Жанр: Электронное издание
ubidol
...мотря на
Женевскую конвенцию, которую подмахнул за него президент, не
глядя. Летчик отвергает и домогательства сержанта, но тот
склонен к насилию и неутомим в своих склонностях. Пока идет
борьба, в комнату входит майор и влюбляется в летчика с
мимолетного взгляда, именно о таком "друге" он и мечтал в
юности, коллекционируя фотографии артистов. Сержант вынужден
уступить жертву, и майор уводит пленного на допрос, но
действует уже не таской, а лаской. Летчик прогоняет слюнявого
майора одной левой и бежит в центр управления, где, обняв
радиста за талию, свободной рукой отбивает "морзянку" Саддаму
Хусейну: после песчаной бури иракские войска должны немедленно
атаковать противника. Наступать необходимо сплошным фронтом,
задом наперед и со спущенными штанами. Тогда враг будет
разбит!.. Но сигнал летчика перехвачен верховным
главнокомандующим, который получил свой пост за то, что
оказался в армии США единственным бисексуалом. Главный генерал
отдает храброго летчика на растерзание женщинам, начавшим
служить в армии еще раньше педиков. Но лишь с появлением
последних они из милых дам в портянках превратились в сущих
мегер по трем причинам: во-первых, к ним перестали приставать;
во-вторых, они лишились денежных компенсаций, которые платили
за приставания на службе; в-третьих, к ним давным-давно никто
не приставал, а им очень хочется даже без материального
вознаграждения. С горя они влюбляются в летчика, а он не
против, заводит гарем прямо в Пентагоне и ждет наступления
соратников. Наконец, песчаная буря затихает, внезапная атака
иракцев, проведенная по донесению летчика, деморализует
извращенное половое сознание американских бойцов. Жалкие
остатки армии спешно эвакуируются в Голландию, в страну
"голубых" тюльпанов, где разрешены браки между педерастами...
— Это класс! — сказал щелкопер.
— Это только первый класс, — ответил Кашлин. — Ведь
рассказ надо продать и в журнал "Гей, американцы!", чтобы
получить в твердой валюте. Поэтому сделаем такой конец.
Уцелевшие от призыва трапперы достают дедовские винчестеры,
ковбои трут лассо мылом, а последний из могикан по кличке
Зеленый Змий со своей супругой Огненной Водой выходит из
резервации на тропу войны. В партизанских схватках они
отстаивают идеалы американского образа жизни, но по ходу борьбы
с ужасом убеждаются, что он им самим уже не нужен. В финале --
полное разочарование, ужас, горе, отчаяние, все поют, танцуют и
пьют кровь супруги последнего из могикан.
— С меня бутылка пива, — бросив записывать, сказал мой
сосед.
Кашлин хмыкнул презрительно, достал из внутреннего кармана
початую бутылку коньяка и выпил со стакан из горлышка. Потом он
попытался угостить меня остатками, а потом и корреспондента --
подонками.
— Зачем вы так пьете? — удивился тот. — Я не куплю вам
бутылку пива. Лучше подарю книгу Поля Брэгга о здоровом образе
жизни.
— Это который не пил, не курил, не ел и хранил в баночках
мочу разных дней выдержки? — спросил Кашлин.
— Зато когда он умер в девяносто лет и в морге вскрыли
его труп, то все внутренние органы оказались абсолютно здоровы.
— Он мог бы есть, пить, курить и писать в унитаз, --
сказал Кашлин, — и когда в морге вскрыли бы его труп и нашли
все органы абсолютно больными, старик вряд ли бы расстроился.
— Но он умер не своей смертью!
— А чьей? — удивился Кашлин.
— Ладно, — сказал я корреспонденту. — Иди домой, нам
серьезно поговорить надо.
Он наконец-то ушел, и я сразу отдал его стул, чтобы к нам
никто не подсел из толпившихся у стойки.
— Сегодня во всех газетах читаю свой телефон, — сказала
Размахаева. — Как вы думаете, какой подлец устроил эту
провокацию?
