Жанр: Электронное издание
Александра Яковлевна Бруштейн. В рассветный час
...ло.
- Значит, так это и будет? - спрашиваю я. - Их, несчастных, обвинили -
и никто за них не вступится?
- Видишь, Мирон, - говорит папа, привлекая меня к себе. - От такого
прокурора, как этот несносный ребенок, ты так скоро не отделаешься!..
Успокойся, прокурор, - обращается папа ко мне, - нашлись люди, заступились
за этих вотяков, добились того, чтобы дело было разобрано во второй раз...
- И их оправдали? - радуюсь я.
Взрослые снова переглядываются, словно советуясь, говорить мне все или
не говорить. Потом папа отводит глаза в сторону и бросает коротко, словно
неохотно:
- Нет. Не оправдали. Опять осудили.
- И - конец? - спрашиваю я сдавленным голосом.
- Нет! - отвечает дядя Мирон. - Сейчас добились нового пересмотра дела.
В третий раз! Он начнется на будущей неделе.
- Ох! - вырывается у меня с таким облегчением, словно с меня скатилось
придавившее меня к земле бревно. - Ох, как хорошо!..
Мама из столовой зовет нас обедать. Папа и Мирон идут туда, а дедушка
задерживается со мной в кабинете.
- А ты дурочка! - говорит он мне с упреком. - Бросаешься, как
сумасшедшая кошка: "Где? Кто? Что? Кого?" Ты бы дедушку своего спросила -
дедушка читает каждый день не меньше трех газет, - он все-о-о знает, он бы
тебе давно все рассказал!
Вечером, когда я уже лежу в кровати, папа подсаживается ко мне, чтобы
поцеловать меня на ночь.
- Папа! - вспоминаю я. - А кто же это заступился за вотяков? Кто
добился пересмотра дела?
Папа секунду молчит. Потом отвечает:
- Писатель Короленко. Владимир Галактионович. Человек вроде нашего
Павла Григорьевича.
- Революционер? - спрашиваю я шепотом.
- Как видно, да. Сидел в тюрьме, был сослан куда-то, куда ворон костей
не заносил. И писатель замечательный! Написал удивительную повесть - "Слепой
музыкант"...
- "Слепой музыкант"? - радуюсь я. - Я это читала! Это чудно!
- Вот этот самый Владимир Галактионович Короленко услыхал про мултанцев
еще после того, как их судили в первый раз. Многие знали об этом, многие
возмущались, - страшное ведь дело! Но никто во всей России не откликнулся на
него так, как Короленко. Он жил тогда в Нижнем Новгороде - бросил все, все
дела и работы, и занялся только этими вотяками. Объехал и обошел всю эту
глухую часть Вятской губернии, опросил жителей, познакомился со всеми
хорошими людьми, - они тоже возмущались мултанским делом, жалели несчастных
вотяков... Во второй раз дело слушалось в городе Елабуге, и Короленко поехал
туда. Он и его друзья - двое журналистов из Нижнего Новгорода - прямо подвиг
совершили. Стенографисток на этом суде не было: местные власти не хотели,
чтоб все безобразие этого суда попало в печать, а ведь стенографический
отчет - это такой документ, в котором не пропадет ни одно слово! Власти
хотели, чтоб все было записано бегло, расплывчато, чтоб можно было потом все
переиначить и в конце концов замести следы своего подлого поведения в деле
мултанцев...
Папа, забывшись, рассказывает мне о мултанском деле и о Короленко
громко, во весь голос. За стеной раздается сонный плач Сенечки: папа
разбудил его.
Мама входит к нам и с укором, даже сердито, говорит папе:
- Яков, перестань кричать, как студент! Что ты ее будоражишь ночью,
когда ей давно спать пора! Она и так ходит сегодня весь день сама не своя, а
ты еще подливаешь масла в огонь. И Сенечку разбудил... Сию минуту скажи
девочке "спокойной ночи", - и пусть спит.
