Жанр: Электронное издание
ubidol
...ожет быть, во всем виновата Кувыркалкина, и хвост
тянется за ней, как шлейф за Размахаевой? Не слишком ли я
приблизился к этой девушке? Пригрел змеюку, а она и рада
морочить мне голову...
Одна лишь мысль угнетала меня: а вдруг все эти люди не при
чем и существует какая-то другая, "правильная" причина смерти
Шекельграббера? Мало ли с кем он общался, кроме моих
подозреваемых. Вот, например, вечеринка, о которой упоминал
Кашлин. Кто туда привел Шекельграббера? Условный дед Пехто?..
Мимо прошла стайка юнцов в умышленно драных джинсах. Зачем
теперь такая мода? Чтобы чесать задницу, не снимая штанов? --
пыжился. Вот так и с делом Шекельграббера. Хватаюсь за ту
версию, которая укладывается в голове и соответствует моему
циничному и испорченному взгляду на мир. Чем я лучше Горчицына?
Он извращенец тела, я — извращенец духа. Встретив человека,
первым делом ищу в нем какую-нибудь гадость-мерзость-скотство,
щупаю, с какой стороны он сподличает, чтобы себя уверенней
чувствовать, возвыситься в собственных глазах... Но это уже
философия. Какой вырос — таким и помирать. А вопрос вопросов:
что делать дальше? Деньги кончились, Размахаева со мной торт
есть не желает при гостях. Но надо, надо подежурить у ее
подъезда на всякий случай. А завтра к Квочкину, выложу ему все,
как на духу. Пусть подскажет, что дальше придумать...
В часы пик на городском транспорте можно ездить без
билета. Зажатые друг другом, висящие на подножке и злые, точно
собаки, пассажиры просто выкинули бы контролера, как мусор и
бесполезную, занимающую место вещь, и еще долго дивились бы его
наглости и безделью. Но по воскресеньям в троллейбусах
более-менее свободно и злого упрека никто контролеру не кинет.
А в моем возрасте ездить "зайцем" уже несолидно, вернее,
совестно должно быть. Поэтому я пошел к дому Размахаевой
пешком.
Нет ничего удивительного в том, что у подъезда стоял
красный "форд". Правда, мало ли в Москве этих подержанных
машин, которых теперь через таможню проходит больше, чем через
все конвейеры страны. Но я чутьем угадал "форд" Терентьевича.
Оставалось ждать и попутно наблюдать жизнь вокруг. Я почему-то
был уверен, что сейчас застукаю Квелого или кого-нибудь из этой
шушеры. В прошлый раз, когда я шел за Размахаевой, она знала об
этом. Значит, кто-то следил за мной и потом "настучал"
зиц-вдове. Но от кого ее охраняют? От всех мужиков подряд, что
ли? Проще ходить по улицам, спрашивать, есть ли деньги? — и в
случае утвердительного ответа сразу бить морду за умозрительную
возможность полового контакта с Размахаевой.
Правота моя довольно быстро подтвердилась. Наблюдая жизнь
вокруг, я заметил, что за мной исподтишка наблюдает
гробокопатель Навыдов. Это было неожиданно. Ну ему-то на кой
черт было ввязываться? Прекрасная, хорошо оплачиваемая работа
на свежем воздухе, дармовая выпивка, нетребовательные клиенты,
затихшие или в слезах, и вдруг — филерство по
совместительству. Я решил ускорить развязку и пошел к Навыдову.
Он отвернулся и сделал вид, будто играет с малышом в песочнице,
но бдительная бабушка, видимо, начитавшись газетных статей о
насильниках, прогнала его.
— Не ожидал вас здесь встретить, — сказал я. — Что, в
соседнем подъезде кто-то умер? Нужно снять мерку?
— Иди своей дорогой, — пробурчал он.
— Я всегда хожу своей дорогой, но почему-то на ней меня
подкарауливают странные люди и бьют, недолго думая.
Он отвернулся.
— Так нечестно, Навыдов. Вы следили за мной, я вас
"проколол" и теперь имею право задать несколько нескромных
вопросов.
— Я за тобой не следил, я тут живу.
— Странно, мне казалось, что вы живете в Бирюлево. Так,
по крайней мере, написано в вашем паспорте.
— Что тебе надо?
— Помните меня? Мы учились в одном институте. Не помните?
Но это неважно, — сказал я. — Кто из ваших друзей в бригаде
мастер бить с левой? А главное, за что? Меня, потом Горчицына.
Кто следующий?
— Слушай, ты, — рявкнул он, — я сейчас милицию позову.
— А я скажу, что ты крадешь детей и насилуешь, и вот эта
бабушка подтвердит. И милиционеры мне поверят, как частному
сыщику, который давно тебя "вычислил" и, наконец, схватил с
поличным.
Он стал поспешно уходить.
— Караул! — закричал я.
Навыдов встал.
— Отстань от меня, — сказал он. — Говорят тебе русским
языком: ты мне не нужен. Я шел к одному человеку.
— Неужели вам не хватает денег, Навыдов? — я снова взял
официальный тон. — Неужели Терентьевич платит так много за
охрану своей персоны?
— Чтоб ты понимал!
— Так объясните. Я не из дураков.
— Мы общаемся бескорыстно.
