остальным,
занимавшим стол старшего класса.
- Говори, только не ври! - круто оборвала Хованскую всегда несколько
резкая на язык смуглянка Дергунова.
Сара Хованская любила прихвастнуть немного, признавая в себе эту
слабость, ничуть не обиделась на замечание Киры.
- Ей-Богу, не совру, душка! - обещала она и в подтверждение своих слов
быстро перекрестилась.
- Ну ладно, тогда выкладывай, - милостиво разрешила Дергунова,
уставившись на нее своими цыганскими глазами.
- Дело в том, mesdam'очки, - обрадованная общим вниманием, заговорила
Сара, - что у нас в выпускном классе скоро будет новенькая!
- Вот глупости, - вскричала Маня Иванова, спокойно до этого уплетавшая
черствую институтскую булку, - вот чепуха-то! Институтское правило
запрещает принимать новеньких в выпускной класс...
- Ах, молчи, пожалуйста, ты ничего не знаешь! - рассердилась
Хованская, не любившая Маню. - Это для простых смертных не допускается, а
будущая новенькая - важная аристократка и училась где-то в Париже и сюда
поступит только проверить свои знания и приучиться к русскому языку... Она
страшная, говорят, богачиха.
- Душка Хованская, - выскочила Бельская, - скажи мне по секрету,
откуда ты это узнала?
- Очень просто. Мне передала Крошка, а ей говорила ее тетка -
инспектриса.
- И это правда? - усомнилась Краснушка, сидевшая о бок со мною за
чайным столом.
- Ей-Богу, правда, mesdam'очки! - еще раз перекрестилась Хованская на
видневшийся в отдалении образ.
- Сара, не божись! На том свете ответишь! - с укором произнесла Танюша
Петровская - самая богобоязненная и религиозная девочка из всего класса.
- Ну уж тебе-то, гадалке и прорицательнице, хуже достанется! -
оборвала ее Сара.
- Душки, не грызитесь! - примиряющим тоном проговорила Миля Корбина,
не выносившая никаких ссор и неурядиц между "своими".
- Mesdames! Вы являетесь, так сказать, представительницами целого
института! На вас обращены глаза всего заведения, и вы должны служить ему
примером... - произнесла с расстановкою Краснушка и, неожиданно сморщив
свое беленькое личико в забавную гримасу, стала вдруг до смешного похожа на
Арно.
- Ах, Маруся! Вот чудесно! Еще, душка, еще! - заливаясь веселым
смехом, приставали к ней подруги.
Я одна не смеялась: в моей памяти еще слишком живо стояло неприятное
происшествие с тою же Краснушкою, когда она, увлекшись такой же, как
сейчас, проделкой, не заметила подкравшейся сзади mademoiselle Арно, была
уличена ею и оставлена без передника в наказание за "непочтение к старшим".
- Перестань, Маруся! - урезонивала я мою расшалившуюся подругу. - Ну
что за охота получать выговоры, право!
- Ах, Галочка, ты всегда помешаешь моему веселью! - с досадой
произнесла она. - Всегда во всем найдешь что-нибудь нехорошее... Знаешь ли,
Люда, - помолчав немного, добавила она уже мягче, - мне кажется иногда, что
ты слишком уж хороша для меня и что я недостойна быть подругой такой
"тихони" и "парфетки", как ты... Тебе куда полезнее было бы дружить с
нашими "сливками" - Додо Муравьевой, Варюшей Чикуниной, Вольской, Зот и
пр., и пр., и пр.
- Ты думаешь? - с улыбкой взглянув ей пристально в глаза, спросила я.
- О, Люда! Галочка моя милая! Хохлушечка моя несравненная! - вдруг,
вскакивая со своего места и бросаясь мне на шею, захлебываясь, вскричала
она. - Не смотри ты на меня с таким укором, Людочка! Не буду! Не буду! Ведь
знаю, что я дороже тебе всех наших "парфеток" и умниц.
И она покрыла горячими поцелуями все лицо мое, глаза и губы.
Странная, необузданная, но на диво славная девочка была эта Краснушка!
Дядя Гри-Гри и математика.
Маленькие невзгоды
Сегодняшний день был началом классных занятий.
Поднявшись во второй этаж и пройдя бесконечно длинным коридором, мы
вошли в класс, на дверной доске которого чернела римская цифра I. Заветная,
давно жданная цифра! В продолжение долгих шести лет институтской жизни
сколько надежд и грез было обращено к последнему, выпускному году, к
последнему, старшему классу, который служил преддверием будущей свободной,
вольной жизни!..