— Печать запаздывает, — посетовал я. — Кстати,
документы нашлись.
— Но почему вы дали мой телефон?
— Потому что он с определителем номера, а вы
заинтересованы в том, чтобы убийца Шекельграббера был наказан.
— Откуда такая уверенность?
Кашлин уронил голову на стол и заснул, пуская слюни изо
рта.
— Хорош адвокат! — повторился я. — Но займемся делом.
Итак, Терентьевич — злодей, убил вашего любовника.
— Я пошутила.
— А почему так плоско?
— Так получилось.
— Мне надоело с вами возиться, — решил я быть грубым. --
Или выкладывайте все начистоту, или я пошел домой.
— Мне необходимо, чтобы Терентьевича выслали из страны,
как можно дальше от меня, — сказала Размахаева. — За это я
готова платить. Что вам еще не ясно?
— Причина.
— Вам ее знать необязательно.
— Обязательно.
— Это никак не связано с Шекельграббером.
— Но может быть связано с Поглощаевым, Горчицыным или со
мной?
Видимо, заслышав знакомые фамилии, Кашлин неожиданно
приподнял голову и пролепетал:
— Вода из Элефантины, сода из Бубастиса, молоко из города
Кимы и сок лавзонии из страны Куш — вот что должен был достать
Поглощаев для полноценного бальзамирования Шекельграббера.
Размахаева погладила его по голове и сказала:
— Спи давай.
Он послушно заснул.
— Сознайтесь, вы любите Терентьевича.
— Нет, — ответила она, — я люблю другого. А
Терентьевича я уважаю как очень порядочного человека и желаю
ему добра.
— Так в чем причина?
— Видите ли, — помялась она немного, — все мужчины, с
которыми я близко общалась, кончали очень плохо. А я ничего не
могла с этим поделать. Мне жаль Терентьевича, и я пытаюсь ему
помочь.
— Роковая женщина?
В ответ она пожала плечами.
— Что же случалось с вашими мужчинами? Какая собака
Баскервилей кусала их до бешенства? Муж с ума сошел не по своей
воле, первый любовник до сих пор в тюрьме, два других просто
сгинули как-то вдруг, без объяснений. Правда, потом я одного
случайно встретила, но он от меня шарахнулся в сторону. Ну а
Шекельграббера вот взяли и убили. Что теперь с Терентьевичем
будет — ума не приложу... Так вы мне поможете?
— Нет.
— Почему?
— Не вижу смысла.
— А-а, вы собираетесь использовать Терентьевича как
приманку и покончить со мной, как с роковой женщиной, раз и
навсегда.
— Очень может быть.
— Я вас недооценила.
— А я вас переоценил и не хочу развенчивать.
Лучше б я промолчал. От такого взгляда, каким ошпарила
меня Размахаева, обычно прячутся под стол. Но я следил за ее
пальцами, ловя момент, когда они начнут царапать мою
физиономию, и взгляд благополучно прошел боком. Неожиданно
Кашлин поднял голову и пробормотал:
— Первым к Картеру и Карнарвону пришел Безенчук, чтобы
купить патент на саван Тутанхамона. Но мне непонятно, то есть
мне понятно, когда просто двоится в глазах, но когда ты сам
двоишься в зеркале! — это не зеркало, это недоразумение.
— Ему надо в кровать, — сказал я.
— Я отвезу, — ответила она.
— Вам помочь?
— Не первый раз.
Тут только я сообразил, кого Размахаева любит на самом
деле, если вообще способна на какие-то чувства. Сообразил и
пошел домой от греха подальше...
Утром я забрел к Квочкину. Накануне тот опять смотрел
американский боевик, потому что носился по дежурке, как
угорелый, и кричал:
— Сейчас я кому-нибудь задницу надеру!
Меня он тоже встретил "классическим" вопросом:
— У тебя все хорошо?
— Лучше-хуже некуда, — ответил я. — Оказывается, у
Размахаевой был муж. По моим данным, он сошел с ума. Нельзя ли
выяснить, где он находится?
— Как фамилия?
