Жанр: Электронное издание
saltyk08
... заглянет в зеркало, увидит: вылитый
мопс! Проходя по зале, посмотрит на часы и обругает стрелку.
- Ишь ведь, бредет не бредет! как стояла на четверть седьмом, так и теперь
четверть седьмого показывает. А та бестия, часовая, и совсем не двигается.
Но вот уже близко. Раздается свист.
- Неужто никто не приезжал?
- Никак нет-с.
- Да вы, вороны, не просмотрели ли? Позвать Синегубова.
- Они, Федор Васильич, лыка не вяжут-с.
- Пьян? - ну, черт с ним!.. О-о-ох!
Бьет семь. Приходится пить чай сам-друг.
Самовар подан. На столе целая груда чищеной клубники, печенье, масло, сливки и
окорок ветчины. Струнников съедает глубокую тарелку ягод со сливками и выпивает
две больших чашки чая, заедая каждый глоток ветчиной с маслом.
- А я уж распорядилась с деньгами, - сообщает Александра Гавриловна.
- Ну, и слава богу.
- Осенью в Москву поеду и закажу у мадам Сихлер два платья. Это будет рублей
пятьсот стоить, а на остальные брильянтиков куплю.
- Отлично.
- Только если этих денег недостанет, так ты уж доплати.
- Непременно... после дождичка в четверг. Вот коли родишь мне сына, тогда и еще
тысячу рублей дам.
- Опять ты за свои глупости принялся!
- Ей-богу, дам. А дочь родишь - беленькую дам. Такой уж уговор. Так ты,
говоришь, в Москву поедешь?
- Разумеется. Не дома же платья шить.
- Ладно; и я с тобой поеду... О-о-ох! чтой-то мне словно душно!
- Еще бы! хоть бы ты на воздух вышел.
- Это куда?
- В сад что ли. Походил бы.
- Что я там позабыл!
Чай выпит; делать решительно нечего.
- Эй, кто там? староста не приходил?
- Никак нет-с.
- Хороводится там... Саша! давай в дураки играть!
- Давай.
Начинается игра. Струнников играет равнодушно; Александра Гавриловна, напротив,
кипятится и на каждом шагу уличает мужа в плутнях.
- Это что за мода такая! начал уж разом с шести карт ходить!
- Ну-ну, не важность. Вот ты мне тройку подвалила - разве такие тройки бывают!
Десятка с девяткой - ах ты, сделай милость! Отставь назад.
Но именно потому, что Александра Гавриловна горячится, она проигрывает чаще,
нежели муж. Оставшись несколько раз сряду дурой, она с сердцем бросает карты и
уходит из комнаты, говоря:
- Вот уж правду пословица говорит: дурак спит, а счастье у него в головах стоит.
Не хочу играть.
- И не надо; для тебя же ведь я... О-о-ох, что-то мне нынче с утра душно!
"Динь-динь-динь!" - раздается вдруг колокольчик. Струнников стремительно
вскакивает и прислушивается.
- Девятый час. Кого это нелегкая в такую пору принесла! - ворчит он.
- Становой приехал, -докладывает лакей, - одеваться изволите?
- И так хорош. Зови.
Должность станового тогда была еще внове; но уж с самого начала никто на этот
новый институт упований не возлагал. Такое уж было неуповательное время, что
как, бывало, ни переименовывают - все проку нет. Были дворянские заседатели - их
куроцапами звали; вместо них становых приставов завели - тоже куроцапами зовут.
Ничего не поделаешь.
Входит становой, пожилой человек, довольно жалкого вида. На нем вицмундир,
который он, по-видимому, надел, въезжая в околицу села. Ведет он себя перед
предводителем смиренно, даже робко.
- А, господин становой! тебя только недоставало! Сейчас будем ужинать, - куда
бог несет?
- Господин исправник на завтра в город вызывают.
- Зачем?
- И сам, признаться, не знаю. Не объясняют.
- А коли вызывает да не объясняет зачем - значит, пиши пропало. Это уж верно.
- За что бы, кажется...
