Жанр: Электронное издание
Александра Яковлевна Бруштейн. В рассветный час
...ю, что этого петь нельзя, это запрещенная революционная песня. За
одну "Дубинушку" полиция может, нагрянув, арестовать всех этих замечательных
юношей и девушек... Мне рассказывали Павел Григорьевич и Анна Борисовна: с
такими песнями революционеры выходят на демонстрации против правительства,
шагают от этапа к этапу в далекие, глухие места ссылки.
Смело, друзья, не теряйте
Бодрость в неравном бою!
Родину-мать защищайте,
Честь и свободу свою!
Пусть нас по тюрьмам сажают!
Пусть нас пытают огнем!
Пусть в рудники посылают!
Пусть мы все казни пройдем...
Дверь открывается - на пороге стоит отец Свиридовых, Сергей Иванович.
- Владимир! - говорит он с упреком. - Я ведь просил тебя...
Леля бросается к нему:
- Больше не будем! Сергей Иванович, не сердитесь... Мы немножко попели,
- уж очень душа горит... А больше не будем, золотой, не будем!
Разве можно сердиться, глядя в Лелины "очи синие"? Легкая, чуть
заметная улыбка пробегает по губам Сергея Ивановича. Обычно губы эти крепко
сжаты и лицо сурово, почти угрюмо. Сергей Иванович смотрит на Лелю и
смягчается:
- Я только напоминаю: осторожность! Зачем зря рисковать? Пойте тише,
под сурдинку...
В тот же вечер я случайно слышу в кабинете Сергея Ивановича обрывок его
разговора с папой. Я не подслушиваю, нет! - меня прислали звать Сергея
Ивановича и папу чай пить. Но они так поглощены разговором, что не заметили
моего прихода. Ну, а я, конечно, так заинтересовалась их разговором, что
застыла на месте как вкопанная.
- Тревожусь я о нем, Яков Ефимович! Очень серьезно он в революцию
ушел... Какие-то рабочие к нему ходят, какие-то незнакомые люди... Боюсь,
сломит Володька шею!
- Не сломит! - возражает папа. - Для настоящих людей, - а я Володю
знаю, он на моих глазах вырос, и он именно настоящий человек! - для них это
закалка на всю жизнь!
- Вы и меня знаете, Яков Ефимович... - продолжает Сергей Иванович с
необычной для него откровенностью. - Я - человек, на всю жизнь раненный.
Когда Маша умерла, жена моя, я еще молодой был. Мог жениться. Нет, не
захотел, чтобы у детей мачеха была! Живу бирюком, нигде не бываю, даже к вам
не каждый месяц заглядываю. Дети для меня - все!.. Вам, Яков Ефимович, легко
говорить: Сашурка-то у вас еще ребенок. А вот подрастет она да потянется к
революции, - что вы тогда будете делать?
- А, наверно, то и буду делать, что вы теперь делаете, что все другие
отцы: горевать, тревожиться, ночей не спать... может быть, даже кровавыми
слезами плакать... И все-таки, думаю, будет мне радостно: хорошая, значит,
выросла... Ты здесь зачем? - вдруг грозно обрушивается папа, только теперь
заметив меня. - Вот, Сергей Иванович, невозможный ребенок! Брысь отсюда!
Я ухожу, очень обиженная. Удивительные люди - взрослые! Никакого
понимания! Даже памяти - и той ни на копейку! То папа сам говорит мне: "Ты
уже не маленькая!" То я, оказывается, ребенок, да еще и "невозможный"! А
что, собственно, случилось, из-за чего столько шуму? Я пришла за ним, хотела
сказать: "Чай пить!" Слышу, у них такой разговор... Ну как было утерпеть,
чтобы не послушать хоть немножко? Оказывается, я им помешала!
В этих мыслях я прохожу мимо комнаты Володи. Дверь приоткрыта, - ну
разве можно не шмыгнуть туда? Как и говорил только что Сергей Иванович, в
комнате, кроме самого Володи, все - незнакомые люди.
