Жанр: Электронное издание
ubidol
...ать за ними.
Тогда я поехал в сауну, собираясь снять ремень, расстелить
Горчицына на его массажном топчане и сечь в присутствии
клиенток до тех пор, пока не расскажет все подчистую. Хотя и он
мог толком ничего не знать: может, подсмотрел, дурак,
ненароком, как Опрелин с Заклепкиным воруют документы
Шекельграббера, и пытался осторожно вывести меня на этот факт.
— А он уже второй день нос не кажет на работе, — сообщил
мне начальник Горчицына.
— И что из этого следует?
— Может, заболел, но в таких случаях звонят, чтобы
предупредить клиентов. Уволю я его к чертовой матери...
Но Горчицын не заболел, это я чувствовал определенно. Он
перетрусил и ударился в бега. Скорее всего, именно он и звонил
Шекельграбберу, требовал миллион за документы. Но с какой
целью? Просто нервы потрепать? И почему Шекельграббера убили в
Армянском переулке, в пенатах Заклепкина?..
Выхода у меня не было. Ехать к Заклепкину казалось верхом
идиотизма. Я даже не мог придумать, что спросить у этой
пенсионной вши с пуделем. И я сдался. Плюнул под ноги и поехал
к Квочкину за разгадкой...
В дежурной части на проходе меня остановил милиционер.
Просто ужас! Никуда войти нельзя без скандала.
— Сегодня майор Квочкин не принимает.
— Меня примет. Позвоните ему.
— А вы по делу или по личному?
— По личному делу. Он пригласил машину обмывать.
Милиционер освободил дорогу.
В кабинете Квочкина сидели еще четыре чина, а на столе
стояло в два раза больше бутылок. Под столом, но без пробок, --
столько же. Говорили громко, и еще в коридоре я понял, что и
тут не чураются патриотических тем.
— Ну в какой еще стране таким дуракам, как мы с тобой,
дали бы диплом о высшем образовании? Просто так, под расписку о
невыезде?
— Угу, — пробурчали в ответ.
Я вошел и сел на крайний стул. Квочкин, наконец, меня
заметил и сказал:
— Заходи.
— Спасибо, — сказал я.
— Выпей за мою "пятерку" редиска ты эдакая, — сказал он,
протягивая стакан водки.
— Один, что ли? Не чокаясь? Как на поминках?
Квочкин согласно кивнул и налил всем. Потом дружно
похрустели парниковыми огурцами.
— Ты бы хоть нас познакомил, — сказал лейтенант
Квочкину.
— Это мой друг, на контору пишет.
— В каком смысле?
— В каком скажешь, в таком и напишет, — ответил Квочкин,
наливая по кругу.
Я обиделся и решил скорей перейти к делу, чтобы уйти.
— Так кто убийца? Скажешь мне, наконец.
— Да какая разница! — ответил Квочкин. — Пей для
укрепления организма.
— Ты же его завтра арестовываешь!
— Ну?
— А мне нужно сегодня знать, иначе плакали наши... сам
знаешь что.
— Тогда я сегодня арестую, ордер у меня выписан, тут
где-то в столе.
— В таком виде только арестовывать!
— Я в любом виде арестую.
— Перестань куражиться, — сказал я.
— Не знаю, что это такое, — ответил Квочкин и снял
трубку внутреннего телефона: — Четырех человек и две машины на
выезд.
Он встал, пошатываясь, вынул пистолет, пощелкал затвором и
сказал:
— Попейте тут, ребята, я скоро присоединюсь.
— Я с тобой, — сказал я...
Мы расселись по машинам и приехали по хорошо мне
известному адресу. Вместе с милиционерами поднялись по старой
мраморной лестнице и возле двери спрятались за каменные
выступы. Квочкин опять достал пистолет и позвонил. Я в это
время гадал, что он ответит на вопрос: "Кто там?" — "Откройте,
милиция" или "Вам телеграмма". Но замок щелкнул без
предварительного вопроса. Квочкин шустро просунул ногу в
образовавшуюся щель и, дыша перегаром, сказал почти ласково:
— Ку-ку, Гриня! Приехали.
— Это не он, это домработница, — поправил я.