Папа виновато говорит мне, разводя руками:
- Ну, братец ты мой... Значит, спокойной ночи - и все!
Первый раз в жизни я так сержусь на маму!
- Хорошо, - говорю я (как мне кажется, "с достоинством", а на самом
деле сердитым, кислым голосом). - Хорошо... Только я не усну ни на
полминуточки, если папа не доскажет мне, что сделали на суде Короленко и его
друзья, журналисты!
Мама безнадежно машет рукой и выходит из комнаты. А папа, присев около
меня, досказывает тихо то, о чем я прошу.
- Короленко и журналисты записали от слова до слова весь судебный
процесс - весь, понимаешь? Они писали с утра до ночи три дня, на пальцах у
них сделались кровоподтеки и мозоли от карандаша, но они записали все! И
спрятать это теперь уже невозможно. Вот что сделали писатель Короленко и его
друзья журналисты! Ясно тебе теперь? Так спи!
- Папочка, миленький! - умоляю я. - Одно словечко, одно! А кто всю эту
подлость сделал? Кто убил нищего и взвел напраслину на вотяков, кто два раза
осудил их?
Папа молчит, словно размышляет.
- Папа, честное, благородное слово, никому не скажу! Только одно слово:
это сделало правительство?
Папа тихонько трогает мою косу, заплетенную на ночь.
- Ого! - говорит он. - Коса-то, коса, - и вправду коса! До половины
лопаток доходит... - И, целуя меня, папа говорит шепотом мне в самое ухо: -
Да, правительство. Царское правительство... Спокойной ночи!
И уже в дверях, обернувшись ко мне:
- А Мирон-то ведь прав! Ты удивительно несносный ребенок...
Назавтра Лида Карцева говорит мне как бы вскользь:
- У нас сегодня третий урок - закон божий. Ты свободна, - я тебе дам
прочитать одну вещь... Тебе и Мане Фейгель. В гимнастическом зале
прочитаете... Я взяла это у моего папы...
Два первых урока я сижу как во сне. С одной стороны, я прислушиваюсь к
тому, как отвечают наши отстающие, с которыми мы занимаемся. С другой
стороны, - скорее бы прошли эти два урока и Лида дала нам с Маней то, что
обещала! Перед уроком закона божия мы бежим в "Пингвин", где Лида дает нам
брошюру. Я быстро прячу ее под нагрудник школьного фартука.
- Только - смотрите! - говорит нам Лида многозначительно. - Помните!
Во все время урока закона божия мы с Маней в гимнастическом зале
торопливо читаем брошюру, которую нам дала Лида. Все остальные "инославные"
- в особенности милая Зина Кричинская - не спускают глаз с двери, чтобы
подать нам сигнал тревоги, если в зал войдет кто-нибудь из синявок.
Брошюра озаглавлена так:
"Дело мултанских вотяков, обвиняемых в принесении человеческой жертвы
языческим богам. (Составлено А. Н. Барановым, В. Г. Короленко и В. И.
Суходоевым под редакцией и с примечаниями В. Г. Короленко)".
Мы с Маней читаем с жадностью, быстро, буквально давясь, чтобы успеть
прочитать брошюру. Многое из того, что в ней напечатано, мы уже знали
раньше. Очень многое мы узнаем впервые. Мы читаем, потрясенные, и, когда
почему-либо наши пальцы встречаются, каждая из нас на секунду удивляется
тому, какие ледяные пальцы у другой.
Больше всего потрясает нас описание того, как в городе Елабуге, при
втором рассмотрении дела мултанцев, суд во второй раз вынес им обвинительный
приговор.
"...Несколько секунд, - пишет В. Г. Короленко, - в зале царствовала
гробовая тишина, точно сейчас сообщили собравшимся, что кто-то внезапно
умер... Семь обвиненных вотяков стояли за решеткой, как будто еще не понимая
вполне того, что сейчас с ними случилось...
