Жанр: Электронное издание
Александра Яковлевна Бруштейн. В рассветный час
...сивый, высокий, изящный, а ксендз Олехнович (он
преподает закон божий девочкам-католичкам) - старенький, облезлый, в
нечищеной сутане. И голова продолговатая, бугристая, как перезрелый огурец.
А нос у него сизый и вообще лицо бабье, похоже на Юзефино... Нет, кончено,
решено: я буду обожать ксендза Олехновича! Поляков обижают - вот я буду
ксендза обожать, тем более что за обожаемыми преподавателями не надо ходить
по коридорам, не надо ничего им говорить. Просто скажешь кому-нибудь иногда:
"Ксендз Олехнович - такой дуся!" - и все. Правда, сказать это про ксендза
Олехновича очень трудно - все равно что сказать про старую метлу, что она
красавица. Ну, как-нибудь...
Увы! Мое "обожание" ксендза Олехновича кончается в тот же день. Да еще
при таких трагических обстоятельствах, что я этого вовек не забуду...
Третий урок - тот, после которого начинается большая перемена, - урок
закона божия... Эти уроки всегда совместные для обоих отделений нашего
класса - и для первого и для второго. Все православные девочки из обоих
отделений собираются в первом отделении, и там со всеми ими одновременно
занимается православный священник отец Соболевский. А все католички - из
обоих отделений - собираются у нас, во втором отделении, и со всеми ими
вместе занимается ксендз Олехнович. В нашем классе есть еще несколько так
называемых "инославных" девочек: одна немка-лютеранка, две
татарки-магометанки и две еврейки - Маня Фепгель и я. Всех нас сажают в
нашем втором отделении на последнюю скамейку, и мы присутствуем на уроке
ксендза Олехновича. Нам велят сидеть очень тихо; мы можем читать, писать,
повторять уроки, но, боже сохрани, нельзя шалить!
Мы не знаем, конечно, что в этом навязанном ксендзу присутствии
девочек, посторонних его религии и его национальности, есть, несомненно,
что-то оскорбительное для него.
Ведь вот на урок православного закона божия нас не сажают! Не хотят
обижать священника отца Соболевского. А за что же обижать старенького
ксендза?
Ксендзу, наверно, обидно в его уроке все - от начала до конца.
Во-первых, он должен преподавать не на родном языке, а по-русски. Говорит он
по-русски плохо - может бить, он делает это даже нарочно. "А, вы заставляете
меня учить польских детей на чужом языке? Так вот же вам: ДАвид схОвау
камень и пОшел битися з тым ГолиАтэм", - это значит: Давид спрятал камень и
вышел на бой с Голиафом.
Наверно, обижает ксендза и то, что на его уроке сидит пять "инославных"
девочек. Неужели нельзя было оставить его с одними девочками-католичками, а
нас посадить на этот час куда-нибудь в другом месте? И ксендз Олехнович -
"мой дуся ксендз"! - явно оскорблен этим. Он старается не смотреть в нашу
сторону, но его сизый нос становится каким-то негодующе-фиолетовым.
Нас, пятерых "инославных", это тоже очень смущает и стесняет. Мы
стараемся сидеть тихо, как мыши, мы не шепчемся, не переговариваемся -
мученье, а не урок! За короткий срок я, кажется, выучила лица моих
"инославных" подруг наизусть, до последней черточки. Вот красотка татарка
Сонечка Тальковская - самая хорошенькая девочка из всего нашего класса (это
Лида Карцева говорит, а Лида понимает, кто хорошенький, а кто нет!); у
Сонечки смугло-палевое личико, прелестный носик и такие лукавые, чуть косо
разрезанные глазки, как угольки! Другая татарка (в институте надо говорить
"магометанка"), Зина Кричинская, по виду ничем не напоминает о своем
татарском происхождении. Она блондинка со светлыми волосами, с таким
нежно-розовым лицом, как прозрачное брюшко новорожденного щеночка. О ее
восточном происхождении говорит только разрез ее глаз, слегка, очень
отдаленно, монгольский. Зину Кричинскую я люблю с первого дня - это
удивительно милая, тихая девочка, очень добрая и хорошая.
