Жанр: Электронное издание
zapins
...тарушки?!
Ворчлива Матенька была ужасно, но и ворчание ее было добродушное,
безвредное: сейчас побранит, сейчас же прояснится улыбкой.
- Матенька, - увивается около нее какая-нибудь больная, - поджарьте
булочку, родная.
- Ну вот что выдумала, шалунья, чтобы от Марьи Антоновны попало! Не
выдумывайте лучше!
А через полчаса, смотришь, на лазаретном ночном столике, подле кружки
с чаем, лежит аппетитно подрумяненная в горячей золе булочка. Придется
серьезно заболеть институтке, Матенька ночи напролет просиживает у постели
больной, дни не отходит от нее, а случится несчастье, смерть, она и глаза
закроет, и обмоет, и псалтырь почитает над усопшей.
Такова была обстановка лазарета, мало, впрочем, меня интересовавшая.
M-lle Арно дорогой старалась проникнуть в мою душу - и узнать, почему
я наказана, но я упорно молчала. Настаивать же она не решалась, так как мои
пышущие от жара щеки и неестественно блестящие глаза пугали ее.
- Что с девочкой? - спросила Вера Васильевна, когда мы пришли в
перевязочную.
И, не теряя ни минуты, она усадила меня на диван и поставила градусник
для измерения температуры.
- Mademoiselle Арно, оставьте ее у нас, видите, какая горячая, -
посоветовала фельдшерица.
- Ведите себя хорошенько! - холодно бросила мне классная дама и
поспешила выйти из перевязочной.
- Вы простудились, да? - допрашивала меня добрая девушка.
- Да... нет... да... право, не знаю! - путалась я.
Действительно, может быть, я простудилась как-нибудь. Я не сознавала,
что последние неприятности разрыва с Ниной могли так подействовать на меня.
- У вас повышенная температура, - озабоченно покачала головой Пышка.
- Матенька, - крикнула она, - прикажите постлать постель в средней
палате и приготовьте липки.
Поспела постель, поспела и липка. Меня раздели и уложили. Голова моя и
тело горели. Обрывки мыслей носились в усталом мозгу.
Точно тяжелый камень надавил сердце.
Едва я забылась, как передо мной замелькали белые хатки, вишневая
роща, церковь с высоко горящим крестом и... мама. Я ясно видела, что она
склоняется надо мною, обнимает и так любовно шепчет нежным, тихим, грустным
голосом: "Людочка, сердце мое, крошка, что с тобой сделали?"
Я открываю глаза, в комнате полумрак. Ноябрьский день уже погас. Около
меня кто-то плачет, судорожно, тихо.
Я приподнимаюсь на подушках.
"Мама?" - вдруг мелькает в моей голове безумная мысль.
Нет, не мама.
Надо мной склонилось знакомое бледное личико, все залитое обильными
слезами; глянцевитые черные косы упали мне на грудь.
- Княжна! Нина! - каким-то диким, не своим голосом вырвалось из моей
груди, и, полузадушенная рыданиями, я широко распахнула объятия.
Мы замерли минуты на две, сжимая друг друга и обливаясь слезами.
- Галочка, моя бедная! - шептала между поцелуями Нина. - Что я с тобой
сделала!
И опять слезы, горячие, детские слезы потерянного и вновь обретенного
счастья.
- Ах, милая, глупая! Зачем ты... - лепетала Нина. - За меня ведь ты
наказана, за меня больна! Какая я злая, скверная! Боже мой! Простишь ли ты
меня, Люда?
- Родная! - могла только выговорить я, потрясенная до глубины души.
- Но как же ты узнала? - спросила я, когда прошли первые острые минуты
радости.
- Инспектриса пришла в класс и сказала, за что ты наказана... Ну...
- Ну?.. - невольно дрожащим голосом проговорила я.
- Я созналась, и меня стерли с доски и выключили из "парфеток", а
тобой все восхищаются... Ты стоишь этого, Людочка; ты такая прелесть, ты
ангел! - шептала княжна.
