Жанр: Электронное издание
Лидия Алексеевна Чарская
Записки институтки
-----------------------------------------------------------------------
Чарская Л.А. Записки институтки / Сост. и послесл. С.А.Коваленко
М.: Республика, 1993
Иллюстрации художника А.И.Сударушкина
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 6 октября 2003 года
-----------------------------------------------------------------------
Русская писательница Лидия Чарская (1875 - 1937), творчество которой
долгие десятилетия было предано забвению, пользовалась в начале века
исключительной популярностью и была "властительницей сердец" юных
читателей. Вошедшие в книгу повести "Записки институтки" и "Люда
Влассовская" посвящены жизни воспитанниц Павловского института благородных
девиц, выпускницей которого была и сама писательница. С сочувствием и
любовью раскрывает она заповедный мир переживаний, мыслей и идеалов
институтских затворниц. Повести Чарской, написанные добротным русским
языком, воспитывают чувство собственного достоинства, долга и
справедливости, учат товариществу, милосердию, добру.
Книга адресована прежде всего юному читателю, но ее с интересом
прочтут и взрослые. Глава I. Отъезд
Глава II. Новые лица, новые впечатления
Моим дорогим подругам,
бывшим воспитанницам
Павловского института
выпуска 1893 года,
этот скромный труд
посвящаю.
Автор
Когда веселой чередою
Мелькает в мыслях предо мною
Счастливых лет веселый рой,
Я точно снова оживаю,
Невзгоды жизни забываю
И вновь мирюсь с своей судьбой...
Я вспоминаю дни ученья,
Горячей дружбы увлеченья,
Проказы милых школьных лет,
Надежды силы молодые
И грезы светлые, живые
И чистой юности рассвет...
Отъезд
В моих ушах еще звучит пронзительный свисток локомотива, шумят колеса
поезда - и весь этот шум и грохот покрывают дорогие моему сердцу слова:
- Христос с тобой, деточка!
Эти слова сказала мама, прощаясь со мною на станции.
Бедная, дорогая мама! Как она горько плакала! Ей было так тяжело
расставаться со мною!
Брат Вася не верил, что я уезжаю, до тех пор пока няня и наш кучер
Андрей не принесли из кладовой старый чемоданчик покойного папы, а мама
стала укладывать в него мое белье, книги и любимую мою куклу Лушу, с
которой я никак не решилась расстаться. Няня туда же сунула мешок вкусных
деревенских коржиков, которые она так мастерски стряпала, и пакетик
малиновой смоквы, тоже собственного ее приготовления. Тут только, при виде
всех этих сборов, горько заплакал Вася.
- Не уезжай, не уезжай, Люда, - просил он меня, обливаясь слезами и
пряча на моих коленях свою курчавую головенку.
- Люде надо ехать учиться, крошка, - уговаривала его мама, стараясь
утешить. - Люда приедет на лето, да и мы съездим к ней, может быть, если
удастся хорошо продать пшеницу.
Добрая мамочка! Она знала, что приехать ей не удастся - наши средства,
слишком ограниченные, не позволят этого, - но ей так жаль было огорчать нас
с братишкой, все наше детство не расстававшихся друг с другом!..
Наступил час отъезда. Ни я, ни мама с Васей ничего не ели за ранним
завтраком. У крыльца стояла линейка; запряженный в нее Гнедко умильно
моргал своими добрыми глазами, когда я в последний раз подала ему кусок
сахару. Около линейки собралась наша немногочисленная дворня: стряпка Катря
с дочуркой Гапкой, Ивась - молодой садовник, младший брат кучера Андрея,
собака Милка - моя любимица, верный товарищ наших игр - и, наконец, моя
милая старушка няня, с громкими рыданиями провожающая свое "дорогое
дитятко".
Я видела сквозь слезы эти простодушные, любящие лица, слышала
искренние пожелания "доброй панночке" и, боясь сама разрыдаться навзрыд,
поспешно села в бричку с мамой и Васей.
Минута, другая, взмах кнута - и родимый хутор, тонувший в целой роще
фруктовых деревьев, исчез из виду. Потянулись поля, поля бесконечные,
милые, родные поля близкой моему сердцу Украины. А день, сухой, солнечный,
улыбался мне голубым небом, как бы прощаясь со мною...