И Соню Тальковскую, и Зину Кричинскую, и Луизу Кнабэ я уже знаю
наизусть - рассматривать их мне уже неинтересно. О Мане Фейгель я и не
говорю. Что же мне делать, чем заняться, чтоб не шуметь, чтоб не обиделся
"мой дуся ксендз"? У меня есть с собой книга - "Давид Копперфильд". Я берусь
за чтение и понемногу забываю обо всем на свете.
Я начала читать эту книгу два дня тому назад, и она захватила меня с
первых страниц. Счастливая жизнь - маленький Дэви, его милая мама и смешная,
добрая няня Пеготти... Потом мама - ну, зачем, зачем она это сделала? -
выходит замуж за мистера Мордстона... Все несчастны - и мама, и Пеготти, и
маленький Дэви, которого мучают мистер Мордстон и его отвратительная сестра
Клара, гадина этакая, я бы ее посадила в собачью будку на цепь! Я бы этих
проклятых Мордстонов, я бы их... Я резко поворачиваюсь на своей скамейке -
мой ранец отлетает на несколько шагов, и с какими шумом, с каким грохотом,
ужас! "Мой дуся ксендз" смотрит в мою сторону недовольными глазами. Конечно,
он думает, что это я нарочно, что я шалю на его уроке.. От угрызений
совести, от огорчения я просто каменею на своей скамейке. Ранец лежит на
полу далеко от меня: встать, чтобы поднять его, - значит опять произвести
шум, опять навлечь на себя сердитый взгляд "дуси ксендза", - нет, я на это
не решаюсь. Пусть ранец лежит там, где упал, до конца урока...
Сижу неподвижно. Катастрофа с падением моего ранца, кажется,
забывается. Я даже снова берусь за "Давида Копперфильда".
И вдруг в классе начинается невероятное оживление. Все вертятся на
своих местах, переглядываются, подавляют улыбки, перешептываются... И все
смотрят в одно и то же место. Я тоже смотрю туда - и меня охватывает ужас!
При падении моего злополучного ранца проклятая бутылка с молоком
выскользнула из него и упала несколько дальше, так что ее не сразу увидишь
из-за угла парты. Я чуть-чуть привстаю и вижу, что пробка из бутылки
выскочила (наверно, Юзефа "напихала" недостаточно бумаги вокруг маленькой
пробки) и из горлышка бутылки тонкой струйкой льется по полу молоко. Оно
течет по среднему проходу между партами - прямо под стул ксендза. И ксендз
замечает это...
Что он мне говорит, ох, что он мне говорит! "Стыдно! Неприличные
шалости! Неуважение!" Ну, все слова, какие можно придумать к этому случаю. Я
слушаю все это, стоя в своей парте. Ксендз не кричит на меня, не ругает
меня, он даже не повышает голоса; он стоит, седой и несчастный, реденькие
волоски на его голове - как на корешке редьки. Ксендз отступил от своего
стула, под который медленно, неумолимо течет тонкая струйка молока... От
всего этого мне еще тяжелее. Поднимаю глаза,- ох! Ксендз смотрит на меня без
всякой ненависти, даже как-то грустно, - наверно, он думает: "Вот как нам,
полякам, плохо! Всякий ребенок издевается над нами!"
- Простите, пожалуйста... Я нечаянно уронила ранец... а там была
бутылка...
Ксендз смотрит на меня испытующе. Он старый человек, он знает людей, и
он верит мне. Лицо его смягчается.
- Hу-ну... - говорит он. - Все бывает. Все бывает на белом свете.
В класс каждою минуту может нагрянуть Дрыгалка. И тогда - ох, тогда мне
несдобровать!..