Я сидел рядом с подсудимыми. Мне было тяжело смотреть на них, и вместе
с тем я не мог смотреть в другую сторону. Прямо на меня глядел Василий
Кузнецов, молодой еще человек, с черными выразительными глазами, с тонкими и
довольно интеллигентными чертами лица... В его лице я прочитал выражение как
будто вопроса и смертной тоски. Мне кажется, такое выражение должно быть у
человека, попавшего под поезд, еще живого, но чувствующего себя уже мертвым.
Вероятно, он заметил в моих глазах выражение сочувствия, и его побледневшие
губы зашевелились... Он закрыл лицо руками.
- Дети, дети! - вскрикнул он, и глухое рыдание прорвалось внезапно
из-за этих бледных рук, закрывших еще более бледное лицо...
...В углу, за решеткой, за которой помещались подсудимые, стоял
80-летний старик Акмар, со слезящимися глазами, с трясущейся жидкой бородой,
седой, сгорбленный и дряхлый. Его старческая рука опиралась на барьер,
голова тряслась и губы шамкали что-то. Он обращался к публике с какой-то
речью.
- Православной! - говорил он. - Бога ради, ради Криста... Коди кабак,
коди кабак, сделай милость.
- Тронулся старик, - сказал кто-то с сожалением.
- Коди кабак, слушай! Может, кто калякать будет. Кто ее убивал, может,
скажут. Криста ради... кабак коди, слушай...
- Уведите их в коридор, - распорядился кто-то из судейских.
Обвиняемых вывели из зала..."
Мы прочитали. Мы с Маней смотрим друг на друга невидящими глазами.
Словно мы побывали в зале елабужского суда, сами видели деда Акмара, сами
слышали его наивную и трогательную мольбу, чтобы православные люди шли в
кабак и прислушивались там к тому, что "калякает" (говорит) народ...
"Кто ее убивал?" То есть кто убил его, нищего Конона Матюнина, в чем
обвиняют их, семерых вотяков...
Но мы с Маней не плачем. То, что мы прочитали, нанесло нам такой удар,
после которого можно только, крепко стиснув зубы, сжимать кулаки,
ненавидеть, но не плакать!
- Вчера приехал мой брат. Студент... - шепчет мне Маня. - Он привез
список с письма, которое Короленко написал кому-то из своих друзей после
второго суда над вотяками. Это в Петербурге читают все и передают друг другу
из рук в руки. Возьми - и читай быстро. Скоро звонок...
И я читаю переписанное Маниной рукой письмо В. Г. Короленко:
"...Здесь приносилось настоящее жертвоприношение невинных людей -
шайкой полицейских разбойников под предводительством прокурора и с
благословения Сарапульского окружного суда. Следствие совершенно
фальсифицировано, над подсудимыми и свидетелями совершались пытки. И
все-таки вотяки осуждены вторично, и, вероятно, последует и третье
осуждение, если не удастся добиться расследования действий полиции и
разоблачить подложность следственного материала. Я поклялся на свой счет
чем-то вроде аннибаловой клятвы и теперь ничем не могу заниматься и ни о чем
больше думать. Теперь для меня есть семь человек, невинно убиваемых на
глазах у всей России, и я до сих пор слышу их стоны после приговора..."
- Маня... - говорю я шепотом, губы мои не слушаются, они дрожат. - А
брат не говорил тебе, почему правительство делает это? Зачем?
Маня отвечает так тихо, что я слышу ее только сердцем, взволнованным и
потрясенным сердцем:
- Брат говорит: правительство понимает, что все недовольны им. Оно
боится, как бы недовольные не сдружились, не сговорились между собой, -
тогда бы они стали сильные и сбросили это правительство! И оно науськивает
всех друг против друга, одни народы против других. Вот русский народ -
добрый народ, великодушный, и его натравливают на малые народы - в России
очень много малых народов, - ему рассказывают о них всякие подлые басни и
байки, чтобы он их ненавидел. "Вот, - говорят ему, - видишь, рядом с тобой
живут вотяки? Ты с ними дружишь, ты их не трогаешь, а они - твои враги! Они
убивают людей и приносят их в жертву своим богам..."