- Но, Ниночка, ведь тебя стерли с доски, - встревожилась я.
- Так что же? А ты что претерпела за меня! Я этого никогда не забуду!
- И княжна горячо поцеловала меня.
- Да, теперь мы будем подругами на всю жизнь! - торжественно
произнесла я.
- А как же "триумвират"? - лукаво шепнула княжна.
- А как же Бельская? - не потерялась я.
И обе мы звонко расхохотались.
Княжна прилегла головой ко мне на подушку и, поглаживая мои непокорные
стриженые вихры, говорила, как тяжело ей было без меня последнее время.
- Ни есть, ни спать не хотелось.
- Как же ты ко мне пробралась?
- А вот! - И она торжествующе в полутьме подняла свою правую ручку,
обвязанную чем-то белым.
- Что это?
- Взяла чинить карандаш, да и обрезала палец перочинным ножом, ну и
попала на перевязку, - гордо зазвенел ее гортанный голосок.
В ответ она обняла меня и чуть слышно прошептала:
- А что ты за меня вынесла, Люда!
"Люда!" Как восхитительно звучало мне мое имя в милых губках княжны:
не Галочка, а Люда.
- Вы что, шалуньи, притаились, - вдруг прозвучал у нас над ухом
знакомый голос Матеньки. - Вы ведь, ваше сиятельство (она всегда так
обращалась к княжне), под кран идти изволили ручку смочить, а сами к
подруге больной свернули... Не дело... Им покой нужен.
- Матенька, милушка, дайте еще посидеть, - упрашивала Нина.
- Ни-ни, что вы, матушка! А как в классе хватятся? Пойдите, родимая, -
ответила старушка.
- Завтра приду, если не выпишешься! - шепнула Нина, целуя меня.
- Выпишусь, - с уверенностью произнесла я, находя себя совсем
здоровой.
Она ушла, а я еще чувствовала ее около себя - милую, добрую,
великодушную Нину!
В эту ночь я уснула крепким, здоровым сном, унесшим с собою всю мою
болезнь.
На другой день к вечеру я уже выписалась из лазарета.
Едва я появилась в классе, девочки устроили мне шумную овацию. Меня
обнимали, целовали наперерыв, громко восхваляя за геройский подвиг. Потом
всем классом просили инспектрису простить Нину - и на красной доске снова
появилось ее милое имя.
Только двое из всего класса не приветствовали меня и бросали на нас с
княжной сердитые взгляды. То были мои две прежние подруги, так не долго
господствовавшие надо мной. Им обеим - и Крошке и Мане - было крайне
неприятно распадение "триумвирата" и мое примирение с их врагом - моей
милой Ниной.
ГЛАВА XIII
Печальная новость. Подписка.
- Mesdam'очки, mesdam'очки, знаете новость, ужасную новость? Сейчас я
была внизу и видела Maman, она говорила что-то нашей немке -
строго-строго... A Fraulein плакала... Я сама видела, как она вытирала
слезы! Ей-Богу...
Все это протрещала Бельская одним духом, ворвавшись ураганом в класс
после обеда... В одну секунду мы обступили нашего "разбойника" и еще раз
велели передать все ею виденное.
- Это Пугач что-нибудь наговорил на фрейлейн начальнице, наверное,
Пугач, - авторитетно заявила Надя Федорова и сделала злые глаза в сторону
Крошки: "Поди, мол, сплетничай".
- Да, да, она! Я слышала, как Maman упрекала фрейлейн за
снисходительность к нам, я даже помню ее слова: "Вы распустили класс, они
стали кадетами..." У-у! противная, - подхватила Краснушка.
- А вдруг фрейлейн уйдет! Тогда Пугач нас доест совсем! Mesdam'очки,
что нам делать? - слышались голоса девочек, заранее встревоженных событием.
- Нет, мы не пустим нашу дусю, мы на коленях упросим ее всем классом
остаться, - кричала Миля Корбина, восторженная, всегда фантазирующая
головка.
