Жанр: Электронное издание
zapins
...повернулась уже к двери, когда начальница снова позвала ее.
- И что с тобой сделалось? Ты так круто изменилась, Джаваха! Как ты
думаешь, приятно будет твоему отцу такое поведение его дочери? Природная
живость - не порок. Даже шалость детская, безвредная шалость еще
простительна, но этот поступок - из рук вон плох!
- А ты, - более милостиво повернулась ко мне начальница, - ты отчего
не остановила свою подругу?
Я молчала.
- Чтобы впредь не повторялось ничего подобного!.. - строго произнесла
княгиня.
"Если б она знала, если б она только знала, как велика, как
чудно-хороша эта благородная, светлая душа милой княжны! - сверлила мой
мозг волновавшая меня мысль. - Если б она знала, сколько самоотвержения и
доброты в детском сердечке Нины!.."
Мы вышли присмиревшие и взволнованные из квартиры начальницы,
несколько даже счастливые подобным исходом дела, оставившим в стороне
бедного, насмерть напуганного Гаврилыча.
В классе нас встретили шумными восклицаниями, возгласами благодарности
и восхищения.
Кира, Краснушка и Бельская буквально душили Нину поцелуями.
- Мы твои верные друзья до гроба! - восторженно говорила за всех троих
Бельская.
В наше отсутствие, оказывается, приходила инспектриса и наказала троих
вышеупомянутых воспитанниц, сняв с них передники и оставив без шнурка, но о
выключении не было и речи, так как догадливый Пугач пронюхал, что Джаваха у
Maman, стало быть, она виноватая. К тому же, когда имя Нины произнесено
было в классе, девочки неловко смолкли, не решаясь взвести напрасное
обвинение на их самоотверженную спасительницу.
- Maman не позволяет мне ставить 12 за поведение, - отрапортовала
звонким голосом княжна, - и мое имя до следующего класса не будет на
красной доске.
- Вот как! - И Пугач сделала большие глаза. - За что?
- За то, что я посылала за покупками, а Бельская по моему поручению
только побежала вниз взять их из-за дверей.
- Очень похвально! И это примерная воспитанница! - прошипела Арно, вся
краснея от гнева.
На следующее воскресенье мы должны были получить белые и красные
шнурки за поведение.
- Что это княжна Джаваха без шнурка? - изумилась Ирочка, проходя
вместе с двумя другими воспитанницами мимо наших столов на кухню, где они,
под руководством классной дамы, осматривали провизию.
- От шнурков только волосы секутся, - не без некоторой лихости
произнесла княжна.
- А вон зато теперь Влассовская в "парфетки" попала, - шутили старшие,
заставляя меня мучительно краснеть.
Белый с двумя пышными кисточками за отличное поведение шнурок точно
терновый венец колол мою голову. Я бы охотно сняла его, признавая княжну
более достойной носить этот знак отличия, но последняя серьезно запретила
мне снимать шнурок, и я волей-неволей должна была подчиниться.
Кира, Бельская и Краснушка нимало не смущались мыслью провести целый
день на глазах всех институток без знака отличия: они привыкли к этому...
А время между тем быстро подвигалось вперед. Наступила масленица с
прогулками пешком, ежедневными на завтрак четырьмя блинами с горьковатым
топленым маслом и жидкой сметаной. Старших возили осматривать Зимний дворец
и Эрмитаж. Младшим предоставлено было сновать по зале и коридорам, читать
поучительные книжки, где добродетель торжествует, а порок наказывается, или
же играть "в картинки" и "перышки".
ГЛАВА XIX
Пост. Говельщицы
Прощальное воскресенье было особенным, из ряду вон выходящим днем
институтской жизни. С самого утра девочки встали в каком-то торжественном
настроении духа.
- Завтра начало поста и говенья, сегодня надо просить у всех прощения,
- говорили они, одеваясь и причесываясь без обычного шума.
В приеме те, к которым приходили родные, целовали как-то
продолжительно и нежно сестер, матерей, отцов и братьев. После обеда ходили
просить прощения к старшим и соседям-шестым, с которыми вели непримиримую
"войну Алой и Белой розы", как, смеясь, уверяли насмешницы пятые,
принявшиеся уже за изучение истории. Гостинцы, принесенные в этот день в
прием, разделили на два разряда: на скоромные и постные, причем скоромные
запихивались за обе щеки, а постные откладывались на завтра.
- Как ты думаешь, тянушки постные? - кричала наивная Надя Федорова
через весь класс Бельской.