- Маня, самое последнее, говори скорее, сейчас перемена: а кто же на
самом деле убил этого нищего?
- Ну, это не хитрое дело. Нашли где-то труп нищего, может быть, он
спьяну умер на дороге, в лесу, или замерз. Отрубили у него, у мертвого,
голову, вынули сердце и легкие, искололи труп ножом... Врачи сказали ведь,
что все это сделано не на живом, а на мертвом!
Раздается звонок к перемене. Я иду из гимнастического зала как
оглушенная. В голове моей мысли мечутся, как белки... Как страшно, ох, как
страшно думать обо всем этом!
И вдруг, словно солнце, в уме встает мысль о Короленко. Писатель, автор
"Слепого музыканта", бросил все, ринулся защищать маленький вотяцкий народ,
обвиненный в людоедстве. Добился второго, а теперь уже и третьего суда! И
ведь Короленко - не один. Папа сказал - "с ним все лучшие люди России"...
Мне становится веселее!
На перемене Лида Карцева рассказывает мне как раз об одном из этих
лучших людей России: об обер-прокуроре сената, сенаторе Кони, по заключению
которого и происходит теперь третий разбор злополучного мултанского дела.
Лида знает это от своего папы. Сенатор Кони, которому сенат поручил
ознакомиться с этим делом и дать заключение, так и заявил: "В этом деле
совершена жестокая ошибка. Обвиняются не какие-то отдельные люди,
совершившие или не совершившие преступление, а обвиняется вместе с ними весь
вотяцкий народ!"
Много времени спустя - через 25-30 лет - я познакомилась и встречалась
с А. Ф. Кони. Было это уже после Великой Октябрьской революции, и А. Ф. Кони
был уже бывший сенатор: революция упразднила сенат. Но Кони не злобствовал,
как многие другие, не эмигрировал за границу: глубокий 70-летний старик, он
принял революцию, он работал с Советской властью; писал воспоминания, читал
лекции матросам Балтийского гвардейского экипажа и делал это с увлечением.
Как-то в те годы я сказала ему: "Анатолий Федорович, когда я была маленькой
девочкой, я восхищалась вашим поведением в деле мултанских вотяков!" А. Ф.
Кони улыбнулся тонко и мудро и, помолчав, сказал: "Да. Это хорошее
воспоминание моей жизни... Но восхищаться следует не мной, а Владимиром
Галактионовичем Короленко".
Глава девятнадцатая. ПОСЛЕДНИЕ ИСПЫТАНИЯ
Двенадцатого мая начинаются у нас переходные письменные экзамены во
второй класс. Первый экзамен - арифметика. Накануне начался третий суд над
мултанцами.
Дрыгалка буйствует, словно вконец взбесившаяся собачонка. Нас
рассаживают так, чтобы никто не мог ни списать, ни подсказать, ни помочь
подруге. Скамьи установлены в актовом зале, и на них сидят девочки из обоих
отделений - первого и второго,- вперемешку между собой. Справа от меня сидит
"не-княжна" Гагарина, она же Ляля-лошадь, слева - Зоя Шабанова. Ляля-лошадь,
обычно жизнерадостно ржущая деваха, сегодня мрачна, как зимние сумерки. Она
смотрит на меня взглядом утопающей и мрачно говорит:
- Ни в зуб ногой!..
Это, очевидно, точное определение ее знаний.
Зоя Шабанова шепчет мне:
- Сашенька, поможешь?
- Конечно, помогу!
- И мне? - спрашивает с надеждой Ляля-лошадь.
- Помогу! - обещаю я уверенно.
Но это оказывается, ой, как трудно! Экзамен по арифметике, и Федор
Никитич Круглое дает экзаменационные задачи и примеры так, что каждый
вертикальный ряд девочек решает не то, что соседний. То же самое, что решаю
я, решает та девочка, которая сидит впереди меня, и та, которая сидит
позади. А соседки мои по горизонтальному ряду - справа и слева - решают
другую задачу и другие примеры. Как им помочь?