- Тише! Кис-Кис идет!
Мы разом стихли. В класс вошла фрейлейн. Действительно, глаза ее были
красны и распухли, а лицо тщетно старалось улыбнуться.
Она села на кафедру и, взяв книгу, опустила глаза в страницу, желая,
очевидно, скрыть от нас следы недавних слез. Мы тихонько подвинулись к
кафедре и окружили ее.
Додо, наша первая ученица и самая безукоризненная по поведению из
всего класса, робко произнесла:
- Fraulein!
- Was wollen sie, Kinder (что вам угодно, дети)? - дрожащим голосом
спросила нас наша любимица.
- Вы плакали?.. - как нельзя более нежно и осторожно осведомилась
Додо.
- Откуда вы взяли, дети?
- Да-да, вы плакали... Дуся наша, кто вас обидел? Скажите! -
приставали мы...
Кис-Кис смутилась. Добрые голубые глаза ее подернулись слезами... Губы
задрожали от бесхитростных слов преданных девочек.
- Спасибо, милочки. Я всегда была уверена в вашем расположении ко мне
и очень, очень горжусь моими детками, - мягко заговорила она, - но
успокойтесь, меня никто не обижал...
- А зачем же вы давеча плакали в коридоре, когда разговаривали с
Maman? Я все видела! - смело вырвалось у Бельской.
- Ах ты, всезнайка! - сквозь слезы улыбнулась фрейлейн. - Ну, если
видела, придется сознаться: я как мне ни грустно, а должна буду расстаться
с вами, дети...
- Расстаться? - ахнул весь класс в один голос. - Расстаться навсегда!
За что? Разве мы обидели вас, дуся? За что вы бросаете нас? - раздавались
здесь и там печальные возгласы "седьмушек".
Потерять горячо любимую фрейлейн нам казалось чудовищным. Многие из
нас уже плакали, прижавшись к плечу подруг, а более сильные духом осаждали
кафедру.
- Но, Fraulein, дуся, - говорила Нина, встав за стулом нашей любимицы,
- зачем же вы уйдете? Разве мы огорчили вас?
Глаза "Булочки" уже начали разгораться.
- О, нет! Вы были всегда милые, добрые детки, - ласково потрепав по
щечке княжну, произнесла она. - Я вас очень, очень люблю и знаю, что вы не
огорчите вашу сердитую Fraulein, но другие находят, что я очень слаба с
вами и что вы поэтому много шалите.
- Я знаю, кто это сказал... У-у! Это противный Пугач, это Арно! -
пылко воскликнула княжна.
- Wie kannst du so sprechen (как ты позволяешь себе так говорить)?! -
строго остановила ее фрейлейн и, сильно нахмурясь, добавила: - Вы должны
уважать ваших классных дам.
- Мы вас уважаем и очень любим, Fraulein, дуся! - вырвалось, как один
голос, из груди 36 девочек.
- Да-да, знаю... я тронута, спасибо вам, ich danke sehr fur ihre Liebe
(благодарю вас за вашу любовь), но вы не меня одну должны любить, у вас
есть еще другая дама - mademoiselle Арно...
- Мы ее ненавидим! - звонко крикнула Бельская и юркнула за спины
подруг.
- Стыдись, Бельская, так отзываться о mademoiselle Арно, твоей
наставнице. Она заботится о вас не меньше меня. Она строгая - это правда,
но добрая и справедливая, - усовещивала Кис-Кис.
- А за что она Запольскую с доски прошлый месяц стерла? - не унимались
девочки. - А почему Нюшу в прием не пустила? Иванову за что в столовой
поставила?..
- Ну, Иванова стоит, - серьезно произнесла Нина, недолюбливавшая
Иванову.
- Ну довольно, genug! Что делать, что делать, расстаться нам с вами
все-таки придется, - покачала головою добрая фрейлейн.