- За пакостные дела - больше не за что. За хорошие дела не вызовут, потому
незачем. Вот, например, я: сижу смирно, свое дело делаю - зачем меня вызывать!
Курица мне в суп понадобилась, молока горшок, яйца - я за все деньги плачу. Об
чем со мной разговаривать! чего на меня смотреть! Лицо у меня чистое, без
отметин - ничего на "ем не прочтешь. А у тебя на лице узоры написаны.
- Чтой-то уж, Федор Васильич!
- Нечего "чтой-то"! Я, брат, насквозь вижу. У меня, что ли, ночевать будешь?
- Никак невозможно-с. В Кувшинниково еще заехать нужно. Пал слух, будто мертвое
тело там открылось. А завтра, чуть свет, в город поспевать.
- Вот хоть бы мертвое тело. Кому горе, а тебе радость. Умер человек; поди,
плачут по нем, а ты веселишься. Приедешь, всех кур по дворам перешаришь, в лоск
деревню-то разоришь... за что, про что!
- Помилуйте, неужто же я злодей!
- И не злодей, а привычка у тебя пакостная; не можешь видеть, где плохо лежит.
Ну, да будет. Жаль, брат, мне тебя, а попадешь ты под суд - верное слово говорю.
Эй, кто там! накрывайте живее на стол!
Покуда накрывают ужинать, разговор продолжается в том же тоне и духе.
Бессвязный, бестолковый, грубо-назойливый.
Ужин представляет собой подобие обеда, начиная с супа и кончая пирожным. Федор
Васильич беспрестанно потчует гостя, но так потчует, что у того колом в горле
кусок становится.
- Ешь, брат! - говорит он, - у меня свое, не краденое! Я не то, что другиепрочие:
я за все чистыми денежками плачу. Коли своих кур не случится - покупаю;
коли яиц нет - покупаю! Меня, брат, в город не вызовут.
Или:
- Пей водку. Сам я не пью, а для пьяниц - держу. И за водку деньги плачу. Ты от
откупщика даром ее получаешь, а я покупаю. Дворянин я - оттого и веду себя
благородно. А если бы я приказной строкой был, может быть, и я водку бы жрал да
по кабакам бы христарадничал.
Словом сказать, насилу несчастный земский чин конца дождался. Но и на прощанье
Струнников не удержался и пустил ему вдогонку:
- Провожать я тебя не выйду - это уж, брат, ау! А ежели со службы тебя выгонят -
синенькую на бедность пожертвую. Прощай.
Пора спать. Федор Васильич с трудом вылезает из кресла и, пошатываясь,
направляется в общую спальню.
- Староста дожидается, - напоминает лакей.
- Некогда. Скажи, чтоб завтра пришел.
Я мог бы привести еще несколько примерных дней - приезд гостей, званые обеды,
балы и т. д., - но Полагаю, что изложенного выше вполне достаточно, чтобы
обрисовать моего героя. Соседи езжали к Струиниковым часто и охотно, особенно по
зимам, так как усадьба их, можно сказать, представляла собой въезжий дом, в
котором всякий ел, пил и жил сколько угодно. Ездили и в одиночку, но больше
сговаривались компанией, потому что хозяин на народе просить деньги взаймы
совестился. Наезды эти производили в доме невообразимую суматоху; но последняя
уже сделалась как бы потребностью праздной жизни, так что не она действовала
угнетающим образом на нервы, а порядок и тишина.
Сам Федор Васильич очень редко езжал к соседям, да, признаться сказать, никто
особенно и не жаждал его посещений. Во-первых, прием такого избалованного идола
требовал издержек, которые не всякому были по карману, а во-вторых, приедет он,
да, пожалуй, еще нагрубит. А не нагрубит, так денег выпросит - а это уж упаси
бог!