- Ну, конечно, глупая, скоромные, ведь они из сливок.
- Так это белые, а я про красные спрашиваю...
- Да ведь они тоже на сливках.
- Неправда, из земляники.
- Фу, какая ты, душка, дура! - не утерпела Бельская.
- Медамочки, это она в прощальное-то воскресенье так ругается! -
ужаснулась Маня Иванова, подоспевшая к спорившим, и прибавила нежным
голоском, умильно поглядывая на тянушки: - Дай попробовать, Надюша, и я
мигом узнаю, скоромные они или постные.
На другое утро мы были разбужены мерными ударами колокола из ближайшей
церкви, где оканчивалась, по всем вероятиям, ранняя обедня.
В столовой пахло каким-то еле уловимым запахом.
- Это от трески, - нюхая вздернутым носиком, заявила опытная в этом
деле Иванова.
Выходя из столовой, мы задержались у меню, повешенного на стенке у
входной двери, и успели прочесть: "Винегрет и чай с сушками".
- Вот так еда! - разочарованно потянула Маня. - Кто хочет мою порцию
винегрета за пучок сушек?
- Стыдись, ты говеешь! - покачала головой серьезная Додо.
- Я мытарь, а не фарисей, который делает все напоказ, - съязвила
Иванова.
- Не ссорьтесь, mesdam'очки, - остановила их Краснушка, пригладившая
особенно старательно свои огненно-красные вихры.
В классе нам роздали книжки божественного содержания: тут было житие
св. великомученицы Варвары, преподобного Николая Чудотворца, Андрея
Столпника и Алексея человека Божия, Веры, Надежды, Любови и матери их
Софии. Мы затихли за чтением.
Когда Нина читала мне ровным и звонким голоском о том, как колесовали
нежное тело Варвары, в то время как праведница распевала хвалебные псалмы
своему Создателю, у меня невольно вырвалось:
- Боже мой, как страшно, Ниночка!
- Страшно? - недоумевая, проговорила она, отрываясь на минуту от
книги. - О, как я бы хотела пострадать за Него!
В десять часов нас повели в церковь - слушать часы и обедню. Уроков не
полагалось целую неделю, но никому и в голову не приходило шалить или
дурачиться - все мы были проникнуты сознанием совершающегося в нас
таинства. После завтрака Леночка Корсак пришла к нам с тяжелой книгой
Ветхого и Нового завета и читала нам до самого обеда. Обед наш состоял в
этот день из жидких щей со снетками, рыбьих котлет с грибным соусом и
оладий с патокой. За обедом сидели мы необычайно тихо, говорили вполголоса.
Всенощная произвела на меня глубокое впечатление: темные, траурные
ризы священнослужителей, тихо мерцающие свечи и протяжно-заунывное
великопостное пение - все это не могло не запечатлеться в чуткой,
болезненно-восприимчивой душе.
Наступила пятница - день исповеди младших. С утра нас охватило
волнение, мы бегали друг к другу, прося прощения в невольно или умышленно
нанесенных обидах.
- Прости меня, Надя, я назвала тебя в субботу "жадиной" за то, что ты
не уступила мне крылышка тетерьки.
- Бог простит, - отвечала умиленная Надя, и девочки крепко целовались.
- Что мне делать, ведь я называла твою Ирочку белобрысой шведкой? -
чистосердечно, смущенная, покаялась я Нине.
Та готова была вспыхнуть как спичка, но, вспомнив о сегодняшнем дне,
сдержалась и проговорила сдержанно:
- Надо извиниться.
Едва услышав мнение Нины, я помчалась на старшую половину и, увидя
гулявшую по коридору Трахтенберг в обществе одной из старших институток,
смело подошла к ней со словами:
- Простите, мадмуазель, я бранила вас за глаза...
- За что же? - улыбнулась она. - Я не сделала тебе ничего дурного.
"Да, не сделали, а разве не отнимали у меня Нину и разве не мучили ее
своею холодностью?.." - готово было сорваться с моего языка, но я вовремя
опомнилась и молча приложилась губами к бледной щеке молодой девушки.
- Вперед не греши, - крикнула мне вслед спутница Иры, но ее насмешка
мало тронула меня.
Я была вся под впечатлением совершенного мною хорошего поступка и
охотно простила бы даже крупное зло.
Нас повели просить прощения у начальницы, инспектрисы, инспектора и
недежурной дамы.