Увидев меня, они, как по команде, замолкают. Смотрят на меня. Чувствую,
что ввалилась непрошеная, некстати, и страшно смущаюсь. И тут я мешаю!
- Эт-т-то кто еще такая? - с наигранной свирепостью рычит на меня
Володя.
Мне сразу становится легче. Володю я люблю почти так же, как Валентину.
Он - добрый, хороший. А главное, что я ценю в Володе - то, что ценят у
взрослых все дети: ему со мной интересно! Он всегда расспрашивает, что я
читаю, какие у меня подруги, что делается у нас в институте...
- Предъявите паспорт! - сурово-официально предлагает Володя. - Что
такое? У вас нет паспорта? Вы несовершеннолетняя? Кто же вас знает? Кто
может за вас поручиться?
- Я! - раздается веселый голос из темного угла за шкафом. - Я за нее
ручаюсь!
Это говорит Вацек! Веселый, никогда не унывающий рыжий Вацек! Мне
становится легко: он напоминает мне Павла Григорьевича, Анну Борисовну,
Юльку...
- Ты ручаешься за нее, Стась? - спрашивает Володя, и непонятно, почему
он называет Вацека "Стасем". - Разве ты ее знаешь?
- Мы с ней старые друзья! - заявляет Вацек. - Пусти се, Борис!
Еще того не легче! Мало того, что Вацек вдруг оказался "Стасем", так
еще и Володя почему-то "Борис"!
- В таком случае, я за нее тоже ручаюсь. Два поручителя - эго солидно.
Садись, Сашурка! - И Володя пододвигается на диване, чтобы дать мне сесть
рядом с ним.
Я, конечно, пристраиваюсь около Володи - становлюсь маленькой,
незаметной. Все забывают обо мне и продолжают прерванный разговор.
- Последний вопрос,- говорит Володя, - о студенческом бале.
Оказывается, на следующей неделе после пасхи в городе будет устроен
благотворительный бал в пользу нуждающихся студентов. Полиция согласна дать
разрешение на устройство такого благотворительного бала под ответственность
трех человек, известных и уважаемых в городе. По просьбе студентов три
уважаемых человека согласились взять на себя ответственность "за порядок и
законность" на студенческом балу. Эти трое уважаемых: инженер Сергей
Иванович Свиридов, доктор Иван Константинович Рогов и доктор Яков Ефимович
Яновский.
Меня этот бал не очень интересует, хотя папа там и уважаемый: на балы
меня не берут. Впрочем, Володины гости тоже мало интересуются самим балом.
Им интересно, как говорит один из них, "чего можно от этого ждать?".
Невольно я вдруг вспоминаю: когда в прошлом году умер царь и все
волновались, позовет новый царь себе на помощь людей из народа или не
позовет, Вацек тогда сказал мне: "Рабочий человек ждет добра не от этого!" А
вот сейчас рабочие люди - их тут, вместе с Вацеком, трое - спрашивают, чего
можно ждать от благотворительного студенческого бала.
Володя отвечает на этот вопрос:
- Трудно, конечно, предугадать, какой будет выручен сбор. Но, вероятно,
получится приличная сумма. И это может оказаться очень кстати...
Для чего, для кого "кстати"?
Дальше говорят о совершенно не интересных для меня делах. Я перестаю
вслушиваться и от нечего делать разглядываю Володю, словно в первый раз его
вижу. Что есть в нем такого, что отличает его от окружающих? Володя - как
молодое дерево, которое изо всех сил тянется вверх, к солнцу, к буйным
ветрам, к светлым дождям. Задумчивые глаза Володи смотрят поверх окружающих
не только оттого, что он очень высок ростом: нет, он словно всегда
вглядывается во что-то очень хорошее, радостное, чего не видят другие люди.
Приходит Леля, зовет всех чай пить.
Гости отказываются - они собираются уходить.
- Стась! - напоминает Вацеку Володя. - Знаешь порядок? Не все сразу и с
разного хода.
Когда уходит последний гость, я, конечно, начинаю задавать вопросы:
- Володя, почему ты зовешь Вацека Стасем, а он тебя - Борисом?