Оборачиваюсь к Мане Фейгель... Маня умная, толковая, я всегда во всех
бедах бегу к ней. Но Мани нет в классе! Куда она могла деться, она же прежде
была на уроке, она сидела позади меня, - как же она смогла пропасть? Не
сквозь землю же она провалилась! Ну, все равно все погибло, сейчас прибежит
Дрыгалка, и начнется такое!..
Но в класс быстро входит не Дрыгалка, а Маня! В стремительном развороте
моих несчастий - падение ранца, раскупорившаяся бутылка, белый ручеек,
текущий как раз под стул ксендза, гнев ксендза - я и не заметила, как Маня
бесшумно выскользнула из класса (потом все говорили, что и они не видели
этого). И вот Маня возвращается. В руках у нее - тряпка (Маня бегала за ней
к дежурной горничной - полосатке). Быстро, ловко, умело Маня вытирает пол;
тряпка вбирает в себя мои "молочные реки", и уже ничего не видно. Пол только
немного влажный - там, где текло молоко. Маня прячет тряпку за шкаф, садится
на свое место позади меня.
Подоспевшая к концу урока Дрыгалка застает класс в безукоризненном
виде: полный порядок, все сидят чинно и тихо, ксендз говорит о том, что
нужно выучить к следующему уроку. И - удивительная вещь: ксендз на меня
Дрыгалке не жалуется!
С этого часа я ксендза больше не обожаю. И вообще никого не обожаю.
Довольно с меня!
И молока мне больше на завтрак не дают.
Глава девятая. "ДЕТСКИЙ РАЙ"
В воскресенье мне предстоит большое удовольствие. Это придумал дядя
Мирон - брат папы и третий по счету сын бабушки и дедушки. Он только в этом
году окончил университет (он - юрист) и поселился в нашем городе. Я очень
люблю этого моею дядю. Все удивляются, - и в самом деле, это немного
удивительно, так как у дяди Мирона самый несносный характер, какой только
можно придумать! Он всегда брюзжит на всех и на все, ворчит по всякому
поводу и даже без всякого повода, ко всему придирается. За этот несносный
характер бабушка прозвала дядю Мирона еще в его детстве "старой девой"! А я
вот очень люблю дядю Мирона! Не то чтобы на меня не брызгало ни капли
Мироновой ворчливости,- нет, мне иногда здорово от него попадает! Если он
берет меня с собой куда-нибудь - на гулянье в городском саду, в кондитерскую
или в магазин, где он покупает мне подарки, - дядя Мирон ни на минуту не
перестает деть мне замечания:
"Закрой рот- муха влетит!"
"Как ты ходишь! Ну как она ходит!"
"Не горбись, как будто тебе сто лет!"
"Не говори так громко!"
"Не смейся!"
И так далее, и тому подобное.
Однако на меня все это дяди Миронова словоизвержение не производит
никакого впечатления. И по самой простой причине: я не обращаю на все это ни
малейшего внимания. Ворчит - ну и пусть себе ворчит! Придирается - ну и на
здоровье! Я знаю, крепко знаю и всегда чувствую, что дядя Мирон меня
нежнейшим образом любит, что ему со мной приятно, даже иногда весело. А что
"не смейся так громко, все лошади на улице заржут в ответ!" - так ведь это
только очень смешно, разве можно на это обижаться?
Вот Сенечку, моего маленького братца, дядя Мирон (он сам это говорит!)
"еще не любит". Мирон не был в нашем городе больше года (последний курс
юридического факультета и государственные экзамены!), приехал не так давно.
Меня дядя Мирон знал раньше, за это время я стала старше, - надо думать,
умнее, занятнее, - а Сенечка еще только-только родился. Когда дяде Мирону с
торжеством показали Сенечку, Мирон посмотрел на него, пожал плечами и
сказал: "Кусочек мяса!" Мама тогда очень обиделась и в сердцах даже сказала
Мирону, что он как был "старой девой", так и остался. Но я понимаю: когда
Сенечка начнет говорить, ходить, он Мирону понравится. А сейчас Сенечка хотя
и человечек, но все-таки еще, конечно, довольно бессмысленный человечек,
если уж говорить совсем начистоту.