— Вижу! — ответил Квочкин и вошел в квартиру, оттеснив
служанку.
В коридоре стоял помертвевший от страха Опрелин.
— Папаша, огоньку не найдется?.. — начал Квочкин.
— Это тоже не он, — подсказал я.
— Да вижу, вижу! А где... он?
Я пожал плечами.
— Степан Николаевич застрелился утром, — сказал Опрелин.
Квочкин ему не поверил и пошел в комнаты, приказав кому-то
задержать Опрелина и домработницу до выяснения. Я тоже пошел.
За столом сидел человек, знакомый Квочкину
оперуполномоченный милиции, и писал протокол.
— Ничего интересного, — сообщил оперуполномоченный. --
Типичная попытка самоубийства. Предсмертная записка, пистолет
— все на месте, — он показал на полиэтиленовые пакеты.
— Почему мне сразу не доложил?
— Вы заняты были, товарищ майор.
Квочкин вспомнил, что он был занят откупориванием бутылок,
и сказал:
— Ну да.
Я взял записку: "В моей смерти прошу винить перестройку,
лично предателей Горбачева, Ельцина..." и еще десятка три
фамилий. Пистолет оказался именной: "... Начальнику политотдела
такой-то армии за беспощадное укрепление боевого и
политического духа бойцов", — полная белиберда, но смысл вроде
понятен.
— А кто он был, этот Заклепкин? — спросил я Квочкина,
заметно протрезвевшего и даже жевавшего нечто, отбивающее
запах.
— Как кто! Бывший секретарь ЦК КПСС . А до девяносто
первого года пенсионер союзного значения.
Я посмотрел на обстановку в квартире и понял, что он не
шутит. Ну и лентяй же я! Почему в бытность партийным
журналистом не учил список членов ЦК наизусть? Решил бы задачу
в первый же день!
— Вы сказали, попытка самоубийства?
— Да, он еще дышит, — ответил оперуполномоченный. --
Отправили в реанимацию. Хотя на текущий момент не знаю, дышит
ли.
Я уже ничего не понимал и спросил Квочкина:
— А при чем тут Шекельграббер? Патологическая ненависть к
иноземной идеологии?
Квочкин покачал головой из стороны в сторону, дескать, и
да, и не только.
Я вышел в коридор и спросил Опрелина:
— Зачем ты сегодня заезжал за Размахаевой?
— Сюда привез.
— А сейчас она где?
— В больнице.
— Что она-то там делает?
— Как что! Она же единственная дочь Степана Николаевича!
Вот те раз! Ну и балбес я оказался. Две недели собирал
никому не нужную информацию, а надо-то было лишь выяснить
девичью фамилию Размахаевой, сделать пустячный запрос в архив.
Первый блин вышел комом и колом встал в горле. На второй мне
вряд ли дадут теста, если учесть потребление алкоголя на душу
Квочкина. Хотя он редкий тип пьяницы: чем больше пьет, тем
больше преступников ловит, чтобы еще больше выпить от
радости... Одно утешение для меня в этой истории — Размахаева!
Переживет ли она такую трагедию в сердцах поклонников: из
роковой женщины обернуться заурядной роковой дочерью?
— Почему он именно сегодня застрелился? — спросил я
Опрелина.
— Не надо было говорить Поглощаеву, что вы нашли убийцу!
— рявкнул Опрелин.
— Он мог бы убежать.
Опрелин хмыкнул:
— Из собственной страны?
— Значит, ты был его шофером в лучшие времена? — спросил
я. Говорить "шофером Заклепкина" как-то язык не поворачивался.
— я и в худшие его не бросил. Хороший был человек, себя
не жалел и нас с ней, — он кивнул на домработницу, — не
обижал.
— А мне не показался. Когда я поймал его на краже
документов, он чуть не на коленях ползал.
Опрелин плюнул мне в лицо:
— Документы украдены мной! — но он врал, видно было.
Я собрался врезать ему, но один из милиционеров уже заехал
Опрелину по почкам. Видимо, он принял меня за "своего", только
из другого ведомства. Мне бы утереться и обидеться, но я еще не
все выяснил.
— Он случайно убил Шекельграббера или нарочно?