Володя беспомощно переглядывается с Лелей.
- Ну, как тебе объяснить? - разводит он руками. - Не поймешь ты...
- От тебя, Володя, - говорю я с обидой, - от тебя... такое!.. Ну, скажи
еще, что я - невозможный ребенок! И что я задаю дурацкие вопросы! И чтобы я
вообще убиралась вон!
- Рассвирепела муха, как тигр! - смеется Володя. - Ну, вот вообрази:
полиция вдруг станет искать меня или Вацека...
- Как после первого мая? - догадываюсь я.
- Вот именно! Полиция ищет Вацлава и Владимира, а их нет! Есть Борис и
Станислав!
- Это чтобы сбить их с толку, да? - соображаю я.
Но Володя не отвечает мне... И вообще я вдруг замечаю, что никто не
помнит о моем присутствии, как если бы меня совсем не было в комнате. Леля
подошла к Володе, села на ручку его кресла. Володя поднял к ней голову и
приложил ее руку к своей щеке.
Я понимаю: я мешаю Володе и Леле.
Но тут я не обижаюсь. Тихонько, на цыпочках, я выскальзываю вон из
комнаты.
А они, наверно, даже не заметили этого!
Между тем в квартире бабушки и дедушки - тоже предпраздничное волнение
и суета. Бабушка и Бася-Дубина с ног сбились в ожидании гостей: к вечерней
пасхальной трапезе должны съехаться и сойтись все семь сыновей! Кроме уже
приехавших Тимы и Абраши, ждут еще дядю Ганю, врача-окулиста из Петербурга,
и дядю Лазаря, студента-медика из Харькова. Да еще здешние сыновья - папа,
Николай, Мирон. Итого - семеро!
Бабушка священнодействует на кухне - они с Басей трудятся над громадной
пасхальной индейкой, готовят пасхальные сладости: тонко наструганную редьку
в меду, медовые "тестички", маковники. И, как всегда, бабушка без умолку
тараторит:
- Такие дети, как у меня, Басенька, так это искать и искать - и все
равно не найдешь! Так уж лучше и не ищи! Конечно, вырастить семерых сыновей
- это не легкое дело... И не спорь, пожалуйста, Бася, это же каждый ребенок
понимает. Наш домовладелец - богатый уж-ж-жасно! - так он всегда говорил
нам, мне и старику: "Ну куда вам столько детей? Вы же бедные люди, куда вы
денетесь с таким оркестром? На свадьбах будете с ними играть, что ли? Чтоб
они потом обходили всех гостей с тарелкой и собирали пятаки? Или, может, они
будут ходить в праздник по домам, ряженые, представлять представления?"
Бабушка тихонько смеется этим своим воспоминаниям. Ее руки ловко и
умело колдуют над пасхальной рыбой.
- А вот и не оркестр! И не пятаки! И не ряженые! Конечно, намучились мы
немало - в особенности каждый раз, как кого-нибудь из них сажали, не дай
бог, в тюрьму. Не нравится мне эта мода, Бася, чтоб детей в тюрьму сажать!
Вот не нравится - и не нравится! Но что поделаешь? Как у других, так и у
нас!.. Бася, пустая голова, что ты делаешь с индюком? Что ты делаешь с
индюком, я тебя спрашиваю? Это же не индюк- картина! -С ним надо вежливо, а
не хап-лап!
Я сижу на низенькой табуреточке, наслаждаюсь бабушкиными сладостями и
слушаю ее рассказы.
- А все-таки, - продолжает бабушка, - я вам скажу, дорогие мои: детей
надо иметь много! Тогда они вырастут хорошие. Когда они знают, что куртку
Якова должны еще носить после него Николай, а потом Мирон, а пальто и гамаши
Гани должны еще служить Лазарю и мальчишкам, Тимке и Абрашке, - так они
растут скромные, без фанаберии, без баловства. Мои дети - не гордые: они
учились, и работали, и уроки давали, чтоб нам со стариком было легче тащить
воз. И чуть только который-нибудь из них становится на ноги и начинает
зарабатывать, - сейчас он помогает младшим! А теперь, когда четверо из них
уже вышли в люди, так, дай бог им здоровья, они и нам, старикам, посылают на
жизнь! Вот какие это дети!