-
Шли годы, Струнников из трехлетия в трехлетие переходил в звании предводителя,
словно оно приросло к нему. Явился было однажды конкурент, в лице обруселого
француза Галопена, владельца - тоже по жене - довольно большого оброчного
имения, который вознамерился "освежить" наш край, возложив на себя бремя его
представительства. Но успеха "поджарый француз" не имел, а только денег
понапрасну целую уйму извел. Приехал он в уездный город (устроенной усадьбы у
него в имении не было) месяца за два до выборов, нанял просторный дом, убрал его
коврами и объявил открытый стол для господ дворян. И съели и выпили у него за
это время с три пропасти, но когда наступил срок выборов, то в губернский город
отправились всё те же выборные элементы, как и всегда, и поднесли Федору
Васильичу на блюде белые шары. Это до того умилило Струнникова, что он
прослезился и всех заслюнявил, целуясь. А Галопен так с пустом и уехал восвояси.
В 1848 году показалось, однако, чуть заметное движение, которое возвестило
Струнникову, что и для излюбленных людей проходит пора беспечального жития. В
губернию приехал новый губернатор и погрозил оттоле. Помещику Григорию
Александровичу Перхунову, о котором дошло до сведения, что он "шумаркает",
велено было внушить, чтобы сидел смирно. А в заключение предводитель получил
бумагу с надписью: "весьма секретно", в которой уже настойчиво требовались
сведения о духе, господствующем в уезде, и впервые упоминалась кличка
"социалист".
- Скажи ты мне, что за специялисты такие проявились? - тоскливо допытывался
Федор Васильич у Синегубова.
- Не знаю-с. Стало быть, "специями" занимаются, - ответил Иван Фомич.
Однако, спустя короткое время, пронесся разъяснительный слух, что в Петербурге
накрыли тайное общество злонамеренных молодых людей, которые в карты не играют,
по трактирам не ходят, шпицбалов не посещают, а только книжки читают и промежду
себя разговаривают. Струнников серьезно обеспокоился и самолично полетел к
Перхунову, который, как об этом упомянуто выше, уже был однажды заподозрен в
вольнодумстве.
- Брось ты это, сделай милость! - приступил он к вольнодумцу.
- Что такое "это"?
- Книжки брось!
- У меня и книжек в заводе нет. Купить - не на что; выпросить - не у кого.
- Ну, разговаривать брось.
- Неужто и разговаривать нельзя?
- Стало быть, нельзя. Вот я тебя до сих пор умным человеком считал, а выходит,
что ни капельки в тебе ума нет. Говорят, нельзя - ну, и нельзя.
Однако кутерьма кой-как улеглась, когда сделалось известным, что хотя опасность
грозила немалая, но начальственная бдительность задушила гидру в самом зародыше.
Струнников уже снова впал было в забытье, как вдруг зашумел турка, а вслед за
тем открылась англо-французская кампания. Прогремел Синоп; за ним Альма,
Севастополь...
Рекрутские наборы следовали один за другим; раздался призыв к ополчению;
предводители получали бумаги о необходимости поднятия народного духа вообще и
дворянского в особенности; помещики оживились, откупщики жертвовали винные
порции...
Каждому уезду предстояло выставить почти целую армию, одетую, обутую, снабженную
продовольствием.
Я не говорю, чтобы Струнников воспользовался чем-нибудь от всех этих снабжений,
но на глазах у него происходило самое наглое воровство, в котором принимал
деятельное участие и Синегубов, а он между тем считался главным распорядителем
дела. Воры действовали так нагло, что чуть не в глаза называли его колпаком (в
нынешнее время сказали бы, что он стоит не на высоте своего призвания). Ему,
впрочем, и самому нередко казалось, что кругом происходит что-то неладное.
- Неразбериха пошла! в отставку подавать пора! - твердил он, уныло поникая
головой.
Но, разумеется, в отставку не подал, да и помещики наши не допустили бы его до
этого, хотя Галопен, по случаю ополчения, опять посетил наш край, предлагая свои
услуги.
Но всё на свете кончается; наступил конец и тревожному времени. В 1856 году
Федор Васильич съездил в Москву. Там уже носились слухи о предстоящих реформах,
но он, конечно, не поверил им. Целый год после этого просидел он спокойно в
Словущенском, упитывая свое тело, прикармливая соседей и строго наблюдая, чтоб
никто "об этом" даже заикнуться не смел. Как вдруг пришло достоверное известие,
что "оно" уже решено и подписано.