— Должна быть Размахаев.
— Позвони через пару часов...
Тогда, коротая время, я завернул к
паталогоанатому-массажисту. Не очень-то он мне обрадовался и
дверь открыл со скрипом. Я думал, что наткнусь на любовника,
которого легко опознаю среди подозреваемых, но Горчицын был в
квартире один.
— Подарили Кувыркалкиной букет от моего имени?
— Подарил.
— А она что?
— Взяла, — ответил он вяло.
Мы помолчали, думая каждый о своем.
— Чай пить будете? — спросил Горчицын, убирая паузу.
Я не смог побороть отвращения и отказался. В следующий раз
буду ходить к "голубым" со своей чашкой и заваркой.
— Зачем вы соврали мне про деда с пуделем в бане?
— Я не врал.
— Врали, как сивый мерин.
— Нет.
— Так можно препираться до следующего утра, а утром
продолжить, — сказал я. — Послушайте, Горчицын, в ваших
интересах рассказать мне все, что знаете и о чем строите
догадки, ибо всякое отмалчивание и увиливание тормозит
следствие и наводит на ненужные подозрения. Вас можно привлечь
к ответственности на основании соответствующей статьи
Уголовного кодекса и временно поместить в Лефортовский
изолятор. чему вы вряд ли обрадуетесь, если, конечно, не
мазохист. Итак, вы знаете убийцу?
— Не знаю.
— Но догадываетесь?
Он неопределенно пожал плечами.
— Откуда вам известен Заклепкин?
— Какой Заклепкин?
— Какого в бане встретили и какого там не было ни телом
ни духом.
— Я, наверное, ошибся, — сказал Горчицын. — Наверное,
дед с собакой приходил в сауну.
— В женское отделение?
— Да.
— Поразительный дед! Испорченности вам обоим не занимать.
И как же его шайками не закидали?
— Его просто не пустили.
— А зачем он приходил? Я еще могу объяснить появление
чеховской дамы с собачкой в женской сауне, но деда с пуделем!..
— Может быть, ему кто-то срочно был нужен из клиенток.
— Какие у вас отношения с Опрелиным?
— Никаких.
— Вы знаете, кто он?
— Я знаю, кем он был раньше, — ответил Горчицын, — года
три назад Опрелин возил ко мне Марину на массаж.
— В "УАЗике"?!
— Нет, это было еще до "Долины царей". Тогда он ездил на
черной "волге" с партийными номерами.
— Вот это уже ценная информация, — сказал я, похлопал
Горчицына по плечу дружелюбно и удалился...
На улице пришлось полчаса клянчить у прохожих монетку. С
этой чертовой инфляцией ерунду сделать невозможно, а на что-то
солидное нет денег. Наконец, одна девушка одарила-угостила меня
медным российским рублем. Дозвонился сразу, видимо, повезло:
никого в тот момент не убивали, не насиловали и не грабили.
— Нашел мужа Размахаевой? — спросил я Квочкина.
— Найти-то нашел, но вряд ли ты до него доберешься, --
ответил милиционер. — Его еще при социализме упекли в
спецполиклинику. Туда сажали неугодных режиму, строптивцев
всяких, правдолюбцев и помешавшихся на этом поприще.
— А куда еще сажать помешавших себе?
— Сейчас-то многих домой выгнали, но твой интерес на
самом деле чокнулся.
— Может, перекормили лекарствами?
— Запросто, — ответил Квочкин. — Только тебя в эту
клинику даже теперь не пустят...
— А гласность?
Но Квочкин меня не слышал:
— ...Да и что тебе этот псих путного скажет? Все равно
суд его в качестве свидетеля не примет. Так что, ищи других.
— Намек понял.
— Тут такое дело, — замялся Квочкин несвойственным ему
тоном. — Сегодня конец квартала, мне машину по дешевке
сделали, триста долларов не хватает. Сходи к Поглощаеву,
попроси на текущие расходы или аванс.
— Не даст.
— А ты скажи, что послезавтра приведешь ему убийцу за
руку.