Еленина прочла нам подобающую проповедь, причем все наши маленькие
шалости выставила чуть ли не преступлениями, которые мы должны были
замаливать перед Господом. Начальница на наше "Простите, Maman" просто и
кротко ответила: "Бог вас простит, дети". Инспектор добродушно закивал
головою, не давая нам вымолвить слова. Зато Пугач на наше тихое, еле
слышное от сознания полной нашей виновности перед нею "простите" возвела
глаза к небу со словами:
- Вы очень виноваты предо мною, mesdames, но если сам Господь Иисус
Христос простит вам, могу ли не сделать этого я, несчастная грешница!
И опять глаза, полные слез, поднялись в потолок.
- Экая комедиантка! - вырвалось у Бельской, когда мы, смущенные
неприятной сценой, вышли из ее комнаты.
- Белка, как можешь ты так говорить, ведь ты говеешь! - сказала,
толкнув ее под руку, Краснушка.
- Mesdames, идите исповедоваться, - звонко крикнула нам попавшаяся по
дороге институтка. - Наши все уже готовы.
Мы не без волнения переступили порог церкви.
Институтский храм тонул в полумраке. Немногие лампады слабо освещали
строгие лики иконостаса, рельефно выделяющиеся из-за золотых его рам. На
правом клиросе стояли ширмы, скрывавшие аналой с крестом и Евангелием и
самого батюшку.
Нас поставили по алфавиту шеренгами и тотчас же три первые девочки
отделились от класса и опустились на колени перед иконостасом.
Между ними была и Бельская. Прежде чем пойти на амвон, она, еще раз
оглянувшись на класс, шепнула "простите" каким-то новым, присмиревшим
голосом.
- Строго спрашивает батюшка? - в десятый раз спрашивали мы Киру,
исповедовавшуюся уже прошлый год.
- Справедливо, как надо, - отвечала она и погрузила взгляд на страницы
молитвенника.
- Влассовская, Гардина и Джаваха, - шепотом позвала нас Fraulein, и мы
заняли освободившееся место на амвоне.
Я стояла как раз перед образом Спасителя с правой стороны Царских
врат. На меня строго смотрели бледные, изможденные страданием, но
спокойные, неземные черты Божественного Страдальца. Терновый венок вонзился
в эту кроткую голову, и струйки крови бороздили прекрасное, бледное чело.
Глаза Спасителя смотрели прямо в душу и, казалось, видели насквозь все
происходившее в ней.
Меня охватил наплыв невыразимого, захватывающего, восторженного
молитвенного настроения.
- Боже мой, - шептали мои губы, - помоги мне! Помоги, Боже, сделаться
доброй, хорошей девочкой, прилежно учиться, помогать маме... не сердиться
по пустякам!
И мне казалось, что Спаситель слышит меня, и по этому светлому лику,
устремленному на меня, я чувствовала, что моя молитва угодна Богу.
- Господи, - уже в неудержимом восторге шептала я, - как хочется
прощать, весь мир прощать! Как жаль, что у меня нет врагов, а то бы я их
обняла, прижала к сердцу и простила бы, не задумываясь, от души.
- Люда! Твоя очередь, - шепнул мне знакомый голос.
Я мельком взглянула на говорившую. Нина это или не Нина? Какое новое,
просветленное лицо! Какая новая, невиданная мною духовная красота! Глаза не
сверкают, как бывало, а льют тихий, чуть мерцающий свет. Они глубоки и
недетски серьезны...
- Иди, Люда, - еще раз повторила она и опустилась на колени перед
образом Спасителя.
Я робко вступила на клирос. На стуле за ширмою сидел батюшка. Добрая
улыбка не освещала в этот раз его приветливого лица, которое в данную
минуту было сосредоточенно-серьезно, даже строго.
Я молча приблизилась к аналою и, встав на колени, почувствовала на
голове моей большую и мягкую руку моего духовника.
Началась исповедь. Он спрашивал меня по заповедям, и я чистосердечно
каялась в моих грехах, сокрушаясь в их, как мне тогда казалось, численности
и важности.
"Боже великий и милосердный! Прости меня, прости маленькую грешную
девочку", - выстукивало мое сердце, и по лицу текли теплые, чистые детские
слезы, мочившие мою пелеринку и руки священника.
- Все? - спросил меня отец Филимон, когда я смолкла на минуту, чтобы
припомнить еще какие-нибудь проступки, казавшиеся мне такими важными
грехами.
- Кажется, все! - робко произнесла я.
- Прощаются и отпускаются грехи отроковицы Людмилы, - прозвучал надо
мною тихий голос священника, и голову мою покрыла епитрахиль, сверх которой
я почувствовала сделанный батюшкою крест на моем темени.