Первый сообщил ему эту весть вольнодумец Перхунов.
- Слышали? - произнес он шепотом, чуть не на цыпочках входя в кабинет.
- Чего слышать! всех глупостей не переслушаешь! - отрезал Струнников совершенно
уверенно.
- Волю дают!
- А ты знаешь ли, что я тебя за эти слова к исправнику отправлю, да напишу,
чтобы он хорошенько тебя поучил! - пригрозил Федор Васильич, не теряя
самообладания.
- Мне что ж... отправляй, пожалуй! Я собственными глазами, два часа тому назад, в
"Ведомостях" читал.
- И это соврал. Не мог ты читать, потому что этого нет. А чего нет, так и в
"Ведомостях" того не может быть.
- Да говорят же тебе...
- Нет этого... и быть не может - вот тебе и сказ. Я тебя умным человеком считал, а
теперь вижу, что ни капельки в тебе ума нет. Не может этого быть, потому
ненатурально.
- Напечатано, тебе говорят.
- И напечатано, а я не верю. Коли напечатано, так всему и верить? Всегда были
рабы и всегда будут. Это щелкоперы французы выдумали: перметтё-бонжур да коман
ву порте ву [Note53 - Позвольте, здравствуйте, как вы поживаете] - им это
позволительно. Бегают, куцые, да лягушатину жрут. А у нас государство
основательное, настоящее. У нас, брат, за такие слова и в кутузке посидеть
недолго.
Но не прошло и четверти часа, как прикатил Петр Васильич Кутяпин. И он вошел на
цыпочках, словно остерегался, чтобы даже шаги его не были услышаны, кому ведать
о сем не надлежит.
- Волю... волю дали! - начал он, притаив дыхание.
- Да что вы, взбеленились, что ли? - прикрикнул Струнников, наступая на
Кутяпина, так, что тот попятился.
- В газетах... помилуйте!
За Кутяпиным с села прибежали: Корнеич, два брата Бескормицыны, Анна Ивановна
Зацепова. Эти не читали в газетах, но тоже слышали.
- Что ж это такое, Федор Васильевич, с нами будет? - приставала госпожа
Зацепова.
- Что будет, то и будет - только и всего! Отстаньте, без вас тошно.
Струнников продолжал стоять на своем, но вестникам гибели все-таки удалось
настолько его разбудить, что он взволновался.
- Эй, кто там! водки и закусить. Гоните верхового к старику Бурмакину! Сказать,
что Федор Васильич, мол, кланяется и просит газету почитать.
Увы! "оно" было действительно напечатано. Хотя, по-видимому, дело касалось
только западных губерний, а все-таки... Однако Струнников и тут не убедился.
- Ну что ж, так и есть! на мое и вышло! - торжествовал он, - там поляки; они
бунтовщики, им так и нужно. А мы сидим смирно, властям повинуемся - нас обижать
не за что.
- Ладно; надейся! - поддразнивал Перхунов, - ты же все твердил: молчи да не
рассуждай! - вот и домолчались.
- А по-моему, за то, что мы болтали да вкривь и вкось рассуждали, - за это нас
бог и наказывает!
- За то ли, за другое ли, а теперь дожидайся от губернатора бумаги. Уж не об том
будут спрашивать, зачем ты вольный дух распускаешь, а об том, отчего у тебя в
уезде его нет. Да из предводителей-то тебя за это - по шапке!
И действительно, не прошло и недели, как Федор Васильич получил официальное
приглашение пожаловать в губернию. Вспомнились ему в ту пору его же вещие слова,
которыми он некогда напутствовал станового пристава: за хорошими делами вызывать
не будут.
Когда он приехал в губернский город, все предводители были уже налицо.
Губернатор (из военных) принял их сдержанно, но учтиво; изложил непременные
намерения правительства и изъявил надежду и даже уверенность, что господа
предводители поспешат пойти навстречу этим намерениям. Случай для этого
представлялся отличный: через месяц должно состояться губернское собрание, на
котором и предоставлено будет господам дворянам высказать одушевляющие их
чувства.