— Ладно, попробую, — смирился я.
— Ты где?.. — спросил Квочкин. — Там и стой. Я за тобой
заеду, чтоб побыстрей.
Через пятнадцать минут я входил в "Долину царей", за окном
ждали желто-синие "жигули" с мигалкой на крыше. Вид мой на их
фоне был очень внушительный.
— Срочно к Поглощаеву, — бросил я.
Кувыркалкина посмотрела на меня двусмысленно: то ли ждала,
что я прощения попрошу, то ли хотела поблагодарить за цветы. Во
всяком случае, рта она не открыла, и я прошел в кабинет без
звука.
Поглощаев привычно трепался по телефону, Кашлин привычно
вынул палец из носа и пожал мою руку.
— Деньги нужны, — сказал я Поглощаеву, когда он,
наконец, наговорился. Если б у нас платили за телефон
поминутно, он наговорился бы до бедности.
— Что так? — удивился он.
— Вот так, — пришлось ответить.
— Я не бездонная бочка, а вы вроде бы не рэкетир, --
сказал Поглощаев.
— Да ладно вам жадничать. Нужно-то всего триста долларов.
В пересчете устроит и рублями, — сказал я. — Убийца
Шекельграббера уже найден, послезавтра я назову его имя.
— А почему не завтра?
— Потому что завтра первое апреля. Вы мне не поверите.
— Скажите сейчас, — влез Кашлин.
Я на секунду замялся: — Нужно собрать кое-какие справки,
чтобы не выглядеть голословным. В условиях постсоветской
бюрократии эта проблема упирается во взятки.
— Я не виноват, что вам не хватило накладных расходов, --
выдавил Поглощаев.
— Вы виноваты в том, что тормозите следствие, — сказал я
строго. — Да и беру я из своего гонорара.
— Не пойму, кто кого нанял, — Поглощаев поднялся и
вышел. А я-то, наивный, думал, что деньги он держит в
кабинетном сейфе, оказалось — нет. Где же? В морге, что ли?
— Зря вы сболтнули, что знаете имя убийцы, — сказал мне
Кашлин.
— Вы тоже знаете? — удивился я.
— Так же, как и все, — догадываюсь, — ответил он.
Спрашивать: "Ну и кто?" — после собственного признания
выглядело бы идиотизмом, и я промолчал.
— Лучше бы вам сегодня и завтра не ночевать дома, --
посоветовал Кашлин. — Одно из двух: либо он ударится в бега,
либо убьет вас. Или покалечит — как получится.
— А кто скажет, что я его вычислил?
— Первый встречный-поперечный.
— Вы знаете свекра и свекровь Размахаевой?
— Нет.
— А ее родителей? Они живы? — спросил я по инерции.
Кашлин даже подпрыгнул на стуле.
— Вы обманули Поглощаева, вы не знаете убийцу
Шекельграббера! Я так и думал. Лучше вам сегодня переночевать в
милиции.
— Я посплю на посту.
Тут вошел Поглощаев и отсчитал деньги, причем рублями и по
заниженному курсу. Скаред!
— Займись, наконец, делом, — бросил он зло Кашлину.
— Я занят, — спокойно ответил тот, — обдумываю
организацию нового акционерного общества "Долина цариц". Потом
откроем дочернее предприятие — "Долину приближенных и любимых
животных"...
Я вышел в приемную и сел на край стола Кувыркалкиной.
— Что-то я по тебе соскучился.
— Вали отсюда, — ответила она.
— Только с тобой, — сказал я. — Пойдем скорей,
Поглощаев тебя отпустил. Мне на поруки.
— Ты серьезно?..
На улице я передал деньги Квочкину.
— Ну зачем при свидетелях?! — прошипел он больше по
привычке, чем из боязни.
— это не свидетель, это подозреваемая номер один, у нее
есть пистолет, — сказал я. — Слушай, подбрось нас до моего
дома, надо уйти от "хвоста".
— Извини, старик, времени нет ни секунды. Приходи завтра,
обмоем покупку, — и он укатил...