На станции меня ждала наша соседка по хуторам, бывшая институтка,
взявшая на себя обязанность отвезти меня в тот самый институт, в котором
она когда-то воспитывалась.
Недолго пришлось мне побыть с моими в ожидании поезда. Скоро подползло
ненавистное чудовище, увозившее меня от них. Я не плакала. Что-то тяжелое
надавило мне грудь и клокотало в горле, когда мама дрожащими руками
перекрестила меня и, благословив снятым ею с себя образком, повесила его
мне на шею.
Я крепко обняла дорогую, прижалась к ней. Горячо целуя ее худенькие,
бледные щеки, ее ясные, как у ребенка, синие глаза, полные слез, я обещала
ей шепотом:
- Мамуля, я буду хорошо учиться, ты не беспокойся.
Потом мы обнялись с Васей, и я села в вагон.
Дорога от Полтавы до Петербурга мне показалась бесконечной.
Анна Фоминишна, моя попутчица, старалась всячески рассеять меня,
рассказывая мне о Петербурге, об институте, в котором воспитывалась она
сама и куда везла меня теперь. Поминутно при этом она угощала меня
пастилой, конфектами и яблоками, взятыми из дома. Но кусок не шел мне в
горло. Лицо мамы, такое, каким я его видела на станции, не выходило из
памяти, и мое сердце больно сжималось.
В Петербурге нас встретил невзрачный, серенький день. Серое небо
грозило проливным дождем, когда мы сходили на подъезд вокзала.
Наемная карета отвезла нас в большую мрачную гостиницу. Я видела,
сквозь стекла ее, шумные улицы, громадные дома и беспрерывно снующую толпу,
но мои мысли были далеко-далеко, под синим небом моей родной Украины, в
фруктовом садике, подле мамочки, Васи, няни...
Новые лица, новые впечатления
Было 12 часов дня, когда мы подъехали с Анной Фоминишной к большому
красному зданию в Х-й улице.
- Это вот и есть институт, - сказала мне моя спутница, заставив
дрогнуть мое и без того бившееся сердце.
Еще больше обомлела я, когда седой и строгий швейцар широко распахнул
передо мной двери... Мы вошли в широкую и светлую комнату, называемую
приемной.
- Новенькую-с привезли, доложить прикажете-с княгине-начальнице? -
важно, с достоинством спросил швейцар Анну Фоминишну.
- Да, - ответила та, - попросите княгиню принять нас. - И она назвала
свою фамилию.
Швейцар, неслышно ступая, пошел в следующую комнату, откуда тотчас же
вышел, сказав нам:
- Княгиня просит, пожалуйте.
Небольшая, прекрасно обставленная мягкой мебелью, вся застланная
коврами комната поразила меня своей роскошью. Громадные трюмо стояли между
окнами, скрытыми до половины тяжелыми драпировками; по стенам висели
картины в золоченых рамах; на этажерках и в хрустальных горках стояло
множество прелестных и хрупких вещиц. Мне, маленькой провинциалке, чем-то
сказочным показалась вся эта обстановка.
Навстречу нам поднялась высокая, стройная дама, полная и красивая, с
белыми как снег волосами. Она обняла и поцеловала Анну Фоминишну с
материнской нежностью.
- Добро пожаловать, - прозвучал ее ласковый голос, и она потрепала
меня по щечке.
- Это маленькая Людмила Влассовская, дочь убитого в последнюю кампанию
Влассовского? - спросила начальница Анну Фоминишну. - Я рада, что она
поступает в наш институт... Нам очень желанны дети героев. Будь же,
девочка, достойной своего отца.
Последнюю фразу она произнесла по-французски и потом прибавила,
проводя душистой мягкой рукой по моим непокорным кудрям:
- Ее надо остричь, это не по форме. Аннет, - обратилась она к Анне
Фоминишне, - не проводите ли вы ее вместе со мною в класс? Теперь большая
перемена, и она успеет ознакомиться с подругами.
- С удовольствием, княгиня! - поспешила ответить Анна Фоминишна, и мы
все трое вышли из гостиной начальницы, прошли целый ряд коридоров и
поднялись по большой, широкой лестнице во второй этаж.