Бабушкины рассказы неистощимы. Вперемежку с испуганными вскриками,
когда какое-нибудь из блюд не удается, краткой командой, отдаваемой Басе по
поводу корицы или изюма, шафрана или ванили, течет, как ручей, радостная
песня матери, до краев наполненной своим материнским счастьем.
- У нашего домовладельца - один сын! Один! - говорит бабушка с
презрением. - Так что вы думаете? Другая барышня так не гримасничает, как
этот молодой человек! Холодной водой он не моется! От свежей земляники у
него делается крапивница, - слыхали вы такое? А богачка, счастливая мамаша
этого балбеса, спрашивает меня: "У вас есть брильянты чи не?" - "А как же! -
отвечаю я ей. - Вот на пасху вы увидите все мои брильянты - семь штук, один
в один!"
Бабушка смеется, довольная своей остротой.
Накануне пасхи внезапно получается открытка от Лазаря из Харькова: он
не приедет. Он здоров, - пусть мамаша не беспокоится, - но приехать он не
может: надо заниматься.
Бабушка мужественно подавляет вздох.
- Ну-ну... Не надо грешить. Что ж? Будет на этот раз не семь
брильянтов, а только шесть... Тоже не плохо! Конечно, досадно, но что
поделаешь?
Бабушка украдкой смахивает слезу и рассказывает Басе, какой
замечательный этот Лазарь, который не может приехать.
- Я тебе говорю, Бася, - Лазарь самый красивый из всех! И какой золотой
мальчик! Праздник, другие гуляют, а он - нет, он учится!
Но Тима и Абраша почему-то понимающе перемигиваются.
- Он будет заниматься! - недоверчиво говорит Тима. - Не смешите меня,
пожалуйста. Какой работяга...
- Тут что-нибудь да не так... - качает головой Абраша. - Такой
затейник, такой выдумщик, как Лазарь, - он непременно выкинет какой-нибудь
сюрприз!
Вообще Тима и Абраша всегда единомышленны и дружны. Только иногда они
почему-то отчаянно ссорятся. Тогда, в гневе, они говорят друг о друге не
иначе, как в третьем лице, и обращаются со своими обвинениями к кому-нибудь
постороннему.
- Видите этого человека? - кричит Абраша, тыча разгневанно пальцем в
сторону Тимы. - Я умру, но ему руки не подам! Никогда в жизни!
- Будь я проклят, если я когда-нибудь заговорю с этим человеком! -
вторит ему Тима.
А через полчаса эти "человеки" обычно уже не помнят, как страшно они
поругались.
В самый пасхальный вечер - в сумерки, еще "до первой звезды" (началом
праздника считается появление на небе первой звезды) - мы все уже собрались
у бабушки и дедушки и ждем, когда нас позовут к столу. И тут в передней
раздается сильный, продолжительный звонок.
- Лазарь! Это Лазарь приехал! - кричит Абраша.
- Я же говорил, что Лазарь готовит сюрприз! - радуется Тима.
В самом деле это приехал Лазарь!
Все бросаются к нему, все рады, а бабушка, обняв его за шею и осыпая
поцелуями, не может удержаться от материнской критики:
- Ох, Лазарь, Лазарь! Ну почему ты всегда делаешь все не так, как люди?
- А почему я должен все делать так, как люди? Пусть люди делают все
так, как я! В общем, пожалуйста, прекратите торжественные речи: у меня
хватило денег только на билет от Харькова сюда. Срочно ищу капиталиста,
который заплатит двугривенный моему извозчику!
И вот мы все уже разместились за столом. Во главе стола бабушка и
дедушка. Между ними - я, как единственная внучка (Сенечка пока не в счет).