- А теперь, господа, возвратитесь в свои уезды, - сказал губернатор в
заключение, - и подготовьте ваших достойных собратий. Прощайте, господа! Бог да
благословит ваши начинания!
- Вы бы, вашество, заступились за нас! - молвил Струнников среди общего
молчания.
- Чего-с?
- Попросили бы, вашество, за нас!
- Ах, Федор Васильич, Федор Васильич! - сообразил наконец губернатор, - я сам
дворянин, сам помещик - неужто же я не понимаю? Н-н-н-о!
Он поднял указательный палец, развел руками и удалился. Совещание кончилось.
В половине декабря состоялось губернское собрание, которое на этот раз было
особенно людно. Даже наш уезд, на что был ленив, и тот почти поголовно поднялся,
не исключая и матушки, которая, несмотря на слабеющие силы, отправилась в
губернский город, чтобы хоть с хор послушать, как будут "судить" дворян. Она все
еще надеялась, что господа дворяне очнутся, что начальство прозреет и что
"злодейство" пройдет мимо.
Последовал церемониал открытия собрания. Очередные дела, а в том числе и
баллотировку, обработали живо. Через трое суток наступил судный день. Все
съехавшиеся были к полудню налицо в зале собрания, так что яблоку было упасть
негде. Гул от множества голосов волнами ходил по обширной зале, тот смутный гул,
в котором ни одного членораздельного звука различить нельзя. Из буфета
доносились соблазнительные звуки приготовляемой закуски. Наконец из общей толпы
выделился почтенный старичок, губернский предводитель, и мерными шагами начал
всходить на возвышение, к губернскому столу. В зале мгновенно воцарилась мертвая
тишина.
- Господа! я имею предложить на ваше обсуждение очень важное сообщение, - начал
губернский предводитель взволнованным голосом, - прикажете прочитать?
- Читайте! читайте!
Предводитель медленно, с расстановкой, прочитал бумагу, в которой присутствующие
приглашались к принесению очень важной жертвы и высказывалась надежда, что они и
на этот раз, как всегда, явят похвальный пример единодушия и содействия.
- Господа! без прений! - провозгласил председатель собрания, - пусть каждый
поступит, как ему бог на сердце положит!
И прослезился.
- Без прений! без прений! - загудело собрание. Предводитель прочитал другую
бумагу - то был проект адреса. В нем говорилось о прекрасной заре будущего и о
могущественной длани, указывающей на эту зарю. Первую приветствовали с
восторгом, перед второю - преклонялись и благоговели. И вдруг кто-то в дальнем
углу зала пропел:
Заря утрення взошла,
Собой радость принесла...
- Кто там поет! стыдно-с! - рассердился старичок предводитель и продолжал: -
Господа! кому угодно? Милости просим к столу! подписывать!
Все как один снялись с места и устремились вперед, перебегая друг у друга
дорогу. Вокруг стола образовалась давка. В каких-нибудь полчаса вопрос был
решен. На хорах не ждали такой быстрой развязки, и с некоторыми дамами сделалось
дурно.
- Ай да голубчики! в одночасье продали! - раздался с хор чей-то голос.
Но излюбленные люди не обращали внимания ни на что. Они торопливо подписывались
и скрывались в буфет, где через несколько минут уже гудела целая толпа и стоял
дым коромыслом.
- А какую мне икру зернистую сегодня из Москвы привезли! - хвастался содержатель
буфета, - балык! сёмга! словом сказать, отдай все, да и мало!
Действительно, икра оказалась такая, что хоть какое угодно горе за ней забыть
было можно. Струнников один целый фунт съел.
Зала опустела. Только немногие старички бродили по опустелому пространству и
уныло между собой переговаривались.
- Бежали? - укоризненно говорил один, указывая на буфет, - то-то вот и есть!
Водка да закуска - только на это нас и хватает!
- Похоже на то!
- Позвольте! - убеждал другой, - если уж без того нельзя... ну, положим!
Пристроили крестьян - надо же и господ пристроить! Неужто ж мы так останемся?
Рабам - права, и нам - права!
- Это уж опосля!