Взволнованная и потрясенная, я вышла из-за ширмочек и преклонила
колена перед образом Спаса.
И вдруг мой мозг прорезала острая как нож мысль: я забыла один грех!
Да, положительно забыла. И быстро встав с колен, я подошла к прежнему месту
на амвоне и попросила стоявших там девочек пустить меня еще раз, не в
очередь, за ширмы. Они дали свое согласие, и я более твердо и спокойно,
нежели в первый раз, вошла туда.
- Батюшка, - дрожащим шепотом сказала я отцу Филимону, поднявшему на
меня недоумевающий взгляд, - я забыла один грех.
Отец Филимон с удивлением посмотрел на меня и тихо сказал:
- Говори.
- Я бросала за обедом хлебными шариками в моих подруг... пренебрегала
даром Божиим... я грешна, батюшка, - торопливо произнесла я.
Что-то неуловимое скользнуло по лицу священника. Он наклонился ко мне
и погладил рукою мою пылающую голову. И опять дал мне отпущение грехов,
покрыв меня во второй раз епитрахилью.
Когда мы вышли торжественно и тихо из церкви, нам попались навстречу
старшие, спускавшиеся пить чай в столовую.
- "Седьмушки" святые! Mesdames! Святые идут! - сказала одна из них.
Но никто не ответил ни слова на неуместную шутку. Она оскорбила каждую
из нас, как грубое прикосновение чего-то нечистого. Мы прошли прямо в
дортуар, отказавшись от вечернего чая, чтобы ничего не брать в рот до
завтрашнего причастия.
Приобщались мы на другой день в парадных батистовых передниках и новых
камлотовых платьях.
Было прелестное солнечное утро. Золотые лучи играли на драгоценных
ризах и на ликах святых, смягчая их суровые подвижнические черты...
Та же тишина, как и перед исповедью, то же торжественное настроение...
"А вдруг оттолкнет перед Святой чашей? - думала каждая из нас. - Или
рот закроется и не даст возможности проговорить своего имени духовнику?"
В нашей памяти живо было предание, передаваемое одним поколением
институток другому, о двух сестрах Неминых, находившихся в постоянной
вражде между собою и не пожелавших помириться даже перед причастием, за что
одну сверхъестественной силой оттолкнуло от Святой чаши, а другая не могла
разжать конвульсивно сжавшегося рта. Так обе злые девочки и не были
допущены к причастию.
И каждая из нас, трепеща и замирая, сложив крестообразно на груди
руки, подходила к чаше, невольно вспоминая случай с Немиными.
Но ничего подобного в этот раз не произошло...
После причастия нас поздравляло начальство и старшие. Все были как-то
особенно близки и дороги нам в этот день. Хотелось радостно плакать и
молиться. А природа для большей торжественности слала на землю теплые лучи
- предвестников недалекой весны...
Больная. Сон.
Христос Воскресе!
Нина сказала правду, что второе полугодие пронесется быстро, как
сон... Недели незаметно мелькали одна за другою... В институтском воздухе,
кроме запаха подсолнечного масла и сушеных грибов, прибавилось еще еле
уловимое дуновение начала весны. Форточки в дортуарах держались дольше
открытыми, а во время уроков чаще и чаще спускались шторы в защиту от
посещения солнышка. Снег таял и принимал серо-желтый цвет. Мы целые дни
проводили у окон, еще наглухо закрытых двойными рамами.
На черных косах княжны красовался опять белый шнурок за отличное
поведение, а имя ее снова было занесено на красную доску. У меня на душе
было легко и радостно. Близость весны, а за нею желанного лета заставляла
радостно трепетать мою детскую душу. Одно меня беспокоило: здоровье княжны.
Она стала еще прозрачнее и вся точно сквозила через нежную, бледную, с еле
уловимым желтоватым отливом кожу. Глаза ее стали яркими-яркими и горели
нестерпимым блеском. Иногда на щеках Нины вспыхивали два буро-красных пятна
румянца, пропадавшие так же быстро, как и появлялись. Она кашляла глухо и
часто, хватаясь за грудь. Начальство особенно нежно и ласково относилось к
ней. Два или три раза Maman присылала за нею звать кататься в своей карете.
Институтки, особенно чуткие к несчастью подруг, старались всеми силами
оказать своей любимице всевозможные знаки любви и дружбы.