На площадке лестницы стояло зеркало, отразившее высокую, красивую
женщину, ведущую за руку смуглое, кудрявое, маленькое существо, с двумя
черешнями вместо глаз и целой шапкой смоляных кудрей. "Это - я, Люда, -
мелькнуло молнией в моей голове. - Как я не подхожу ко всей этой
торжественно-строгой обстановке!"
В длинном коридоре, по обе стороны которого шли классы, было шумно и
весело. Гул смеха и говора доносился до лестницы, но лишь только мы
появились в конце коридора, как тотчас же воцарилась мертвая тишина.
- Maman, Maman идет, и с ней новенькая, новенькая, - сдержанно
пронеслось по коридорам.
Тут я впервые узнала, что институтки называют начальницу "Maman".
Девочки, гулявшие попарно и группами, останавливались и низко
приседали княгине. Взоры всех обращались на меня, менявшуюся в лице от
волнения.
Мы вошли в младший класс, где у маленьких воспитанниц царило
оживление. Несколько девочек рассматривали большую куклу в нарядном платье,
другие рисовали что-то у доски, третьи, окружив пожилую даму в синем
платье, отвечали ей урок на следующий день.
Лишь только Maman вошла в класс, все они моментально смолкли, отвесили
начальнице условный реверанс и уставились на меня любопытными глазами.
- Дети, - прозвучал голос княгини, - я привела вам новую подругу,
Людмилу Влассовскую, примите ее в свой круг и будьте добрыми друзьями.
- Mademoiselle, - обратилась Maman к даме в синем платье, - вы
займетесь новенькой. - Затем, обращаясь к Анне Фоминишне, она сказала: -
Пойдемте, Аннет, пусть девочка познакомится с товарками.
Анна Фоминишна послушно простилась со мной.
Мое сердце екнуло. С ней уходила последняя связь с домом.
- Поцелуйте маму, - шепнула я ей, силясь сдержать слезы.
Она еще раз обняла меня и вышла вслед за начальницей.
Лишь только большая стеклянная дверь закрылась за ними, я
почувствовала полное одиночество.
Я стояла, окруженная толпою девочек - черненьких, белокурых и русых,
больших и маленьких, худеньких и полных, но безусловно чужих и далеких.
- Как твоя фамилия? Я не дослышала, - спрашивала одна.
- А зовут? - кричала другая.
- Сколько тебе лет? - приставала третья.
- А ты любишь пирожные? - раздался голос со стороны.
Я не успевала ответить ни на один из этих вопросов.
- Влассовская, - раздался надо мною строгий голос классной дамы, -
пойдемте, я покажу вам ваше место.
Я вздрогнула. Меня в первый раз называли по фамилии, и это неприятно
подействовало на меня.
Классная дама взяла меня за руку и отвела на одну из ближайших
скамеек. На соседнем со мною месте сидела бледная, худенькая девочка с
двумя длинными, блестящими, черными косами.
- Княжна Джаваха, - обратилась классная дама к бледной девочке, - вы
покажете Влассовской заданные уроки и расскажете ей правила.
Бледная девочка встала при первых словах классной дамы и подняла на
нее большие черные и недетские серьезные глаза.
- Хорошо, мадмуазель, я все сделаю, - произнес несколько гортанный, с
незнакомым мне акцентом голос, и она опять села.
Я последовала ее примеру.
Классная дама отошла, и толпа девочек нахлынула снова.
- Ты откуда? - звонко спросила веселая, толстенькая блондинка с
вздернутым носиком.
- Из-под Полтавы.
- Ты - хохлушка! Ха-ха-ха!.. Она, mesdames, хохлушка! - разразилась
она веселым раскатистым смехом.
- Нет, - немного обиженным тоном ответила я, - у мамы там хутор, но мы
сами петербургские... Только я там родилась и выросла.
- Неправда, неправда, ты - хохлушка, - не унималась шалунья. - Видишь,
у тебя и глаза хохлацкие и волосы... Да ты постой... ты - не цыганка ли?
Ха-ха-ха!.. Правда, она - цыганка, mesdames?
Мне, уставшей с дороги и смены впечатлений, было крайне неприятно
слышать весь этот шум и гам. Голова моя кружилась.