- То-то вот "опосля"! Опосля да опосля - смотришь, и так измором изноет!
- Нет, вы мне вот что скажите! - ораторствовал третий. - Слышал я, что
вознаграждение дадут... положим! Дадут мне теперича целый ворох бумажек - недолго
их напечатать! Что я с ними делать стану? Сесть на них да сидеть, что ли?
- В ломбард положите...
- А ломбард что с ними будет делать?
- Ну, ломбард найдет место.
- Ведь нам теперича в усадьбы свои носа показать нельзя, - беспокоился
четвертый, - ну, как я туда явлюсь? ни пан, ни хлоп, ни в городе Иван, ни в селе
Селифан. Покуда вверху трут да мнут, а нас "вольные"-то люди в лоск положат! Еще
когда-то дело сделается, а они сразу ведь ошалеют!
- Ну, в случае чего и станового позвать можно!
- Дожидайтесь! приедет он к вам! да он их же науськивать будет - вот увидите...
И так далее.
Вечером того же дня в зале собрания состоялся бал. Со всех концов губернии
съехались дамы и девицы, так что образовался очаровательный цветник. Съехались и
офицеры расквартированной в губернии кавалерийской дивизии; стало быть, и в
кавалерах недостатка не было. Туалеты были прелестные, совсем свежие, так что и
в столице нестыдно в таких щегольнуть. Попечительные маменьки рассчитывали на
сбыт дочерей, а потому последняя копейка ставилась ребром. На хорах играл
бальный оркестр одного из полков; в зале было шумно, весело, точно утром ничего
не произошло. Разумеется, и Струнниковы присутствовали на бале. Александра
Гавриловна, все еще замечательно красивая, затмевала всех и заставляла биться
сердца.
Но Федор Васильич, по обыкновению, не воздержался от нахальных привычек. Не
будучи пьян, он прислонился к одной из колонн и громогласно твердил:
- Рубашку сняли! шкуру содрали!
Ну, раз сказал, другой сказал - можно бы и остепениться, а он куда тебе! заладил
одно, да и кричит во всеуслышание, не переставаючи: - Содрали!
На его несчастие, тут же поблизости стоял "имеющий уши да слышит" (должность
такая в старину была); стоял, стоял, да и привязался.
- Вы это об ком изволите говорить? - полюбопытствовал он.
Струнников вытаращил глаза, но не струсил. Побежал к губернскому предводителю и
пожаловался. Губернский предводитель побежал к губернатору.
- Помилуйте, вашество! - роптал излюбленный человек всей губернии, - мы жертвуем
достоянием... на призыв стремимся... Наконец это наша зала, наш бал...
- Успокойтесь! я все устрою! Федор Васильич! прошу вас! тут вкралось какоенибудь
недоразумение!
- Какое недоразумение! Я об заимодавце об одном говорил, что он шкуру с меня
содрал, а "он" скандалы мне делает! - солгал Струнников.
Губернатор поманил пальцем "имеющего уши да слышит" и пошептался с ним. Затем
последний с минуту как бы колебался и вдруг исчез без остатка.
- Так-то, брат, лучше, вперед умнее будешь! - процедил ему вдогонку Струнников.
Справедливость требует сказать, что Федор Васильич восторжествовал и в высшей
инстанции. Неизвестно, не записали ли его за эту проделку в книгу живота, но, во
всяком случае, через неделю "имеющий уши да слышит" был переведен в другую
губернию, а к нам прислали другого такого же.
Однако мрачные предчувствия помещиков не сбылись. И крестьяне и дворовые точно
сговорились вести себя благородно. Возвратившись домой, матушка даже удивилась,
что "девки" еще усерднее стараются услуживать ей. Разумеется, она нашла этому
явлению вполне основательное, по ее мнению, толкование.
- Остались у меня всё старые да хворые, - говорила она, - хоть сейчас им волю
объяви - куда они пойдут! Повиснут у меня на шее - пои да корми их!