Так вот, сегодня, в ясный, погожий праздничный день, дядя Мирон поведет
меня в магазин "Детский рай". Это большой магазин, торгующий игрушками и
открывший недавно отделение детских книг. Игрушки "Детского рая" меня,
конечно, не очень интересуют, я ведь уже не маленькая. Но книги я люблю, а в
"Детском раю", говорят, очень большой выбор замечательных книжек. Ну,
словом, я - не против. Я знаю, что дядя Мирон будет все время ворчать, как
муха жужжит и бьется в окно: "Не верти головой!"
"Здрасте, - она шлепнула ногой по луже! Ботинки мне забрызгала!"
"Не задавай глупых вопросов!"
Но меня это не обижает.
До двенадцати часов дня, когда Мирон обещал зайти за нами, еще очень
много времени. Но, конечно, я уже с десяти часов утра выбегаю в переднюю при
всяком звонке: а вдруг дядя Мирон придет раньше, чем предполагал?
Приходит, однако, не Мирон, а другой человек. Очень интересный, и я
встречаю его радостно:
- Господин Амдурский! Здравствуйте!
- Здравствуйте, Шашенька!
Амдурский - маленький-маленький старичок с личиком, похожим на печеную
репку, и с удивительно живыми, подвижными птичьими глазами, как черные
бисеринки. Это личико-репка обросло густой черной бородой - ну, совсем как у
карлика или тролля из какой-нибудь сказки! Надеть бы на его маленькую
головку сказочный острый колпачок - и готово! Но у Амдурского на голове не
колпачок, а самая диковинная шляпа - она всегда вызывает во мне живейшее
любопытство. Очень хочется заглянуть, не спрятаны ли за полями этой шляпы,
например, ласточкины яйца или даже вылупившиеся уже птенчики, развевающие
голодные рты. Но заглянуть в шляпу невозможно: Амдурский бережет ее, как
фамильную драгоценность, - не выпускает из рук, когда стоит, и бережно
укладывает у себя на коленях, когда сидит.
Амдурский - сборщик членских взносов в благотворительные общества.
Сегодня эти слова, может быть, уже совсем непонятны. В Советской стране нет
частной благотворительности. Государство воспитывает сирот в детских домах,
призревает стариков, учит детей и юношество в школах и университетах, лечит
больных... А как это было во время моего детства, пусть об этом расскажет
сам Амдурский - так, как он рассказал это когда-то мне:
- Понимаете, Шашенька, есть которые богатые (Амдурский произносит
"бугатые") и которые бедные... Так об тех, которые богатые, пусть у нас с
вами голова не болит, - им и без нас хорошо! А вот бедные... Умер бедняк,
остались сиротки - куда им деваться? По улицам ходить, босыми ногами по
снегу, копейки выпрашивать? Надо бы приют для них, - так государства этого
не хочет, у нее, у государствы, за сирот сердце не болит. Государства - она
только о богатых думает: как бы этим бедненьким богатым получше жилось! Еще:
живет бедный человек, работает, как последняя скотина, а когда он заболеет,
никому до него и дела нет! Хочет - пусть выздоравливает, а не хочет, так
нехай помирает... А прожил бедный человек до старости, всю силу из него
работа выпила-высосала, куда ему деваться? Дети бедняков не учатся -
государства для них школ не открыла и не откроет, ей на бедных детей
наплевать..
Амдурский бережно снимает с колен свою удивительную шляпу и
перекладывает ее на стоящий рядом стул:
- Ну, что с ней делать, с этой государствой? Надо на нее тоже
наплевать, ничего от нее не ждать, а самим сложиться, кто сколько может, и
открыть свои больницы, приюты, богадельни, школы...
Я хлопаю в ладоши:
- Очень хорошо!