- Оставьте ее, - раздался несколько властный голос моей соседки, той
самой бледной девочки, которую классная дама назвала княжной Джавахой. -
Хохлушка она или цыганка, не все ли равно?.. Ты - глупая хохотунья,
Бельская, и больше ничего, - прибавила она сердито, обращаясь к толстенькой
блондинке. - Марш по местам! Новенькой надо заниматься.
- Джаваха, Ниночка Джаваха желает изображать покровительницу
новенькой... - зашумели девочки. - Бельская, слышишь? Попробуй-ка
"нападать", - поддразнивали они Бельскую.
- Куда уж нам с сиятельными! - с досадой ответила та, отходя от нас.
Когда девочки разошлись по своим местам, я благодарно взглянула на мою
избавительницу.
- Ты не обращай на них внимания; знаешь, - сказала она мне тихо, - эта
Бельская всегда "задирает" новеньких.
- Как вас зовут? - спросила я мою покровительницу, невольно
преклоняясь перед ее положительным, недетским тоном.
- Я - княжна Нина Джаваха-алы-Джамата, но ты меня попросту зови Ниной.
Хочешь, мы будем подругами?
И она протянула мне свою тоненькую ручку.
- О, с удовольствием! - поспешила я ответить и потянулась поцеловать
Нину.
- Нет, нет, не люблю нежностей! У всех институток привычка лизаться, а
я не люблю! Мы лучше так... - И она крепко пожала мою руку. - Теперь я тебе
покажу, что задано на завтра.
Пронзительный звонок не дал ей докончить. Девочки бросились занимать
места. Большая перемена кончилась. В класс входил француз-учитель.
Уроки
Худенький и лысый, он казался строгим благодаря синим очкам,
скрывавшим его глаза.
- Он предобрый, этот monsieur Ротье, - как бы угадывая мои мысли, тихо
шепнула Нина и, встав со скамьи, звучно ответила, что было приготовлено на
урок. - Зато немец - злюка, - так же тихо прибавила она, сев на место.
- У нас - новенькая, une nouvelle eleve (новая ученица), - раздался
среди полной тишины возглас Бельской.
- Ah? - спросил, не поняв, учитель.
- Taisez-vous, Bielsky (молчите, Бельская), - строго остановила ее
классная дама.
- Всюду с носом, - сердито проговорила Нина и передернула худенькими
плечиками.
- Mademoiselle Ренн, - вызвал француз, - voulez-vous repondre votre
lecon (отвечайте урок).
Очень высокая и полная девочка поднялась с последней скамейки и
неохотно, вяло пошла на середину класса.
- Это - Катя Ренн, - поясняла мне моя княжна, - страшная лентяйка,
последняя ученица.
Ренн отвечала басню Лафонтэна, сбиваясь на каждом слове.
- Tres mal (очень плохо), - коротко бросил француз и поставил Ренн
единицу.
Классная дама укоризненно покачала головою, девочки зашевелились.
Тою же ленивой походкой Ренн совершенно равнодушно пошла на место.
- Princesse Djiavaha, allons (княжна Джаваха), - снова раздался голос
француза, и он ласково кивнул Нине.
Нина встала и вышла, как и Ренн, на середину класса. Милый, несколько
гортанный голосок звонко и отчетливо прочел ту же самую басню. Щечки Нины
разгорелись, черные глаза заблестели, она оживилась и стала ужасно
хорошенькая.
- Merci, mon enfant (благодарю, дитя мое), - еще ласковее произнес
старик и кивнул девочке.
Она повернулась ко мне, - прошла на место и села. На ее оживленном
личике играла улыбка, делавшая ее прелестной. Мне казалось в эту минуту,
что я давно знаю и люблю Нину.
Между тем учитель продолжал вызывать по очереди следующих девочек.
Предо мной промелькнул почти весь класс. Одни были слабее в знании басни,
другие читали хорошо, но Нина прочла лучше всех.
- Он вам поставил двенадцать? - шепотом обратилась я к княжне.
Я была знакома с системой баллов из разговоров с Анной Фоминишной и
знала, что 12 - лучший балл.
- Не говори мне "вы". Ведь мы - подруги, - и Нина, покачав укоризненно
головкой, прибавила: - Скоро звонок - конец урока, мы тогда с тобой
поболтаем.
Француз отпустил на место девочку, читавшую ему все ту же басню, и,
переговорив с классной дамой по поводу "новенькой", вызвал наконец и меня,
велев прочесть по книге.