— Случайно кирпич убивает.
— И не жалко ему было иностранного подданного?
— Что их жалеть, безродных! Их ненавидеть надо, их везде
убивают, потому что суются повсюду, как крысы!
Опрелин пел голосом бывшего шефа, но я все-таки сказал:
— Совершенно бессмысленное занятие. Хоть половину
перестреляй, они наберут на интернациональной свалке новых
эмигрантов и вырастят точно таких же американцев, а может, и
хуже нынешних. Но ведь Заклепкин не одного Шекельграббера
прикончил, собственного зятя тоже приговорил персональным судом
к сумасшедшему дому.
— Туда ему и дорога. Марина Степановна сильно не
убивалась. Только рожей смазливый, а так — бездельник и
тупица.
— Ну уж не глупее тебя.
— Я из себя элиту не корчил, хотя мог, и мне бы
простилось.
— Значит, верно служил.
Подошел Квочкин, сильно расстроенный, и сказал:
— Поехали в отделение. Тут все ясно, а там ребята ждут,
— он чертыхнулся почти матом. — Надо же, гад, из-под самого
носа ушел!
— Давай этого прихватим, — предложил я, кивая на
Опрелина. — Он все знал, помогал воровать документы, статья в
законе найдется.
Но Квочкин лишь махнул рукой.
Мы выбрались в переулок и пошли к машинам.
— Значит, ты вышел на Заклепкина, когда узнал, что его
дочь — любовница Шекельграббера? — спросил я.
— Это я потом узнал, — ответил Квочкин. — У меня
изначально был свидетель, который видел, как Заклепкин вылезал
из машины Шекельграббера.
— А если б он отперся. Сказал, что просто залез
посмотреть.
— Это только в кино любой дурак милиционеру голову
морочит, а милиционер во время допроса читает Уголовный кодекс.
— Почему же ты сразу не арестовал Заклепкина?
— Я тебе говорил: план, процент раскрываемости, будь он
неладен! От него ни при каком режиме не отделаешься. Ну и
деньгу, конечно, хотел по-легкому срубить.
— Одного не пойму: зачем Заклепкин украл документы? Не
мог сразу по башке стукнуть?
— Наверное, хотел сделать Шекельграббера международным
бомжем. Психология бюрократа: есть бумажка — есть человек, нет
бумажки — гуляй, Вася. Помнишь фильм про итальянцев в России,
как мужик без паспорта в самолете жил?
— А зачем деньги вымогал?
— Это кто-то другой, но он уголовно ненаказуем.
— Наверное, Опрелин с подсказки Заклепкина. Доводили
мужика до кондиции, выражаясь по-твоему. А зачем?
— Какая разница!
— Но почему Шекельграббер оказался в Армянском переулке?
— Наверное, любовница предостерегла от папы, он и поехал
объясняться.
— Спозаранку?
— Знал, что Заклепкин рано утром гуляет с собакой.
Наверняка Размахаева "раскололась", поэтому и миллион
Шекельграббер у нее оставил, — подумал я...
Домой попал поздно. В почтовом ящике нашел анонимную
записку, но сообразил, что от сбежавшего Горчицына. Он
продолжал делать намеки. Писал, что однажды подвозил Размахаеву
в Армянский переулок и та, тяжко вздохнув, призналась, что отец
расстроил всю ее половую жизнь. Лучше б сознался, что спрятал
кошелек Поглощаева, мелкий пакостник!.. Записку я смял и
поднялся на свой этаж. Выдернул гвозди из двери и починил замок
на скорую руку, попросив у соседа инструмент. Потом позвонил
Поглощаеву:
— Зачем вы разболтали всем кому ни попадя, что мне
известен убийца?
— Да никому особенно... А что такое?
— Да ничего особенного: он застрелился.
Поглощаев по привычке надолго умолк. Когда мне надоело
ждать, я вспомнил о самом главном:
— Послезавтра приду за гонораром.
При упоминании денег Поглощаев воспрял:
— За что ж теперь платить?
— за то, что человека отправили на тот свет по
недомыслию. Или умышленно? Вы ведь даже не спросили, кто
застрелился...