- Да, хорошо, но трудно как! - Амдурский горестно качает головой.-
Каждый человек платит, сколько может, в благотворительные общества: один
платит аж двенадцать рублей в год, другой платит по десять копеек в месяц. И
с этих денег мы имеем два госпиталя, - ваш папаша, дай бог ему здоровья,
работает в обоих и денег за это не берет. Имеем богадельню, - ваш дедушка
там попечитель, тоже задарма много работает! Имеем "дешевую столовую", - за
несколько копеек дают там бедняку тарелку супу с хлебом, кашу. Имеем приюты,
имеем школы, только, ох, мало школ!.. Все - на эти деньги, что люди платят в
благотворительные общества! Но нужно же, чтоб кто-нибудь обходил
жертвователей и собирал с них взносы, - нет? Ну, так вот: я - такой сборщик!
Я, Амдурский! И сколько нас таких - это же просто не сосчитать: ведь у
русских - свои благотворительные общества, у поляков - свои, у немцев -
свои...
Я, Шашенька, - продолжает Амдурский, - не стремляюсь к богатству, пусть
оно пропадет! Но я стремляюсь делать хорошее дело. Я получаю за свою работу
несколько рублей в месяц - и живу на это с женой, с детьми. Мой средний сын
Рувим скоро уже будет наборщиком - он учится в типографии. Живем себе, и
хлеба хватает... почти хватает... - поправляется он. - Если посмотреть на
меня вот так, не подумавши, конечно, у меня просто райская жизня! Целый день
я на воздухе - гуляю из дома в дом. Люди меня - не буду грешить! - уважают
ужасно. Я прихожу в дома, и везде говорят: "А, это Амдурский!" Правда, в
иных домах это говорят зеленым голосом: "А, это Амдурский. Подумайте, он еще
не околел, старая кляча!"
Амдурский умолкает. Я понимаю, что он уже исчерпал передо мной перечень
всех радостей, какими дарит его "райская жизня": целый день на воздухе, люди
уважают. Хотя, правда, иные выражают это уважение "зеленым голосом"...
- А что у вас в жизни плохо, господин Амдурский?
- Что у меня в жизни плохо? - переспрашивает он. - Например, ноги...
Прежде они не уставали, теперь устают. А ходить... ой, сколько Амдурскому
надо ходить! Банкир Шамбедал, например, - ловите его с его взносом на
благотворительность! - То его нет дома, то у него дома голова болит, то он,
извините, ванну принимает... Он, правда, дает на приют ба-а-альшие деньги -
шесть рублей в год! - Амдурский даже присвистывает от уважения к этой
сумме.- Но вот сколько раз я его просил: "Господин Шамбедал! Имейте жалость
к человеку: уплатите сразу хоть за три месяца - один рубль пятьдесят копеек,
- чтоб мне не бегать за вашим полтинником каждый месяц!.."
- А он не согласился?
- У-у-у! Он такой шум поднял, - я думал, он пупок сорвет от крика! "Вы
мне надоели! Вы не понимаете, что такое деньги!" Я ему говорю: "Господин
Шамбедал! Не тот понимает, что такое деньги, у кого их много, а вот именно
тот, у кого их вовсе нету... И, господин Шамбедал, я же не на себя прошу!
Это же на приют! Это для сироток!" Так знаете, что он мне ответил, этот
грубиян? Он мне ответил: "Подумаешь? Что от моего полтинника у ваших сирот
вырастут новые папы и мамы?" Вот что он мне сказал, умник этот!.. А вы
спрашиваете, что у меня плохо! И, знаете, у русских есть, например, купец
Платонов - богатый ужасно! Так когда к нему приходит русский сборщик - на
русскую благотворительность, - так этот сборщик сидит по часу в передней и
ждет, пока господин купец Платонов кончит молиться и бить поклоны перед
иконами!
Разговор наш прерывает мама. Она приносит Амдурскому свой взнос на
приют и еще какой-то пакет, завернутый в газету, и торжественно вручает ему.