Я страшно смутилась. Мама, отлично знавшая языки, занималась со мною
очень усердно, и я хорошо читала по-французски, но я взволновалась, боясь
быть осмеянной этими чужими девочками. Черные глаза Нины молча ободрили
меня. Я прочла смущенно и сдержанно, но тем не менее толково. Француз
кивнул мне ласково и обратился к Нине шутливо:
- Prenez garde, petite princesse, vous aurez une rivale (берегитесь,
княжна, у вас будет соперница), - и, кивнув мне еще раз, отпустил на место.
В ту же минуту раздался звонок, и учитель вышел из класса.
Следующий урок был чистописание. Мне дали тетрадку с прописями, такую
же, как и у моей соседки.
Насколько чинно все сидели за французским уроком, настолько шумно за
уроком чистописания. Маленькая, худенькая, сморщенная учительница напрасно
кричала и выбивалась из сил. Никто ее не слушал; все делали, что хотели.
Классную даму зачем-то вызвали из класса, и девочки окончательно
разбушевались.
- Антонина Вадимовна, - кричала Бельская, обращаясь к учительнице, - я
написала "красивый монумент". Что дальше?
- Сейчас, сейчас, - откликалась та и спешила от скамейки к скамейке.
Рядом со мною, согнувшись над тетрадкой и забавно прикусив высунутый
язычок, княжна Джаваха, склонив головку набок, старательно выводила
какие-то каракульки.
Звонок к обеду прекратил урок. Классная дама поспешно распахнула двери
с громким возгласом: "Mettez-vous par paires, mesdames" (становитесь в
пары).
- Нина, можно с тобой? - спросила я княжну, становясь рядом с ней.
- Я выше тебя, мы не под пару, - заметила Нина, и я увидела, что
легкая печаль легла тенью на ее красивое личико. - Впрочем, постой, я
попрошу классную даму.
Очевидно, маленькая княжна была общей любимицей, так как m-lle Арно
(так звали наставницу) тотчас же согласилась на ее просьбу.
Чинно выстроились институтки и сошли попарно в столовую, помещавшуюся
в нижнем этаже. Там уже собрались все классы и строились на молитву.
- Новенькая, новенькая, - раздался сдержанный говор, и все глаза
обратились на меня, одетую в "собственное" скромное коричневое платьице,
резким пятном выделявшееся среди зеленых камлотовых платьев и белых
передников - обычной формы институток.
Дежурная ученица из институток старших классов прочла молитву перед
обедом, и все институтки сели за столы по 10 человек за каждый.
Мне было не до еды. Около меня сидела с одной стороны та же милая
княжна, а с другой - Маня Иванова - веселая, бойкая шатенка с коротко
остриженными волосами.
- Влассовская, ты не будешь есть твой биток? - на весь стол крикнула
Бельская. - Нет? Так дай мне.
- Пожалуйста, возьми, - поторопилась я ответить.
- Вздор! Ты должна есть и биток, и сладкое тоже, - строго заявила
Джаваха, и глаза ее сердито блеснули. - Как тебе не стыдно клянчить,
Бельская! - прибавила она.
Бельская сконфузилась, но ненадолго: через минуту она уже звонким
шепотом передавала следующему "столу":
- Mesdames, кто хочет меняться - биток за сладкое?
Девочки с аппетитом уничтожали холодные и жесткие битки... Я невольно
вспомнила пышные свиные котлетки с луковым соусом, которые у нас на хуторе
так мастерски готовила Катря.
- Ешь, Люда, - тихо проговорила Джаваха, обращаясь ко мне.
Но я есть не могла.
- Смотрите на Ренн, mesdames'очки, она хотя и получила единицу, но не
огорчена нисколько, - раздался чей-то звонкий голосок в конце стола.
Я подняла голову и взглянула на середину столовой, где ленивая, вялая
Ренн без передника стояла на глазах всего института.
- Она наказана за единицу, - продолжал тот же голосок.
Это говорила очень миловидная, голубоглазая девочка, лет восьми на
вид.
- Разве таких маленьких принимают в институт? - спросила я Нину,
указывая ей на девочку.