Каждой из нас дано два листка бумаги - пронумерованных! - для черновика
и беловика. Я делаю вид, что мне трудно, что у меня что-то не ладится:
насупливаю брови, сосредоточенно смотрю в сторону. Смешно сказать, но мне
действительно немного мешает непривычность того, что я вижу из окна. В
классе, окна которого выходят на улицу, я привыкла видеть поверх той части
стекол, которые закрашены белой масляной краской, кусок огромной вывески на
доме визави:
...СКАЯ ДУМА И УПРАВА
Это часть вывески: "Городская дума и управа". А над домом думы и управы
я всегда вижу пожарную каланчу и высоко-высоко на ее вершине шагающего
дозором по балкончику дежурного по пожарной охране города. С балкончика
пожарной каланчи, говорят, виден весь город: чуть где загорится, дежурный
поднимает тревогу, и из думского двора с громом и звоном выезжает пожарная
команда. Выезд пожарных нам в институте не виден: ведь наши окна до середины
закрашены. Но в самых звуках пожарного поезда, в звонках, коротких криках
команды, в грохоте и металлическом скрежете есть что-то одновременно и
беспокойное, и бодрящее, и тревожное, и успокаивающее:
"Пожар, пожар! Горим! Помогите!"
"Едем, едем, едем! Держитесь, - выручим!"
Здесь, в актовом зале, окна не закрашены, но в них не видно, за ними не
угадывается никакой жизни: они выходят не на улицу, а на институтский двор с
садом. Сейчас, когда во всех классах идут экзамены, во дворе и в саду не
видно ни одного человека. Только по тополям иногда проносится поглаживающий
ветер, под которым шевелятся их серебристые листья.
Я уже решила задачу в черновике, но нарочно не тороплюсь переписывать
ее набело: ведь чуть только Дрыга увидит, что я кончила, надо будет подать
листок с решением - и уходить. А у моих соседок дело, видимо, идет плохо.
Перед ними лежат чистенькие оба листка: и черновой, и беловой. Надо их
выручать.
Зоя Шабанова смотрит на меня умоляюще, Ляля-лошадь явно собирается
заплакать. Улучив минуту, когда и Дрыгалка, и классная дама первого
отделения (по прозвищу "Мопся") находятся на другом конце, я быстро
схватываю чистенький, без единой цифирьки, с одним только заданием черновой
листок Зои Шабановой и подсовываю ей свой беловой листок, тоже еще чистый.
Зоя делает вид, что углубляется в работу, а я быстро решаю ее задачу и
примеры - и снова меняюсь с ней листками. Вся эта операция проходит, как по
ниточке! Никто ничего не заметил! Зоя спокойно переписывает то, что я ей
решила. Но только я хочу проделать тот же фокус с Лялей-лошадью, как их
Мопся становится как раз у нашего горизонтального ряда и не спускает с нас
глаз. Просто как неподвижный телеграфный столб! Тут же подходит и наша
обожаемая Дрыгалка и нежным голосом (обе синявки разыгрывают друг перед
другом комедию сердечной дружбы со своими воспитанницами) говорит мне:
- Что же это вы так долго, Яновская? Неужели не решили?
- Евгения Ивановна, я решила, но хочу еще раз проверить...
- Правильно, Яновская! Правильно! - от души одобряет меня Дрыгалка и
говорит негромко Мопсе: - Очень хорошая девочка...
Эго - про меня' Про меня, которую она весь год травила! Я смотрю в свой
листок и мысленно говорю:
"А, чтоб ты пропала!"
Совсем как мой дедушка, когда он читает в газете, что английская
королева Виктория сделала что-нибудь, что ему, дедушке, кажется
неправильным.