Папа с мамой, Николай, Мирон, Ганя, Лазарь. На крайнем конце стола -
младшие, Тима и Абраша. С ними же сидит Пиня. Поездка на праздник в Кейданы
к родителям стоила бы слишком дорого, - этого. Пиня не может себе позволить.
Поэтому, хотя сегодня и не его день (он обедает у бабушки и дедушки по
воскресеньям), бабушка позвала Пиню на пасхальной ужин. Тима и Абраша слегка
- в меру своих скромных возможностей - "прифрантили" Пиню: Абраша отдал ему
свой галстук "в крапочку", а Тима дал ему (не насовсем, только на
сегодняшний вечер!) свою рабочую куртку с заплатками на локтях. Пиня
выглядит именинником и наслаждается ощущением, что он в праздничный вечер "в
семье".
- Хорошо вам... - меланхолически вздыхает Абраша, обращаясь к братьям.
- Всякое блюдо начинают со старших! А мы с Тимкой - последние: что останется
от старших, то нам... Например, пупок от индейки или курицы... Тимка, ты
когда-нибудь эго ел? Я - никогда! Это всегда достается кому-нибудь из
старших!
- Да-а... Очень плохо быть младшим! - поддерживает его Тима. - Шестым
или седьмым...
- А ведь мальчишки-то правы! - вступается за них папа. - Сегодня первая
порция каждого блюда дается младшим!
Бабушка не любит новшеств. Пусть все идет так, как заведено спокон веку
отцами и дедами. Тимка с Абрашкой - еще сопляки. Ничего им не сделается от
того, что они подождут своей очереди. "В жизни надо уметь ждать", -
добавляет бабушка философски.
- Сопляки? - возмущенно кричат младшие. - Мы - сопляки?
Но все братья присоединяются к предложению папы: пусть сегодня
последние будут первыми.
- И пупок пусть мамаша разделит между Тимкой и Абрашкой! - предлагает
Лазарь.
Бабушке приходится уступить.
Какое веселое представление разыгрывают старшие! Николай, Мирон, Ганя,
Лазарь, - папу к этому не подпускают: он все кувырнет и опрокинет! -
подносят первые порции праздничной трапезы младшим. С низким поклоном, с
почтительными приговорами:
- Абрам Ефимович, пожалуйста!
- Тимофей Ефимович, просим, осчастливьте!
Младшие - они, в самом деле, еще желторотые птенцы, только недавно
кончили гимназию - конфузятся, но страшно довольны. Дело, конечно, не в
количестве: у бабушки наготовлено всего столько, что на всех хватило бы с
избытком. Дело - в почете: никогда они такого почета и во сне не видали!
Я смотрю на маму, вижу, как она, нагнувшись к сидящему рядом с нею
Николаю, шепчет ему что-то, показывая глазами на Пиню. На секунду
удивившись, Николай понимающе кивает, - и Пиня оказывается включенным в
число младших, которым сегодня первое место и первая порция.
Праздничный ужин длится долго. К концу я даже слегка задремываю,
привалившись к дедушкиному плечу. Мне ведь дали в рюмочке немножко вина,
разбавленного водой. "Я - пьяная! - думаю я с гордостью. - Ужасно пьяная!"
Сквозь дрему я слышу взрывы дружного смеха, веселые рассказы: каждый из
"брильянтов" рассказывает о себе. Братья добродушно посмеиваются друг над
другом. Особенно достается младшим, Тимке и Абрашке, за обжорливость.
- Караул! - кричит Мирон, который сегодня ради праздника настроен почти
добродушно. - Держите детей! Пусть они наконец отвалятся от еды - ведь
лопнут! Ей-богу, лопнут!
- Лопнут? - обиженно переспрашивает Абраша. - Хорошо тому, кто уже
кончил университет и работает! Он сразу забывает студенческую голодовку. У
нас в Варшаве...
- А у нас в Дерпте лучше, да? Сытее? - кричит Тима.
- А у нас в Харькове, хлопцы, тоже не так, как у мамаши в пасхальный
вечер! - вступает в это состязание Лазарь.