- А что это такое? - робко спрашивает Амдурский.
- Разверните! - говорит мама.
Амдурский развертывает пакет так, словно он боится, что там живая змея.
А там оказывается шляпа, старая папина шляпа.
- Это вам, Амдурский. Вместо вашего вороньего гнезда. Ходите франтом!
Амдурский приходит в невероятное волнение. Он то хватается за шляпу -
"ай-яй-яй, что за шляпа!" - то жмет мамину руку, то мою, то снова любуется
шляпой.
- Да вы наденьте, примерьте! - смеется мама.
Наконец Амдурский надевает шляпу... И тут же в буквальном смысле слова
исчезает из наших глаз! У папы голова очень большая, - и печеная репка
Амдурского уходит в нее по самые плечи. Настоящая шапка-невидимка, как в
сказках.
- Чудная шляпа...- бормочет Амдурский. - Просто хоть банкиру Шамбедалу
в ней ходить. Только, понимаете, семейная... Всей семьей в нее влезать!..
Стойте, стойте, я, кажется, что-то придумал! У вас найдется какая-нито
тряпка, чтоб не жалко было? Найдется?
Через несколько минут Амдурский обертывает голову в несколько слоев
тряпкой, его крохотная голова становится гораздо больше, круглее.
- Как тыква! - радуется Амдурский. - Просто, я вам скажу, как тыква!
После этой операции папина шляпа становится уже почти впору. Поглядев
на себя в зеркало, Амдурский расцветает, как круглый желтый подсолнечник. Он
что-то бессвязно бормочет - он не находит слов благодарности.
- Гамбурский! (Так Юзефа зовет Амдурского.) Ходи ко мне до кухни, - чаю
дам!
Я не иду за Амдурским на кухню, чтоб не стеснять его во время еды. Да я
знаю наизусть, как это произойдет. Юзефа даст Амдурскому чаю и сахару и
несколько ломтей хлеба, намазанных маслом. Амдурский выпьет чай, а сахар и
бутерброды аккуратно завернет в бумагу.
- Внукам моим, - объяснит он, словно извиняясь. - Сахар, масло, - они
это видят не часто...
В-это время приходит дядя Мирон и сразу начинает ворчать:
- Ну конечно, никто не готов, никто не одет... Жди вас тут до вечера!
И вот мы - мама, Мирон и я - идем в "Детский рай". Вот где дети
цепенеют от восторга! Куклы таращат глаза и улыбаются, игрушечные лошадки
покачиваются на закругленных полозках, скакалки висят связками, как бублики
или сушки, - но меня все это уже не волнует. Зато в книжном отделе просто
разбегаются глаза! И эту взяла бы, и ту... нет, третья лучше, а тут
продавщица подает толстую книгу, на переплете которой напечатано: "Чарльз
Диккенс. "Домби и сын"... Вот она, книга, о которой я давно мечтаю! Дядя
Мирон покупает книгу, и мы уходим. Переплет книги чуть режет под мышкой, но
мне приятно чувствовать, что это сокровище здесь, со мной. Я иду по улице и
мысленно, ликуя, говорю в такт: "Домби! Домби! Домби! "Детский рай"!
"Детский рай"! "Детский рай"! Домби, Домби, Домби, Дом!"