Через час мы уже пили в постели шампанское, за которое
заплатила Ольга.
— Ты подлец! — говорила она после каждого глотка.
— Согласен.
— И дурак набитый!
— Возражений нет.
— И скотина!
— В точку.
— Я за тебя замуж не пойду!
— Этого и не требуется, — искренне ответил я.
— А как же? — удивилась она.
— Найдем выход...
Когда мы уже приготовились подремать от переутомления, в
дверь сначала настойчиво зазвонили, потом требовательно
забарабанили кулаками. Я подошел к двери и спросил:
— Кто там такой шустрый?
— Открой, ублюдок! — по голосу я опознал Опрелина.
— Не могу, я голый.
— Ублюдок! Ублюдок! — эхом разносилось по подъезду.
Я вернулся в комнату и сказал Ольге:
— Кажется, твой муж в гневе, а черного хода у меня нет.
— Что будем делать? — спросила она.
Но Опрелин все решил за нас. Видимо, разбежавшись, он
плечом вышиб дверь и возник в комнате. В руке Опрелин держал
пистолет. Я попытался выбить опасную игрушку ударом ноги, но
промазал и только лягнул дурака. Опрелин с перепугу выстрелил.
Боли я не почувствовал, поэтому закрыл глаза, перестал дышать
и, двигаясь наощупь, вытащил Кувыркалкину на балкон.
Минут через пять она очухалась в слезах, а Опрелин, как я
видел через стекло, лежал посреди комнаты без чувств. Бедный
малый, по-моему, не прочитал в инструкции, что из газового
пистолета нельзя стрелять в плохо проветриваемом помещении.
Теперь, по крайней мере, месяц в квартире будет вонять газом, а
я, по необходимости, оставлю для воров открытыми окна и уеду на
море. С тысячей долларов я не пропаду на любом курорте.
На самом деле мне было не до смеха, хотя что может быть
комичней: голые любовники сидят на балконе в марте месяце, а
ревнивый муж отдыхает от подвигов посреди комнаты. Из дома
напротив нас уже разглядывали любопытные, один даже щелкал
фотоаппаратом, а нам, кроме носков, и прикрыться нечем: я,
чтобы не стирать их каждый день, вывешивал через сутки
проветриться. Ладно, потом я этому щенку с фотоаппаратом уши
оторву.
— Какой же идиот твой муж! — сказал я Кувыркалкиной. --
Пусть теперь тут живет, а я к нему перееду.
Ее трясло от холода, газа и рыданий.
— Он меня любит, а я дурная.
— Он не тебя любит, а свою собственность в твоем лице
любит.
— Ничего ты не понимаешь, ты циник. Ты хуже Кашлина.
— Тогда забирай своего обормота и проваливай, а мне надо
дверь чинить.
Я дал проветриться комнате, чтобы в нее хотя бы можно было
зайти и не рухнуть без чувств, оделся сам, выбросил одежду
Кувыркалкиной на балкон и вернул в чувство Опрелина водой и
пощечинами. Потом вбил три гвоздя в дверь, отволок Опрелина к
его "УАЗику", закинул вместе с супругой в фургон и отвез к ним
домой.
Решив, что на сегодня с меня приключений достаточно, я
пошел ночевать к банщику Леше...
Спецполиклиника для закоренелых помех режиму и его
представителям оказалась всего лишь отделением в тривиальной
психушке, правда, под усиленной охраной. Меня не пропустили.
Никакие журналистские удостоверения и ухищрения не помогли и
часы свиданий не предписывались, даже в передачах из
продовольствия несчастным было отказано. Наверное, тут обитают
организаторы терактов на генсека, президента и правительство,
— решил я, потому что из охранников не выудил ни слова. На
всякий случай походил под окнами, но никто не выглядывал.
Видимо, и это запрещалось под страхом ледяной ванны. Случайно я
поймал главврача или кого-то близкого по иерархии.
— Мне бы поговорить с одним вашим подопечным по фамилии
Размахаев.
— Такого не знаю.
— Он лежит у вас со времен Брежнева!