Но все затихают, слушая, как Ганя рассказывает о своей петербургской
работе. Гане очень посчастливилось: его взял к себе в ассистенты известный
окулист, профессор Донберг. Под руководством Донберга Ганя ведет
исследования и наблюдения над новым методом лечения страшной глазной болезни
- глаукомы. Профессор Донберг доверяет Гане самостоятельно оперировать.
Недавно профессор похвалил его: "У вас отличная рука. Из вас будет толк".
Так и сказал профессор Донберг!
С какими сияющими лицами слушают Ганю дедушка и бабушка, сколько тепла
и внимания на лицах всех братьев! Шутка ли, профессор Донберг, сам профессор
Донберг, сказал нашему Гане, что из него будет толк!
- Брильянт! - шепчет бабушка растроганно. - Все - брильянты... - И,
словно испугавшись, что мама может обидеться, бабушка обнимает и целует ее.
- И жену тебе, Яков, бог дал брильянтовую и дочку...
С тех пор прошло много десятков лет. Из тех, кто сидел за этим
праздничным ужином, не осталось в живых никого, кроме одной меня. Нет
бабушки, дедушки, Николая, Мирона, Лазаря. Умер Ганя, который в самом деле
стал известным профессором. В Отечественную войну фашисты убили моих папу и
маму. Тима и Абраша погибли от голода и холода во время ленинградской
блокады... Но я помню этот пасхальный вечер, словно он происходил вчера! И
свечи в двух высоких старых шандалах-подсвечниках, и отсветы их на скатерти,
старенькой скатерти, старательно подштопанной бабушкиными руками, но
празднично-белоснежной и прикрахмаленной. Счастливые лица бабушки и дедушки.
Спокойные, мужественные лица семи братьев - дружных, понимающих друг друга с
полуслова, сильных своей братской близостью. Они, эти братья, прошли суровую
школу лишений, борьбы и потому смотрели вперед без страха, уверенные в себе.
Когда при мне говорят: "семья", "хорошая, дружная семья", - я вспоминаю
этих родных мне людей за праздничным столом, за которым нашлось место и для
бездомного Пини, тоже завоевывающего себе трудом и лишениями место в
жестокой жизни. И я понимаю: хорошая, дружная семья-это огромная сила!
(Кстати, на следующий день Пини за столом уже нет: старшие дяди мои
дали ему денег на поездку домой, в Кейданы, к его родителям.)
Когда в тот вечер я уже лежу в своей постели, ко мне присаживается
мама.
- Мамочка, ты - грустная? - спрашиваю я. - Почему ты грустная?
Мама отвечает не сразу. И говорит, словно сама с собой, в раздумье:
- Мишу вспоминаю. Брата моего. Твоего дядю... Ведь ему легче было
пробиваться в жизни, чем этим семи братьям! Все имел, все получил даром,
легко, без всякого труда... - И - ничего в жизни не добился! Ничего из него
не вышло...
На третий день праздника, накануне отъезда Гани, которого профессор
Донберг отпустил из клиники только на четыре дня, мы едем всей семьей к
фотографу (тому самому Хоновичу, который живет над квартирой доктора
Пальчика). Наше шествие по улице имеет внушительный вид. Впереди дедушка
ведет под руку бабушку в новом "шляпендроне", как называет дедушка ее шляпку
(шляпендрон подарили сыновья). За ними папа ведет маму. А дальше идут парами
холостые: Николай с Мироном, Ганя с Лазарем, Тима с Абрашей. Для меня пары
нет, - Сенечка-то ведь еще крохотуля! - и меня ведут Тимка с Абрашкой.
На лестнице у фотографа, проходя мимо квартиры доктора Пальчика,
Николай спрашивает:
- Как, мамаша? Зайдем к доктору Пальчику, сломаем у него кушетку?
Лестница гулко повторяет это - все хохочут на шутку Николая. Даже
бабушка не обижается - смеется.
Наша семейная фотография - бабушка и дедушка со своими "брильянтами" -
получилась, говорят, очень похожей. Только я, увидев свое изображение,
немножко удивилась: мне-то ведь казалось, что я гора-а-аздо лучше!