Наконец обе синявки проходят дальше. Я повторяю с Лялей-лошадыо то же,
что с Зоей Шабановой. Ляля-лошадь перестает рыдать и прилежно списывает
набело то, что я ей подсунула.
Тогда я переписываю свое и подаю на столик экзаменаторов, за которым
сидят Колода и Круглое.
Федор Никитич быстро просматривает мой листок, смотрит на итог задачи и
примеров и одобрительно говорит:
- Молодец, Яновская! Все правильно. И почерк какой стал славный...
И я ухожу из зала довольная: я решила задачи для Зои Шабановой и
Ляли-лошади!
Почти бегу по коридору (а этого ведь нельзя: надо
"плавно-тихо-осторожно"!), скатываюсь с лестницы и, на ходу одеваясь, бегу к
двери на улицу.
- Куда так спешно, Шура? - шутливо-кокетливо кричит мне розоволицая
Леля Хныкина - та, которую "обожает" Оля Владимирова. - Вас кавалер ждет на
улице, да?
- Да, кавалер! - И я вылетаю на улицу.
Вот он, мой дорогой кавалер! Пришел! Стоит на углу и ждет меня. Это
дедушка. Он вчера обещал мне, что встретит меня на улице, сообщит мне
газетные известия о мултанском деле.
- Дедушка, миленький... Ну?
Но дедушка очень хмурый.
- Не "ну", а "тпру"! - ворчит он. - Пока все очень плохо.
И он объясняет мне. Процесс начался вчера. Состав суда - плохой ("на
помойку!" - по дедушкиному выражению): и судьи, и прокурор - все те же,
которые уже два раза в прошлом осудили мултанцев. Чего же можно от них
ожидать? Они, конечно, в лепешку разобьются, чтобы доказать, что они были
правы, что вотяки виновны, что незачем было огород городить, и в третий раз
ворошить это дело.
Но самое грустное, по словам дедушки, то, что очень плохой состав
присяжных. Ведь вопрос о виновности или невиновности подсудимых решается на
основании мнения присяжных: если присяжные сказали "да, виновны!" - судьи
уже не могут оправдать подсудимых. Поэтому очень важно, чтоб присяжные были
как можно более культурны, как можно более умны и толковы, - в особенности в
таком процессе, как мултанский, где надо хорошо разбираться во всей
клеветнической стряпне полиции, во всей грязи лжесвидетельства и всякого
вранья... А тут присяжных нарочно подобрали самых темных, неграмотных: такие
легко поверят всяким бабьим сказкам о том, будто бы вотяки каждые сорок лет
приносят человеческую жертву своим языческим богам.
- Опять же... - говорит дедушка, - опять же плохо: не позволили защите
вызвать на суд ни одного свидетеля. А свидетелей обвинения - сплошь
лжесвидетелей! - на этом процессе выставили еще на одиннадцать человек
больше, чем в прежних двух процессах! Конечно, - добавляет дедушка, - пока
человек хоть немножко еще дышит, надо верить, что он будет жить. Будем
думать, что и мултанцев оправдают... Но что-то похоже, что их закатают на
каторгу!
Мы стоим с дедушкой на углу улицы и молчим.
- Ну что ж... - вздыхает наконец дедушка. - Повеселились мы с тобой - и
довольно. Пойдем домой.
Но мне нужно дождаться, пока выйдут все мои подруги, - узнать, кто как
сдал, не провалились ли наши "ученицы". Я прошу дедушку сказать дома, что я
экзамен выдержала, и возвращаюсь в институт. Дедушка уходит домой.
Наши выдержали - все до единой! Есть срезавшиеся из числа учениц
первого отделения. Всего удивительнее - срезалась Ляля-лошадь! Она не решила
задачи - вернее, ее мозгов не хватило даже на то, чтобы хоть списать то, что
решила для нее я. Зоя Шабанова - та выдержала экзамен и очень довольна. А
Ляля-лошадь ревет коровой и - самое великолепное! - обвиняет в своей неудаче
меня.