— Вы ошибаетесь.
— Могу я посмотреть список пациентов?
— Нет, — главврач уже миновал охранников.
— я все равно получу разрешение! — с отчаяния крикнул я
вдогонку.
— Вы получите неприятности, — обещал мне главврач
спиной.
Ну и сволочь! На таких вот и держится любая система.
Просто кулаки чешутся! Встретить бы этого "ученика" Гиппократа
в тихом переулке, глядишь, у Поглощаева одним клиентом стало бы
больше.
На всякий случай я заглянул в справочный стол больницы, но
тоже бестолку. Сгинул некто Размахаев, растворился на одной
шестой части суши и никому до этого нет дела, даже жене, в
нашем скотском обществе. Так из стада уводят на убой, а стадо
мирно щиплет травку.
Я встал посреди улицы, раздумывая, что делать дальше. С
утра меня тешила надежда на встречу с Размахаевым, из которого
я наверняка вытянул бы кое-что существенное, но оказалось --
грош мне цена как журналисту и сыщику, не справился с
простеньким заданием и запасного плана не выдумал. Но никакого
плана, собственно, и не требуется: раз не вышло с мужем, нужно
добить жену по паспорту. Должна она знать, как превратилась в
роковую женщину и почему муж сошел с ума или его сошли. Поэтому
я поехал к Размахаевой и у дверей почти нос к носу столкнулся с
Навыдовым.
— Ты же взял деньги и обещал не следить за мной! --
сказал он.
— Во-первых, я подошел с противоположной стороны. А
во-вторых, вы не "тыкайте", Навыдов. Я еще не член вашей
бригады: не интер-, не могилокопатель.
Он хмыкнул:
— Тебя все равно не пустит вахтер.
Так и вышло. Навыдов прошел, а меня задержал внизу парень
с задницей, отъеденной на ширину плеч. Но я поговорил с
Размахаевой по диктофону, и парню пришлось отойти в сторону.
В квартире, кроме зиц-вдовы и Навыдова, я обнаружил и
Терентьевича в домашних тапочках.
— Тебя только пистолет остановит, — сказал мне Навыдов
что-то вроде комплимента и стал делать Терентьевичу знаки,
приглашая поговорить наедине.
— Нам нечего скрывать, — сказал Терентьевич. — Говорите
при всех.
Навыдов передал конверт.
— Это загранпаспорта с визами, — объяснил он скорее мне,
чем своему шефу. — И там же советский паспорт Марины
Степановны со штампом, что ее брак считается недействительным.
— Но ведь она еще позавчера была замужем! — удивился я.
— А вчера я ее развел.
— Дорого, наверное, заплатили за спешность.
— Не из твоего кошелька.
— Где же взяли мужа?
— Его согласия, как недееспособного, не потребовалось.
— С вами не соскучишься, господа, — сказал я. — Только
начнешь привыкать, что гражданка Размахаева замужем, а она уж
опять по закону девица.
— Кстати, Марина Степановна, я забыл вас спросить, --
влез Навыдов, — не хотите ли вернуть девичью фамилию?
— Замолчите, идиот! — закричала экс-Размахаева. --
Господи, как вы мне все надоели! Дурак на подлеце, подлец на
Дон-Кихоте, Дон-Кихот за компанию с человеком, от которого я
прячусь с пятнадцати лет! Не поеду я ни в какую Югославию и
женой вашей никогда не буду! Слышите, Терентьевич! Поставьте
тапочки моего мужа на место и уходите!
— Успокойтесь, — сказал Терентьевич. — Нельзя себя так
вести.
Размахаева сорвала с его ног тапочки и демонстративно
сунула в карманы халата.
Будь я на месте Эркюля Пуаро, немедленно заключил бы, что
все дело именно в тапочках, что муж Размахаевой перед
сумасшествием напитал их ядом, сотворив таким нехитрым образом
тайну роковой женщины. Но я не любил Агату Кристи за обилие
шаблонных романов и поэтому спросил:
— Тапочки дороги вам как память?