Простившись с Мироном, мы с мамой идем дальше вдвоем. Мама сегодня
должна зайти обследовать одну портновскую мастерскую. Мама работает в
благотворительном обществе, которое отдает детей бедняков в ученье к
ремесленникам: портным, сапожникам, столярам. Общество отдает ремесленнику
мальчика лет двенадцати, общество платит мастеру по нескольку рублей в
месяц: за обучение мальчика и его питание. Постепенно, когда мальчик уже
начинает кое-чему научаться и становится ремесленнику помощником,
ежемесячное пособие, которое платит мастеру благотворительное общество,
уменьшается: ведь мальчик уже помогает ремесленнику зарабатывать. Когда
через 3-4 года ученье кончается, мальчик может уже сам брать работу - на
частного заказчика или на магазины: он уже, как говорится, становится "на
собственные ноги". Мама, как и другие члены этого благотворительного
общества, посещает время от времени несколько своих подопечных, чтобы
посмотреть, учат ли их или только загружают по хозяйству, не бьет ли их
мастер, кормят ли мальчиков досыта, и т. д. Реже, но все-таки бывают среди
этих детей не только мальчики, но и девочки: их отдают в ученье к портнихам,
золотошвейкам, цветочницам, изготовляющим искусственные цветы для дамских
шляп и бальных платьев. Сейчас мы с мамой идем обследовать, как живет и чему
учится мальчик Даня, отданный в ученье к портному Ионелю. Ионель - не очень
выдающийся мужской портной, к нам его зовут главным образом, чтоб он сделал
починку или перелицовку, взял папин костюм в утюжку. Словом, Ионель - то,
что называется "портач", то есть не настоящий мастер своего дела, а, как
говорит папа, "ковырялка". У нас дома Ионель на ножах с Юзефой. Юзефа имеет
свои правила, от которых отступает только в случае прямого приказания самого
папы (с мамой Юзефа в таких случаях считается меньше и не слишком слушается
ее). С Ионелем Юзефа ссорится из-за того, что, с ее точки зрения, он человек
настолько незначительный, что должен бы ходить к нам не с парадного хода, а
с черного. Ионель же боится ходить по черному ходу, как он говорит, "через
того коричневого песа" (то есть из-за очень злой собаки наших соседей).
Ионель объясняет Юзефе:
- Этот пес, чтоб ему околеть, он какой-то сумасшедший! Он хватает меня
за ноги, как будто я жареная курица! Укусит - черт с ним, пусть подавится
моим мясом! - но ведь он может порвать мои штаны...
В общем, после вмешательства папы все пришло в порядок, и Ионель ходит
не "через злого песа", а по парадной лестнице.
Мы идем с мамой из улочки в улочку; улочки узенькие, как ниточки, -
непонятно, как могут проехать по ним телега или извозчичьи дрожки. Домишки
убогие, как размокшие в лужах коробочки из-под лекарств.
- Мама! Почему ты отдала этого Даню в ученье к Ионелю? Ионель - такой
крикун, такой грубиян... Я его боюсь!
- Он крикун, - соглашается мама, - но он честный человек. И добрый. Он
мальчика не обидит. Меня гораздо больше интересует вопрос, чему Ионель его
обучит... Он ведь неважный портной.
- Так почему ты не отдала мальчика в ученье к хорошему портному?
- Хорошему портному неинтересны те несколько рублей, которые общество
платит за мальчика ежемесячно. Он старается взять умелого помощника, а не
такого, которого еще всему учить надо.
Наконец в самой убогой улочке, в самом плохоньком домишке мы находим
мастерскую Ионеля. Мы сразу попадаем в небольшую комнатушку, битком набитую
людьми. Ионелю принадлежит, как потом выясняется, только половина этой
комнаты - тут он и живет и работает вместе с женой, детьми (один из них
лежит в люльке) и своим "учеником" Даней. Другую половину комнаты занимает
скорняк; мокрые беличьи шкурки, приколоченные гвоздиками к доске, воняют так
нестерпимо, - что стараешься не дышать носом.
Маминого подопечного, Даню, ученика Ионеля, мы застаем за занятием,
очень далеким от портновской учебы: он качает люльку с младенцем.
- Слушайте, Ионель! - говорит мама с упреком. - Как вы считаете,
благотворительное общество отдало вам мальчика в няньки? Нет, общество
думало, что оно отдает вам мальчика в ученики!
- Госпожа докторша! - спокойно отвечает Ионель. - Что общество думало
или чего оно не думало, - это его дело. А Данька учится у меня так, как я
сам когда-то уч
...Закладка в соц.сетях