Тем не менее нельзя было отрицать, что черная кошка уже пробежала. Как ни
притихли рабы, а все-таки возникали отдельные случаи, которые убеждали, что
тишина эта выжидательная. Помещики приподнимали завесу будущего и, стараясь
оградить себя от предстоящих столкновений, охотно прибегали к покровительству
закона, разрешавшего ссылать строптивых в Сибирь. Но этому скоро был положен
предел. Закона не отменили, а распорядились административно, чтобы каждый
подобный случай сопровождался предварительным исследованием.
Летом 1858 года произошли по уездам выборы в крестьянский комитет. Струнникова
выбрали единогласно, а вторым членом, в качестве "занозы", послали Перхунова.
Федор Васильич, надо отдать ему справедливость, настоятельно отпрашивался.
- Увольте, господа, - взывал он, - устал, мочи моей нет! Шутка сказать, осьмое
трехлетие в предводителях служу! Не гожусь я для нынешних кляузных дел. Вое жил
благородно и вдруг теперь кляузничать начну!
- Просим! просим! - раздался в ответ общий голос, - у кого же нам и заступы
искать, как не у вас! А ежели трудно вам будет, так Григорий Александрыч
пособит.
- Рад стараться! - отозвался Перхунов, которому улыбалась перспектива всегда
готового стола у патрона.
Кончилось, разумеется, тем, что Струнников прослезился. С летами он приобрел
слезный дар и частенько-таки поплакивал. Иногда просто присядет к окошку и в
одиночку всплакнет, иногда позовет камердинера Прокофья и поведет с ним
разговор:
- Рад, Прокатка?
- Чему, сударь, радоваться!
- По глазам вижу, что рад. Дашь ты стречка от меня!
- Неужто, сударь, вы так обо мне полагаете? Кажется, я...
И так далее.
Поговорив немного, Федор Васильич отошлет Прокофья и всплакнет:
- Добрый он! добрые-то и все так... А вот Петрушка... этот как раз... Что тогда
делать? Сбежит Петрушка, сбежит ключница Степанида, сбежит повар... Кто будет
кушанье готовить? полы мыть, самовар подавать? Повар-то сбежит, да и поваренка
сманит...
Посидит, потужит - и опять всплакнет.
Струнников еще не стар - ему сорок лет с небольшим, но он преждевременно обрюзг
и отяжелел. От чрезмерной ли еды это с ним сталось, или от того, что реформа
пристигла, - сказать трудно, но во всяком случае он не только наружно, но и
внутренно изменился. Никогда в жизни он ничем не тревожился и вдруг
почувствовал, что все его существо переполнилось тревогой. Всего больше его
мучило то, что долги стало труднее делать. Соседи говорят: такое ли теперь
время, чтобы деньги в долги распускать! Богатеи из крестьян тоже развязнее
сделались. Отказывают без разговоров, точно и не понимают, что ему до зарезу
деньги нужны. А некоторые, которым он должен был по простым запискам, даже
потребовали, чтобы расписки были заменены настоящими документами. Намеднись
сунулся он к Ермолаичу, а тот ему:
- Нет, Федор Васильич, вы и без того мне десять тысяч серебрецом должны. Будет.
Так и не дал. Насилу даже встал, такой-сякой, как он к нему в избу вошел. Забыл,
подлая душа, что когда ополчение устраивалось, он ему поставку портянок
предоставил...
Благо еще, что ко взысканию не подают, а только документы из года в год
переписывают. Но что ежели вдруг взбеленятся да потребуют: плати! А по нынешним
временам только этого и жди. Никто и не вспомнит, что ежели он и занимал деньги,
так за это двери его дома были для званого и незваного настежь открыты. И сам он
жил, и другим давал жить... Все позабудется: и пиры, и банкеты, и оркестр, и
певчие; одно не позабудется - жестокое слово: "Плати!"
Чем жить? - этот вопрос становился ребром. И без этого он кругом обрезал себя:
псарный двор уничтожил, оркестр и певчих распустил, - не жить же ему как какойнибудь
Корнеич живет! И никто ему не поставит в заслугу, что он, например, на
масленице, ради экономии, folle journee у себя отменил; никто не скажет: вот как
Федор Василь
...Закладка в соц.сетях