- Нет-нет, мы вас не пустим, мы знаем, что на вас наябедничали, и
Maman, верно, что-нибудь вам неприятное сказала, а вы и уходите! Да-да,
наверное!
Бедная немка не рада была, что допустила этот разговор.
Тихая и кроткая, она не любила историй и теперь раскаивалась в том,
что посвятила пылких девочек в тайну своего ухода из института.
А девочки волновались, кричали, окружили фрейлейн, целовали ее по
очереди и даже по нескольку сразу, так что чуть не задушили, - одним
словом, всячески старались выразить искреннюю привязанность своих горячих
сердечек.
Растроганная и напуганная этими шумными проявлениями любви, Кис-Кис
кое-как уговорила нас успокоиться.
Весь остаток дня мы всеми способами старались развлечь нашу любимицу.
Мы не отходили от нее ни на шаг, рано выучили все уроки и безошибочно, за
некоторым разве исключением, ответили их дежурной пепиньерке и, наконец,
тесно обступив кафедру, старались своими незатейливыми детскими разговорами
занять и рассмешить нашу любимую немочку. Краснушка, самая талантливая в
подражании, изобразила в лицах, как каждая из нас выходит отвечать уроки, и
добилась того, что фрейлейн смеялась вместе с нами.
Придя в дортуар, мы поскорее улеглись в постели, чтобы дать отдых
нашей любимице. Газ был спущен раньше обыкновенного, и ничем не нарушимая
тишина воцарилась в дортуаре.
Утром держали совет всем классом и после долгих споров решили: 1)
изводить всячески Пугача, не боясь наказаний; 2) идти в случае чего к
начальнице и просить не отпускать Fraulein; 3) сделать любимой немочке по
подписке подарок.
К исполнению последнего решения было приступлено немедленно.
Распорядителем-казначеем по покупке подарка выбрали Краснушку, славившуюся
у нас знанием счета.
В следующий же прием все посещаемые родными "седьмушки" выпросили у
своих родных денег, кто рубль, кто двадцать - тридцать копеек, каждая
сколько могла, и отдали эти деньги Краснушке на хранение.
Краснушка тщательно пересмотрела, пересчитала серебро и уложила в
большой ящик от печенья, на крышке которого она старательно вывела самыми
красивыми буквами: "Касса".
- А как же я дам денег? Присланные мне мамой десять рублей находятся у
Fraulein? - искренно взволновалась я.
- Ты, Людочка, не беспокойся, - ласково проговорила княжна (она уже
давно заменила данное мне ею же прозвище ласкательным именем). - У меня еще
много своих денег у Пугача. Завтра спрошу себе и тебе.
- А если она спросит, зачем?
- Тогда я прямо скажу, что мы собираем на подарок.
- Ай да молодец, Нина! Ужели так и скажешь? - восторгались наши.
- Так и скажу, ведь я ненавижу Пугача! Воображаю, как она озлится,
когда узнает, что мы все за нашу немку.
И действительно, в французское дежурство Джаваха смело подошла просить
из своих денег, отданных на попечение Арно, три рубля.
- Зачем так много? - удивилась та.
- Мы хотим делать по подписке подарок нашей Fraulein. Дайте мне,
пожалуйста, mademoiselle, для меня и на долю Влассовской, она отдаст, как
только мы купим подарок, а то ведь ее деньги у Fraulein, и она, наверное,
не даст ей, узнав, на что мы берем деньги.
- Пустые выдумки! - процедила озлобленно m-lle Арно, однако отказать
не решилась и выдала княжне три рубля. Краснушка торжественно присовокупила
их к сумме, лежащей уже в кассе.
После вторичного совещания решили купить на собранные деньги альбом, в
котором все должны написать что-нибудь самым лучшим почерком на память.
"Только из своей головы, а не выученное", - прибавила Додо Муравьева, враг
зубрежки. Альбом было поручено купить матери Федоровой, которая охотно
исполнила нашу просьбу. В ближайшее же воскресенье Надя Федорова не без
труда притащила в класс тяжелый, в папку увязанный сверток. Краснушка
влезла на кафедру и, развязав бумаги, торжественно извлекла альбом из
папки. Все мы запрыгали от радости.