До сегодняшнего дня мы считались еще младшими и все лето помещались в
нашем II классе, несмотря на выдержанные весною переходные экзамены, а
желанный I класс оставался пустым и закрытым на ключ. Но сегодня, лишь
только мы вступили в коридор старшей половины, где помещались два отделения
пепиньерок и два старших класса, мы увидели двери нашего будущего помещения
гостеприимно открытыми настежь.
Не без радостного трепета вошли мы туда. Комната выходила окнами на
улицу. Но к этому обстоятельству мы уже привыкли в предыдущие годы, так
как, начиная с IV класса, ежегодно занимали помещения, выходившие на улицу.
- Ах, душки, солнышко! - наивно обрадовалась миниатюрная и болезненная
на вид Надя Федорова, всегда приходившая в умиление кстати и некстати.
Действительно, солнце светило вовсю, желая как будто поздравить нас с
новосельем. Оно заливало ярким светом белоснежный потолок класса, его
красивые, выкрашенные в голубую масляную краску стены, громоздкую кафедру,
черные доски и бесчисленные карты всех частей света и государств мира,
тщательно развешанные по стенам.
- Как это странно, mesdam'очки! - произнесла Миля Корбина, устремляя в
окно свои всегда мечтательные глазки. - Как это странно! Вчера еще мы
слонялись по саду и шалили сколько душе было угодно, а сегодня снова
занятия, классы, звонки, съехавшиеся институтки и вся по-старому заведенная
машина.
- А я, признаться, рада, душки, что лето миновало, - вставила свое
слово быстроглазая Кира, - в ученье время скорее пролетает до выпуска...
- Mesdames, prenez vos places (сядьте на место)! - раздался в наших
ушах неприятный, пронзительный голос m-lle Арно, - mousieur Вацель, va
rentrer a l'instant (немедленно возвращайтесь).
- Неужели пришел? - с сожалением произнесла Бельская. - Ах, душки, -
обратилась она сокрушенно к классу, - не ожидала я от дяди Гри-Гри такой
подлости, право: пришел аккуратно в первый же урок.
Как бы в подтверждение ее слов прозвучал звонок в коридоре, классная
дверь широко распахнулась, и могучая, плотная фигура с громадною,
львинообразною головою, покрытой густой гривой черной растительности,
ввалилась в класс.
- Здравствуйте, старые знакомые, хозяюшки и умницы, - прогремел над
нами сильный и мощный бас нашего общего любимца Григория Григорьевича
Вацеля, преподавателя геометрии и арифметики в старших классах.
Совсем особенный человек и совсем особенный учитель был этот "дядя
Гри-Гри", как мы его называли. И манера преподавания у него была совсем
особенная. Его уроки проходили всегда не иначе как с шутками, прибаутками,
смехом и остротами. Он говорил о самых скучных предметах с самой
подкупающей веселостью. За все семь лет я не помню, чтобы у него хоть раз
было скучающее лицо на уроке или даже чтобы он задумался когда-нибудь на
минуту. Свою математику он любил больше всего на свете и о цифрах, правилах
и задачах говорил так же нежно, как о собственных детях.
В его уроки шум и гвалт в классе стояли всегда невообразимые.
Воспитанницы вскакивали со своих мест, окружали кафедру, вспрыгивали на
пюпитры, чтобы лучше увидеть решение задач на досках и услышать объяснения
учителя. Классные дамы давно потеряли надежду на восстановление дисциплины,
отсутствующей на уроках Вацеля, и махнули на него рукой. Они старались даже
не присутствовать во время его класса, зная всю бесполезность их замечаний,
так как дядя Гри-Гри был горячим защитником девочек, и являлись только по
звонку, возвещающему об окончании урока.
- И отлично, - встряхивая своею черною гривою, восклицал дядя Гри-Гри,
когда щепетильная m-lle Арно, презрительно поджимая губы, удалялась с его
урока, унося с собою рабочую корзиночку с ее бесконечным вязаньем, - мы и
без полиции обойдемся. Только вы меня не съешьте, девицы, из лишнего
усердия, - добавлял он с комической гримасой, поднимавшей целый взрыв
хохота.
С веселым хохотом решались у нас труднейшие теоремы и самые запутанные
задачи, до которых Вацель был, к слову сказать, большой охотник. Лени,
рассеянности, невнимания он не переносил. В минуты гнева он был
положительно страшен.
-
...Закладка в соц.сетях