Частая раздражительность Нины, ее капризы, которые стали проявляться
вследствие ее болезни, охотно прощались бедной девочке... Даже Ирочка -
надменная, своенравная шведка - и та всеми силами старалась оказать
особенное внимание Нине. По воскресеньям на тируаре княжны появлялись
вкусные лакомства или фрукты, к которым она едва прикасалась и тотчас
раздавала подругам, жадным до всякого рода лакомств.
И вот однажды случилось то, чего никто не ожидал, хотя втайне каждой
из нас невольно приходило в голову: княжна окончательно заболела и слегла.
Мне ясно припоминается субботний ясный полдень вербной недели. У нас
был последний до Пасхи урок - география. Географию преподавал старик
учитель, седой и добродушный на вид, говоривший маленьким "ты" и называвший
нас "внучками", что не мешало ему, впрочем, быть крайне взыскательным, а
нам бояться его как огня. Урок уже приходил к концу, когда Алексей Иванович
(так звали учителя) вызвал Нину.
- А ну-ка, внучка, позабавь! - добродушно произнес он.
Как сейчас помню карту, всю испещренную реками, горами и точками
городов, помню особенно бледную княжну, вооруженную черной линейкой,
которою она водила по карте, указывая границы:
- Берингов пролив, Берингово море, Охотское море... - звучал слабо и
глухо ее милый голосок.
Вдруг страшный припадок удушливого кашля заставил смолкнуть бедняжку.
Она схватилась за грудь и поднесла платок к губам. На белом полотне резко
выделились две кровавые кляксы.
- Мне худо! - еле слышно прошептала Нина и упала на руки подоспевшей
фрейлейн.
Все помутилось у меня в глазах - доски, кафедра, карта и сам Алексей
Иванович, - все завертелось, закружилось передо мною. Я видела только одну
полубесчувственную княжну на руках фрейлейн. Спустя несколько минут ее
унесли в лазарет... Разом светлое настроение куда-то исчезло, и на место
его тяжелый мрак воцарился у меня на душе... Я инстинктом чувствовала, что
Нина больна, и опаснее, чем мы предполагали.
Весь день я не находила себе места. Меня не развлекали присланные нам
старшими, ездившими на вербы, гостинцы: халва, рахат-лукум и впридачу к ним
баночки с прыгающими американскими жителями, занявшими на целый вечер моих
товарок.
В шесть часов лазаретная девушка Маша принесла мне записку, исписанную
знакомыми и милыми крупными каракульками.
"Приди ко мне, дорогая Люда, - писала мне моя верная подруга, - я
очень скучаю. Попросись у фрейлейн на весь вечер - ведь уроки кончились и
ты свободна.
Твоя навеки Нина".
Я поспешила исполнить ее просьбу.
Княжна помещалась в маленькой комнатке, предназначавшейся для
труднобольных. Она сидела в большом кресле у окна. Я едва узнала ее в белом
лазаретном халате с беспорядочно спутанной косой.
Когда я вошла к ней, она тихо повернула ко мне бледное, измученное
личико и проговорила, слабо улыбаясь:
- Ты прости, Люда, что я тебя потревожила... Мне так хотелось тебя
видеть, дорогая моя!
Я проглотила подступившие слезы и поцеловала ее.
- Ах, скорее бы тепло, - тоскливо шептала княжна, - мне так не хочется
хворать... весна меня вылечит... наверное вылечит... Скорее бы на Кавказ...
там тепло... солнце... горы... Знаешь, Люда, мне иногда начинает казаться,
что я не увижу больше Кавказа.
- Что ты, что ты, Нина, можно ли так! - пробовала я успокоить мою
бедную подругу.
Мы проболтали с нею целый вечер, промелькнувший быстро и незаметно...
В 8 часов я вспомнила, что наши, наверное, уже на молитве, и,
поцеловав наскоро Нину, опрометью бросилась из лазарета.
Наступила страстная неделя... Наши начали понемногу разъезжаться.
Живущие вне города и в провинции распускались раньше, городские жительницы
оставались до четверга в стенах института. Наконец и эти последние с
веселым щебетаньем выпорхнули из скучных институтских стен. И на Пасху, как
и на Рождество, остались те же самые девочки, кроме Киры, ловко избежавшей
на этот раз наказания. Та же задумчивая Варя Чикунина, хорошенькая Лер и на
этот раз оставшаяся на праздники Бельская составляли наше маленькое
общество. А в нижнем этаже, в лазарете, в маленькой комнатке для
труднобольных, встречала одиноко Светлый праздник моя бедная голубка Нина.