Это оказалась прелестная, крытая голубым плюшем и с бронзовыми
застежками книга, с золотыми кантами, с разноцветными страницами. В правом
углу на бронзовой же доске было четко награвировано: "Незабвенной и дорогой
нашей заступнице и наставнице Fraulein Гертруде Генинг от горячо ее любящих
девочек". В середине был вензель Кис-Кис. Каждая из нас должна была
оставить след на красивых листах альбома, и каждая по очереди брала перо и,
подумав немного, нахмурясь и поджав губы или вытянув их забавно трубочкой
вперед, писала, тщательно выводя буквы. Краснушка, следившая из-за плеча
писавшей, только отрывисто изрекала краткие замечания: "Приложи
клякс-папир... тише... не замажь... Не спутай: е, а не е... ах какая!.. Ну
вот, кляксу посадила!" - пришла она в неистовство, когда Бельская
действительно сделала кляксу.
- Слижи языком, сейчас слижи, - накинулась она на нее.
И Бельская не долго думая слизала.
Лишь только надписи были готовы, Краснушка на весь класс прочла их.
Тут большею частью все надписи носили один характер: "Мы вас любим, любите
нас и будьте с нами до выпуска", - и при этом прибавление самых нежных и
ласковых наименований, на какие только способны замкнутые в четырех стенах
наивные, впечатлительные девочки.
Не обошлось, конечно, без стихов.
Петровская, к величайшему удивлению всех, написала в альбом:
Бьется ли сердце, ноет ли грудь,
Скушай конфетку и нас не забудь.
- Ну уж и стихи! - воскликнула Федорова, заливаясь смехом.
- А ты, Нина, тоже напишешь стихи в альбом? - спросила Бельская.
- Нет, - коротко ответила княжна.
Я невольно обратила внимание на надпись Нины.
"Дорогая Fraulein, - гласили каракульки моего друга, - если
когда-нибудь вы будете на моем родимом Кавказе, не забудьте, что в доме
князя Джавахи вы будете желанной гостьей и что маленькая Нина, доставившая
вам столько хлопот, будет рада вам как самому близкому человеку".
- Как ты хорошо написала, Ниночка! - с восторгом воскликнула я и
недолго думая, взяв перо, подмахнула под словами княжны:
"Да, да, и в хуторе под Полтавой тоже.
Люда Влассовская".
Когда все уже написали свое "на память", решено было торжественно всем
классом нести альбом в комнату Кис-Кис.
- Мы попросим ее остаться, а если она не согласится - пойдем к
начальнице и скажем ей, какая чудная, какая милая наша Fraulein, - пылко и
возбужденно говорила Федорова.
- Да-да, идем, идем, - подхватили мы и толпою бросились через коридор
на лестницу, пользуясь минутным отсутствием Арно.
- Куда? Куда? - спрашивали нас с любопытством старшие.
- "Седьмушки" бунтуют! - кричали нам вдогонку наши соседки - шестые,
ужасно важничавшие перед нами своим старшинством.
Никому ничего не отвечая, мы миновали лестницу, церковную паперть и
остановились перевести дыхание у комнаты Fraulein.
- Ты, ты говори, - выбрали мы Нину, пользовавшуюся у нас репутацией
очень умной и красноречивой.
- Kann man herein (можно войти)? - произнесла княжна, постучав в
дверь.
Голос ее дрожал от важности возложенного на нее поручения.
- Herein (войдите)! - раздалось за дверью.
Мы вошли. Fraulein Генинг, донельзя удивленная нашим появлением,
встала из-за стола, у которого сидела за письмом. На ней была простая
утренняя блуза, а на лбу волосы завиты в папильотки.
- Was wunscht Ihr, Kinder (что вы желаете, дети)?