Тем временем приближается день выступления Лели Мухиной в "Коварстве и
любви". Волнуется сама Леля, волнуется Володя, волнуемся все мы. У меня еще
и дополнительное волнение: возьмут меня в театр или не возьмут? Но мои
опасения оказываются напрасными - меня берут, хотя мама и говорит: "Право,
не знаю... Кажется, не следовало бы...", и так далее, и тому подобное.
Когда на сцене появляется Леля - в чепчике Луизы Миллер, с
молитвенником в руке, - я крепче сжимаю руку мамы.
Во все глаза смотрю я на эту стройную белокурую девушку. Кто это? Леля?
Да, конечно, это Леля, но вместе с тем словно и не она. Какое достоинство во
всех ее движениях, как ясно светятся ее синие глаза, как чудесно-музыкально
звучит ее нежный голос! Это Луиза Миллер, та, которая полюбила знатного
юношу, Фердинанда. Она - умница, она понимает, что полюбила его не на
радость, а на горе, что ждут ее не розы, а острые шипы. От этого такая тоска
и страх в ее голосе, когда она говорит знакомую мне фразу:
- О Фердинанд! Меч навис над твоей и моей головой: нас разлучат...
Леля играет так правдиво, так просто и искренне, что весь зрительный
зал охвачен горячим сочувствием к Луизе Миллер! После каждого акта гремят
аплодисменты и вызовы:
- Мухина-а-а! Мухина-а-а!
А после конца представления публика устраивает Леле настоящую овацию.
Молодежь - студенты, курсистки, воспитанники гимназий, - столпившись около
сцены, хлопает, не жалея ладоней, кричит, не щадя своих легких и чужих ушей.
Леля без конца выходит кланяться. Она устала, это заметно, но она светло
улыбается и смотрит на нашу ложу.
- Сашка! - говорит Валентина. - Пойдем к Леле за кулисы Хочешь?
Хочу ли я!
За кулисами полутемно, мы ежеминутно натыкаемся на всякие неожиданные
вещи - тут и нарисованные кусты, и фанерная дверь, и кусок стены с
бутафорским окном. В темноте Валентина попадает ногой в металлическую доску,
при помощи которой за кулисами "делают гром", когда, по пьесе, происходит
гроза. Рабочие сцены тащат куда-то колонны, которые только что так
величественно возвышались в зале у гордой леди Мильфорд. Сейчас, вблизи,
видно, что колонны сделаны из холста, раскрашенного под мрамор, они
болтаются беспомощно и жалко, как оболочки игрушечного резинового шарика, из
которого вытек воздух...
Вот мы входим в тесную актерскую уборную, где Леля уже сняла с себя
костюм Луизы Миллер. Накинув халатик, Леля осторожно смывает кольд-кремом
грим с лица.
- Молодец, Лелька! - шумно обнимает ее Валентина. - Я знала, что будет
хорошо, но что так хорошо - даже не ожидала! Сегодня я окончательно поверила
в тебя, рожа ты моя дорогая!
Только собралась Леля ответить на горячие слова Валентины, как в
уборную входит Володя. Он стоит перед Лелей и смотрит на нее сияющими
глазами. Он и Леля ничего не говорят, только глядят друг на друга.
Мы с Валентиной тихонько уходим.
В коридоре Валентина останавливается.
- Дурачки... - говорит она, утирая глаза. - Ребятишки... Но до чего
милы, негодяи окаянные!
А назавтра - студенческий бал...
И - беда! Такая беда, как град, побивающий весенний цвет на яблонях и
вишнях!
Все уехали на бал.
Еще днем приезжал парикмахер, пан Теодор, причесал и завил маму,
Валентину и Лелю. Все они оделись в легкие бальные платья, прикололи свежие
весенние цветы и уехали в Офицерское собрание, в зале которого состоится
бал. На кресле приготовлен для папы фрак, на столе лежат па
...Закладка в соц.сетях