Я прошел на кухню, зажег свет и обалдел. Ну когда,
наконец, одомашнят животное, охотящееся на тараканов! Никаких
денег за него не пожалею...
Через два дня я пошел в "Долину царей" за гонораром. В
конторе сидел один Кашлин. Он отдал деньги, высчитав триста
долларов, и заставил расписаться в какой-то липовой ведомости.
Я спросил, где остальные сотрудники. Оказалось, сегодня
хоронили Шекельграббера и с кладбища все уехали на поминки.
— А у меня персональные поминки, как бы филиалом, --
объяснил Кашлин и вынул из-под стола бутылку. Прятал он ее,
видимо, по старой совдеповской привычке.
— Не думал, что Поглощаев так легко расстанется с
деньгами.
— Да, — ответил Кашлин, размышляя о чем-то другом. — В
стране вырос новый тип жлоба-жадины — Поглощаев. Он жалеет все
для других, чтобы уничтожать самому.
— Зачем же он нанимал частного сыщика?
— Я настоял, — сказал Кашлин. — Терентьевич доставал
какую-то левую нефть для Югославии, а "Долина царей" была
официальной "крышей" за посреднический процент. Милиция могла
до этого докопаться, если бы всерьез занялась Шекельграббером и
подняла документацию. Вот и пригласили вас.
— Все равно платить, — сказал я.
— Одно дело оплатить вас, другое — всю
правоохранительную кормушку.
— Для этого Размахаева и просила меня подозревать
Терентьевича?
— Почти, но велел ей я.
— А кто спрятал документы Поглощаева?
— Горчицын по моей подсказке, чтобы Поглощаев перепугался
до смерти и чтобы активизировать вашу деятельность.
Меня отчего-то тоже потянуло на откровенность.
— Зря старались. Думаете, это я поймал Заклепкина? Это
милиция, а я — подставка, создававшая видимость поиска
Заклепкина вычислили в первый же день.
— Ну и правильно, — сказал Кашлин. — Идет
перераспределение средств любыми немыслимыми способами. Сами
видите, вся деятельность в стране — суета и только. И как ни
крути, грабим мы собственное добро очень дружно и по взаимному
согласию, только одни — по мере возможности, а другие --
посильно мозгам. Но смешнее всего смотреть на эти жалкие потуги
сохранить и увеличить награбленное, вложить в какое-нибудь
дело, которым заправляют такие же воры, но организованные в
банду.
Мы выпили за помин души Шекельграббера.
— А старик еще жив? — поинтересовался я.
— Жив, но не выживет, потому что не хочет. Он умер вместе
с партией в девяносто первом.
— А что будет с Размахаевой?
— Замуж Марина больше не выйдет. Я обрекаю ее быть моей
любовницей до климактерического возраста за ошибки юности.
— Кажется, я понял: Заклепкин спал и видел дочь за
Терентьевичем, Шекельграббер путался у всех под ногами и знал
много компромата, а Кашлин собрал их в снежок, бросил в стену и
ушел с Размахаевой в обнимку... Но ничего у вас не выйдет:
во-первых, вы скоро сопьетесь; во-вторых, Размахаевой вашего
кошелька надолго не хватит.
— Нет, я очень богатый. Могу подкладывать стодолларовые
бумажки под ножки стола, чтоб не качался, — сказал Кашлин. --
Заберу свой пай из фирмы и уйду обратно в институт. Брошу пить
и буду жить по Брэггу: питаться салатом, аплодировать каждому
своевременному "стулу" и, глядя на двухнедельную мочу в
баночках на подоконнике, радоваться, что осадок так и не выпал.
Где, кстати, ваш друг из "Московского лесбиянца"? Он сулил мне
экземпляр "Чудо голодания"...
P.S. "Товарищ полковник. Нормативно оформленный рапорт о
проделанной работе по делу гр. США Д.Шекельграббера я
представил, но, будучи куратором Союза журналистов, не
удержался и написал еще беллетризованный (то есть
олитературенный) отчет, изменив фамилии и исказив факты. Прошу
Вашей санкции на печать данного произведения в периодике под
псевдонимом. Прошу также вынести благодарность куратору
Сандуновских бань".
Дата и подпись неразборчиво.
Закладка в соц.сетях