- Fraulein, дуся, - начала Нина, робея, и выступила вперед, - мы
знаем, что вас обидели и вы хотите уйти и оставить нас. Но,
Frauleinehen-дуся, мы пришли вам сказать, что "всем классом" пойдем к Maman
просить ее не отпускать вас и даем слово "всем классом" не шалить в ваше
дежурство. А это, Fraulein, - прибавила она, подавая альбом, - на память о
нас... Мы вас так любим!..
Голос княжны оборвался, и мы увидели то, чего никогда еще не видали:
Нина плакала.
Тут произошло что-то необычайное. Весь класс всхлипнул и разревелся,
как один человек.
- Останьтесь!.. любим!.. просим!.. - лепетали, всхлипывая, девочки.
Fraulein, испуганная, смущенная и растроганная, с альбомом в руках, не
стесняясь нас, плакала навзрыд.
- Девочки вы мои... добренькие... дорогие... Liebchen... Herzchen... -
шептала она, целуя и прижимая нас к своей любящей груди. - Ну как вас
оставить... милые! А вот зачем деньги тратите на подарки?.. Это напрасно...
Не возьму подарка, - вдруг рассердилась она.
Мы обступили ее со всех сторон, стали целовать, просить, даже плакать,
с жаром объясняя ей, как это дешево стоило, что Нина, самая богатая, и та
дала за себя и за Влассовскую только три рубля, а остальные - совсем
понемножку...
- Нет, нет, не возьму, - повторяла Кис-Кис.
С трудом, после долгой просьбы, удалось нам уговорить растроганную
Кис-Кис принять наш скромный подарок.
Она перецеловала всех нас и, обещав остаться, отослала скорее в класс,
"чтобы не волновать mademoiselle Арно", прибавила она мягко.
- И чтобы это было в последний раз, - заметила еще Кис-Кис, - никаких
больше подарков я не приму.
Этот день был одним из лучших в нашей институтской жизни. Мы могли
наглядно доказать нашу горячую привязанность обожаемой наставнице, и наши
детские сердца были полны шумного ликования.
Уже позднее, через три-четыре года, узнали мы, какую жертву принесла
нам Fraulein Генинг. Ее действительно не любили другие наставницы за ее
слишком мягкое, сердечное отношение к институткам и не раз жаловались
начальнице на некоторые ее упущения из правил строгой дисциплины, и она уже
решила оставить службу в институте. Брат ее достал ей прекрасное место
компаньонки в богатый аристократический дом, где она получала бы вчетверо
больше скромного институтского жалованья и где занятий у нее было бы куда
меньше... Уход ее был решен ею бесповоротно. Но вот появилось ее "маленькое
стадо" (так она в шутку называла нас), плачущее, молящее остаться, с
доказательствами такой неподкупной детской привязанности, которую не купишь
ни за какие деньги, что сердце доброй учительницы дрогнуло, и она осталась
с нами "доводить до выпуска своих добреньких девочек".
14 ноября
Тезоименитство Государыни Императрицы - 14 ноября - праздновалось у
нас в институте с особенной пышностью. После обедни и молебна за старшими
приезжали кареты от Императорского двора и везли их в театр, а вечером для
всех - старших и младших - был бал.
С утра мы поднялись в самом праздничном настроении. На табуретах подле
постелей лежали чистые, в несколько складочек праздничные передники,
носившие название "батистовых", такие же пелеринки с широкими, жирно
накрахмаленными бантами и сквозные, тоже батистовые рукавчики, или "манжи".
За утренним чаем в этот день никто не дотронулся до казенных булок,
предвкушая более интересные блюда. Старшие явились в столовую тоненькие,
стянутые в рюмочку, с взбитыми спереди волосами и пышными прическами.
Ирочка Трахтенберг воздвигла на голове какую-то необычайную шишку,
пронзенную красивою золотою пикой, только что входившую в моду. Но, к
несчастью, Ирочка попалась на глаза Елениной, и великолепная шишка с пикой
в минуту заменилась скромной прической в виде свернутого жгута.