- Она... у-у-у! Она... гы-ы-ы! нарочно... Она мне неверно решила, чтоб
я срезалась...
То, что я выручала ее, рискуя - в лучшем случае! - отметкой по
поведению, а может быть, даже исключением из института (ведь со мной бы
церемониться не стали: исключили бы - и все), - идиотка Ляля этого не
понимает, не хочет понимать. А ведь я уверена, что, если бы мне пришлось
плохо и она, Ляля-лошадь, могла спасти меня, она бы для этого пальцем о
палец не ударила! К счастью, другие девочки из ее же - первого - отделения
стараются вправить ей мозги!
- Ведь она тебе помогла! - говорят они Ляле.
- Да-а-а... Как же! Помогла она мне! - продолжает всхлипывать
Ляля-лошадь. - Нарочно... нарочно мне неверно написала... чтоб я
срезала-а-ась... У-у-у, какая!
- Что ты на нее смотришь! - сердится на меня Лида Карцева. - Она -
лошадь, ну и ржет! Не стоит из-за этого огорчаться, Шурочка!
В эту минуту Ляля лезет в карман за носовым платком и вместе с ним
вытаскивает какой-то листок бумаги. Варя выхватывает у нее из рук этот
листок.
- Вот оно! Вот решение, которое тебе написала Шура! - торжествует Варя.
- Ну вот, смотрите, все смотрите, верно Шура ей решила ил нет?
Все разглядывают листок и удостоверяются в том, что Ляля-лошадь
обвинила меня облыжно: на листке моей рукой написано совершенно правильное
решение задачи и примеров. Кто-то предусмотрительно рвет листок в клочья и
бросает их в мусорный ящик, чтоб не попался в руки синявок.
С этого дня у всей нашей компании девочек жизнь течет, словно две
набегающие друг на друга струи: всю неделю мы через день сдаем письменные
экзамены (по арифметике, по русскому и французскому языкам) и ежедневно
читаем газетные известия о ходе суда над мултанскими вотяками. Экзамены,
хоть мы и волнуемся, протекают нормально и успешно. Зато течение суда -
неровное, тревожное. То кажется, что все повертывается для подсудимых
хорошо, то внезапно наступает резкое ухудшение. За подсудимых самоотверженно
борются В. Г. Короленко и один из знаменитых адвокатов России, петербургский
присяжный поверенный Н. П. Карабчевский. (Короленко уговорил, увлек
Карабчевского заняться делом вотяков, - и все знают, что Карабчевский не
берет никакого вознаграждения за эту защиту.) Короленко, Карабчевский,
группа местных адвокатов дерутся за жизнь вотяков, за честь всего их народа
- там, в зале суда. Но все честные люди во всей России в течение восьми дней
живут этим делом, волнуются, тревожатся, надеются, спорят, строят догадки и
предположения. Все это создает такое напряжение, словно миллионы проводов
соединяют семерых вотяков на скамье подсудимых в городе Мамадыше со всей
остальной Россией. И каждая самая маленькая подробность судебного дела гудит
по этим проводам, как по туго-туго натянутым струнам...
Наконец экзамены наши кончены. Завтра нам выдадут годовые "Сведения об
успехах и поведении". Завтра же будет объявлен приговор по мултанскому делу.
Вечером папа возвращается домой с необыкновенно таинственным лицом:
- Я тебе сейчас покажу такое! До потолка подпрыгнешь... - И он достает
из кармана бережно завернутую в бумагу фотографию. - Смотри - Короленко!
На фотографии кудрявая голова и густо заросшее бородой лицо. Из этих
обильных волос смотрят глаза, необыкновенно добрые, чистые, умные. А в этих
глазах - та правда, которую не затопчешь, не утопишь, не сгноишь в тюрьме.
Правда, которая не согнется, не заржавеет, не сломается.
- Это мне - насовсем? - спрашиваю я.
- Нет, только посмотреть... Это у
Закладка в соц.сетях