Размахаева не слышала меня. Она повторила Терентьевичу:
— Если вы порядочный человек — немедленно оставьте мой
дом. И забудьте меня. Может быть, вы и очень хороший, добрый,
внимательный, но я вас не люблю. Вам со мной будет плохо, и мне
будет плохо. Прощайте. А за развод спасибо, сама бы я вовек не
собралась.
Навыдов с Терентьевичем ретировались, видимо, до лучшего
расположения духа хозяйки, а Размахаева легла немного порыдать
в подушку.
— Все это очень забавно и интересно, если только не
первоапрельский розыгрыш.
— А вам что еще надо?
Я хотел сказать: тапочки примерить, может быть, я искомый
золушок, — но только пожал плечами.
— Что надо? — не унималась Размахаева. — За деньгами
пришли? Забирайте под расписку, — она вытащила из-под кровати
"дипломат".
Я открыл его и от удивления присвистнул:
— Сколько тут?
— Как сколько? Миллион.
— Тот самый, что Шекельграббер должен был отдать за
документы?
Теперь уже она посмотрела на меня, явно ничего не понимая.
— Вы же сказали вчера Поглощаеву, что знаете убийцу
Шекельграббера!
Я совсем растерялся. Из ее слов выходило, что, раз я знаю
убийцу, я должен знать, что деньги именно у Размахаевой.
Видимо, так она и объяснила себе мой приход.
— Это был блеф. Я смотрел на реакцию Поглощаева, --
пришлось хоть что-то ответить.
И тут же получил две оплеухи и истерику в виде
безболезненного приложения. Хотел было ответить, но вспомнил,
что из всего женского рода бил только подушку, и опустил руку.
— Вы хуже подлеца, вы — ничтожество! — сказала она,
очнувшись.
Вид мой и впрямь был как у оплеванного. Это я рассмотрел в
зеркале.
— Значит, Шекельграббер поехал выручать документы,
оставив деньги у вас? Значит, он знал, что платить не придется?
— Что мне с ними делать? — Размахаева одновременно
подтвердила мой вопрос и задала свой.
— Не знаю. Верните вдове или потратьте: накупите свечек и
замаливайте грехи во всех церквях мира.
— Чьи грехи?
— Не знаю.
— А что вы знаете?
— Сегодня я найду убийцу Шекельграббера.
— Далеко ходить не надо.
Я оторопел:
— Так это?..
Она засмеялась:
— Вы полный кретин. Вам не сыщиком надо работать, у вас
другое призвание.
— Какое же?
— Много есть профессий для ваших способностей и
интеллекта. Дворник, например.
Я обиделся.
— Ладно, еще увидимся, — сказал и вышел...
На улице мне стало еще грустней от безысходности. Когда
прохожая парочка бросила: "Мужчина, у вас вся спина белая,
только под курткой не видно", — я сухо ответил, что во времена
тотального дефицита денег у простых людей праздник дураков
ежедневно. Куда идти? — думал я, кружа вокруг дома
Размахаевой. Опрелин разговаривать не станет, Кашлин либо
отшутится, либо посмеется надо мной; Поглощаев сам ни черта не
знает, да еще я ляпнул, что нашел убийцу; остается мелкий
пакостник Заклепкин и перетрусивший Горчицын. Ясно, как дважды
два, что все дело в Размахаевой. Но кто лишил жизни
Шекельграббера из-за нее? А может быть, и не из-за нее вовсе,
но что она как-то тут вольно-невольно участвует — это точно.
Я чувствовал себя учеником костоправа, не выдержавшим
экзамен. В старину их профессионально признавали так: клали
битый кувшин в горшок, а ученик должен был его собрать на
ощупь.
Из дома вышла Размахаева, явно нервничая. Я затаился.
Через минуту к дому подъехал "УАЗик". Опрелин вышел из машины и
открыл Размахаевой дверь натренированными движениями
"шестерки". Они сразу уехали, а я чертыхнулся, потому что не
имел денег на такси, чтобы последов
...Закладка в соц.сетях