- Mesdames, у кого я увижу подобные прически - пошлю перечесываться, -
сердилась инспектриса.
Богослужение в этот день было особенно торжественно. Кроме
институтского начальства были налицо почетные опекуны и попечители. После
длинного молебна и зычного троекратного возглашения диаконом "многолетия"
всему царствующему дому, мы, разрумяненные душной атмосферой церкви,
потянулись прикладываться к кресту. Проходя мимо Maman и многочисленных
попечителей, мы отвешивали им поясные поклоны (реверансов в церкви не
полагалось) и выходили на паперть.
- Ну что, привыкаешь? - раздался над моей почтительно склоненной
головой знакомый голос начальницы.
- Oui, Maman, - смущенно прошептала я.
Княгиня-начальница стояла передо мной величественная, красивая, точно
картина, в своем синем шелковом платье с массою орденов на груди и
бриллиантовым шифром. Она трепала меня по щеке и ласково улыбалась.
- C'est la fille de Wlassovsky, heros de Plevna (дочь Влассовского,
героя Плевны), - пояснила она толстому, увешанному орденами, с красной
лентой через плечо господину.
- А-а, - протянул тот и тоже потрепал меня по щечке.
Потом я узнала, что это был министр народного просвещения.
За завтраком нам дали вместо кофе по кружке шоколаду с очень вкусными
ванильными сухариками. Барышни наскоро позавтракали и, не обращая внимания
на начальство, заглянувшее в столовую, побежали приготовляться к выезду в
театр.
- Счастливицы, - кричали мы им вслед, - возьмите нас с собою.
Праздничный день тянулся бесконечно... Мы сновали по залу и коридорам,
бегали вниз и вверх, раза четыре попадались на глаза злющей Елениной и
никак не могли дождаться обеда. Более деловитые играли в куклы или
"картинки" - своеобразную институтскую игру, состоящую в том, чтобы
подбросить картинку, заменяющую институтку, кверху; если картинка упадет
лицевой стороной - это считалось хорошим ответом урока, а обратного
стороной - ошибка. За ответы ставились баллы в особую тетрадку и затем
подводились итоги. Игра эта была любимою у маленьких институток.
Серьезная Додо извлекла из своего стола толстую книгу с изображением
индейцев на обложке и погрузилась в чтение.
К обеду вернулись старшие. С шумом и хохотом пришли они в столовую. Их
щеки горели от удовольствия, вынесенного ими из театра. Они не дотронулись
даже до обеда, хотя обед с кулебякой и кондитерским пирожным, с тетерькою
на второе был самый праздничный.
В пять часов нас повели в дортуар, чтобы мы успели выспаться до
предстоящего в этот вечер обычного бала, на котором нам, "седьмушкам", было
позволено оставаться до 12 часов.
На лестнице нас обогнала Ирочка Трахтенберг с неизменной Михайловой
под руку. Она с улыбкой сунула в руки смущенной Нины полученную в театре
коробку конфект с вензелем Государыни на крышке.
- Merci, - могла только пролепетать сконфуженная Нина и ужасно
покраснела.
Спать легли весьма немногие из нас, остальные же, большая половина
класса, разместились на кроватях небольшими группами.
Кира Дергунова, "второгодница", то есть оставшаяся на второй год в
классе и, следовательно, видевшая все эти приготовления в прошлом году,
рассказывала окружившим ее институткам с большим увлечением:
- И вот, mesdam'очки, библиотека будет украшена елками, и там будет
гостиная для начальства, а в четвертом классе будет устроен буфет, но чай
будут пить только кавалеры. Кроме того, для старших будут конфекты...
фрукты...
- А для нас? - не утерпела Маня Иванова, начинавшая глотать слюнки от
предстоящего пиршества.
- А нам не дадут... - отрезала Кира. - Нет, то есть дадут, - поспешила
она поправиться, - только по яблоку и апельс
...Закладка в соц.сетях