Мамина пасхальная посылка опоздала на этот раз, и я получила ее только
в великую субботу. Поверх куличей, мазурок, пляцок и баб аршинного роста,
на которые так искусна была наша проворная Катря, я с радостью заметила
букетик полузавядших в дороге ландышей - первых цветов милой стороны. Я
позабыла куличи, пасхи и окорок чудесной домашней свинины, заботливо
упакованные мамой в большую корзину, и целовала эти чудные цветочки -
вестники южной весны... Еле дождалась я звонка, чтобы бежать к Нине...
- Угадай-ка, что я принесла тебе! - радостно кричала я еще в дверях,
пряча за спиной заветный букетик.
Нина, сидевшая за книгой, подняла на меня свои черные, казавшиеся
огромными от чрезвычайной худобы глаза.
- Вот тебе, Нина, мой подарок! - И белый букетик упал к ней на колени.
Она быстро схватила его и, прижав к губам, жадно вдыхала тонкий аромат
цветов, вся закрасневшись от счастья.
- Ландыши! Ведь это весна! Сама весна, Люда! - скоро-скоро говорила
она, задыхаясь.
Я давно уже не видела ее такой возбужденной и хорошенькой... Она
позвала Матеньку, заставила ее принести воды и поставила цветы в стакан, не
переставая любоваться ими.
Я рассказала ей, что эти цветы прислала мне добрая мама "впридачу" к
пасхальной посылке.
- Когда ты будешь писать маме, то поцелуй ее от меня и скажи, что я ее
очень-очень люблю! - сказала Нина, выслушав меня.
Мы молча крепко поцеловались.
Какая-то новая, трогательно-беспомощная сидела теперь передо мною
Нина, но мне она казалась вдесятеро лучше и милее несколько гордой и
предприимчивой девочки, любимицы класса...
До заутрени нас повели в дортуар, где мы тотчас же принялись за
устройство пасхального стола. Сдвинув, с позволения классной дамы,
несколько ночных столиков, мы накрыли их совершенно чистой простыней и
уставили присланными мне мамой яствами. Затем улеглись спать, чтобы бодро
встретить наступающий Светлый праздник.
Странный сон мне приснился в эту ночь. Этот сон остался в памяти моей
на всю мою жизнь. Я видела поле, все засеянное цветами, издающими чудный,
тонкий аромат, напоминающий запах кадильницы. Когда я подходила к
какому-нибудь цветку, то с изумлением замечала маленькое крылатое существо,
качающееся в самой чашечке. Присмотревшись к каждому из существ, я увидела,
что это наши "седьмушки", только чрезвычайно маленькие и как бы
похорошевшие. Вот Бельская, Федорова, Гардина, Краснушка, Кира - одним
словом, все, все величиною с самых маленьких французских куколок. И сама я
такая же маленькая и прозрачная, как и они, а сзади меня такие же легонькие
блестящие крылышки.
- Люда! - слышится мне слабый, точно шелест листьев от ласки ветра,
голосок. - Люда, подожди меня!
Маленький крылатый эльф догоняет меня, протягивая руки. Это Нина, ее
глаза, ее лицо, ее косы.
В ту же минуту остальные эльфы окружают нас, и мы вертимся в большом
хороводе... Мы все легки и прозрачны, все без труда поднимаемся на воздух,
но никак не можем поспеть за хорошеньким, грациозным эльфом, более
прозрачным, нежели мы, с головкой и чертами Нины. Она поднимается выше и
выше в воздушной пляске. Скоро мы едва можем достать до нее руками, и,
наконец, она поднялась над нами так высоко, вся сияя каким-то точно
солнечным сиянием, и вскоре мы увидели ее тонувшей в голубой эмали неба.
- Нина, Нина! - звали маленькие эльфы, не переставая кружиться.
Но было уже поздно... Налетело облако и скрыло от нас нашего крылатого
друга...
Я проснулась от мерных ударов колоколов соседних с институтом церквей.
- Скорее, скорее! - кричали, торопя, мои подруги, наскоро освежая лицо
водою и надевая все чистое.
Я почему-то умолчала о виденном мною сне и вместе с остальными
девочками поспешила в церковь...
Все уже были в сборе, когда мы, младшие, заняли свои места. Светлое
облачение, крестный ход по всем этажам института, наряды посторонних
посетителей, ленты и звезды увешанных орденами попечителей - все это
произвело на меня неизгладимое впечатление. Когда же священник, подошедший
к плотно закрытым царским вратам
...Закладка в соц.сетях