- Да ведь Крошка совсем не маленькая - ей уже одиннадцать лет, -
ответила княжна и прибавила: - Крошка - это ее прозвище, а настоящая
фамилия ее - Маркова. Она любимица нашей начальницы, и все "синявки" к ней
подлизываются.
- Кого вы называете "синявками"? - полюбопытствовала я.
- Классных дам, потому что они все носят синие платья, - тем же тоном
продолжала княжна, принимаясь за "бламанже", отдающее стеарином.
Новый звонок возвестил окончание обеда. Опять та же дежурная старшая
прочла молитву, и институтки выстроились парами, чтобы подняться в классы.
- Ниночка, хочешь смоквы и коржиков? - спросила я шепотом Джаваху,
вспомнив о лакомствах, заготовленных мне няней.
Едва я вспомнила о них, как почувствовала легкое щекотание в горле...
Мне захотелось неудержимо разрыдаться. Милые, бесконечно близкие лица
выплыли передо мной как в тумане.
Я упала головой на скамейку и судорожно заплакала.
Ниночка сразу поняла, о чем я плачу.
- Полно, Галочка, брось... Этим не поможешь, - успокаивала она меня,
впервые называя меня за черный цвет моих волос Галочкой. - Тяжело первые
дни, а потом привыкнешь... Я сама билась, как птица в клетке, когда
привезли меня сюда с Кавказа. Первые дни мне было ужасно грустно. Я думала,
что никогда не привыкну. И ни с кем не могла подружиться. Мне никто здесь
не нравился. Бежать хотела... А теперь как дома... Как взгрустнется, песни
пою... наши родные кавказские песни... и только. Тогда мне становится сразу
как-то веселее, радостнее...
Гортанный голосок княжны с заметным кавказским произношением приятно
ласкал меня; ее рука лежала на моей кудрявой головке - и мои слезы
понемногу иссякли.
Через минут десять мы уже уписывали принесенные снизу сторожем мои
лакомства, распаковывали вещи, заботливо уложенные няней. Я показала княжне
мою куклу Лушу. Но она даже едва удостоила взглянуть, говоря, что терпеть
не может кукол. Я рассказывала ей о Гнедке, Милке, о Гапке и махровых
розах, которые вырастил Ивась. О маме, няне и Васе я боялась говорить, они
слишком живо рисовались моему воображению: при воспоминании о них слезы
набегали мне на глаза, а моя новая подруга не любила слез.
Нина внимательно слушала меня, прерывая иногда мой рассказ вопросами.
Незаметно пробежал вечер. В восемь часов звонок на молитву прервал
наши беседы.
Мы попарно отправились в спальню, или "дортуар", как она называлась на
институтском языке.
В дортуаре
Большая длинная комната с четырьмя рядами кроватей - дортуар -
освещалась двумя газовыми рожками. К ней примыкала умывальня с медным
желобом, над которым помещалась целая дюжина кранов.
- Княжна Джаваха, новенькая ляжет подле вас. Соседняя кровать ведь
свободна? - спросила классная дама.
- Да, m-lle, Федорова больна и переведена в лазарет.
Очевидно, судьба мне благоприятствовала, давая возможность быть
неразлучной с Ниной.
Не теряя ни минуты, Нина показала мне, как стлать кровать на ночь,
разложила в ночном столике все мои вещи и, вынув из своего шкапчика
кофточку и чепчик, стала расчесывать свои длинные шелковистые косы.
Я невольно залюбовалась ей.
- Какие у тебя великолепные волосы, Ниночка! - не утерпела я.
- У нас на Кавказе почти у всех такие, и у мамы были такие, и у
покойной тети тоже, - с какой-то гордостью и тихой скорбью проговорила
княжна. - А это кто? - быстро прибавила она, вынимая из моего чемоданчика
портрет моего отца.
- Это мой папа, он умер, - грустно отвечала я.
- Ах да, я слышала, что твой папа был убит на войне с турками. Maman
уже месяц тому назад рассказывала нам, что у нас будет подруга - дочь
героя. Ах, как это хорошо! Мой папа тоже военный... и тоже очень, очень
храбрый; он - в Дагестане... а мама умерла давно... Она была такая ласковая
и печальная... Знаешь, Галочка, моя мама была простая джигитка; папа взял
ее прямо
...Закладка в соц.сетях