— Мы — это кто? Коллеги с кладбища?
— Нет, я один оттуда. Остальные из других мест.
— А зачем его охранять?
— Так просто.
— Логично. И все-таки?
— Да никто его не охраняет!
— Вы меня интригуете, как девушку. Тут явно какая-то
тайна.
— Ладно, попробую объяснить, — снизошел он. — Ты кто по
убеждениям?
— Знаете, Навыдов, я в политике, как свинья во фруктах.
Мое нелегкое дело — ловить преступников на каждом шагу.
— Ну, про войну в Сербии ты-то слышал?
— Краем уха. Как и про Нагорный Карабах. До сих пор не
разберу, кто там воюет.
— А еще журналист!
— Откуда вы знаете?
— Да ты один тут дурак набитый! — рявкнул он. — Бродишь
впотьмах, вынюхиваешь, сам не знаешь чего, хотя у каждого на
роже все написано.
— Почему? Я вынюхиваю вполне конкретного человека,
которым можете оказаться и вы, потому что имеете необходимые
задатки.
— Не могу, это не я.
— А кто?
Он хмыкнул.
— Ладно, — решил я блефануть. — Я вас задерживаю.
Пойдемте, ордер на арест я оформлю на месте. Вздумаете бежать,
буду стрелять по ногам, а так как стреляю я из рук вон плохо,
то могу попасть и в голову.
— Слушай, — предложил Навыдов, — сколько тебе надо,
чтобы ты отвалил и забыл про меня?
— Двадцать пять тысяч, — прикинул я.
— У меня только десять, — ответил он.
— Давайте, — согласился я, — и рассказывайте все, что
знаете и думаете.
Мы присели возле песочницы напротив бабушки.
— Рассказывать особо нечего. Я и еще несколько ребят
записались добровольцами в Сербию. Терентьевич скоро уезжает и
заберет нас.
— Неужели наемнику платят больше, чем землекопу на
кладбище?
— Тут дело совести. Тебе не понять.
— А при чем тут Шекельграббер? — спросил я.
— Шекельграббер тут совершенно не при чем.
— И вы дали мне десять тысяч, чтобы поведать о своей
поездке в бывшую СФРЮ? — удивился я. — Ладно, а Размахаева с
какого бока?
— Это личное дело Терентьевича.
— Что ж он личные дела решает вашими совестливыми
славянскими кулаками?
Навыдов не нашел ответа.
— Хорош гусь, нечего сказать, — решил я за него. — А
если в Сербии Терентьевич огород свой копать заставит?
Я заметил, что Навыдов еле сдерживается, чтобы не
наброситься на меня с кулаками, и встал, дружелюбно похлопав по
плечу.
— Когда отъезд? — спросил я.
— Билетов еще нет, — буркнул он.
— Повезло вам с этой войной, Навыдов, — сказал я. — Лет
пять назад вы бы уже лес в тайге валили. По совести и без права
переписки. А в нынешнем бардаке армия исчезнет — никто
внимания не обратит. Не то что работник кладбища. Может, и мне
рвануть в какую-нибудь Эфиопию, помочь родственникам Пушкина?
Нет ли у вас на примете знакомого эфиопа-вербовщика? Я мог бы
организовать пару установок "Град", на худой конец, танковый
корпус. Списали бы по конверсии как гуманитарную помощь
металлоломом и вперед на Аддис-Абебу! Только запевай: "И боец
молодой вдруг поник головой..."
Навыдов уже побагровел и сжал кулаки. Я решил больше не
испытывать его больное терпение. В конце концов, вряд ли оно
адское...
По дороге домой проанализировал наш разговор и понял, что
Терентьевича со счета сбрасывать пока рано. От таких
революционеров чего хочешь можно ожидать. Чем джентльмен
отличается от горе-патриота с оскорбленным чувством
национального сознания? Джентльмен умеет и может за себя
постоять, патриот же стоит за себя горой даже тогда, когда в
этом нет никакой необходимости. Сам факт, что его нечаянно
толкнули локтем в очереди, он рассматривает как вызов своему
маленькому угнетенному народу. И если джентльмен вызовет
обидчика на дуэль, то патриот сразу даст по голове гаечным
ключом. Допустим, Шекельграббер сказал в шутку: "Эх ты, серб
недоделанный!" — Терентьевич убил бы его, не задумываясь, мстя
за сожженные хорватами деревни. Но убил бы сразу, а не спустя
неделю и не мороча голову кражей документов, которые, как я уже
выяснил, украл не он, а Заклепкин.
Что-то не вяжется в словах этого пенсионера. Все в один
голос уверяли меня, что Шекельграббер — душа человек, лучше не
придумаешь, а тут старику в четырех квадратных метрах отказал.
С чего бы вдруг?.. Нет, не угадаешь. Бывает же так, что просто
человек не понравился. Вот и отказал. Может, у него
идиосинкразия на значок "50 лет в КПСС"...
Дома в почтовом ящике я нашел письмо. По-моему, это первое
за последние два-три-четыре года. Вскрыл, оказалось — повестка
в милицию. Сначала подумал, что это Квочкин вызывает меня таким
оригинальным способом, но увидел сумму штрафа прописью.
Действительно, пару месяцев назад меня забирали "за появление
на улице в нетрезвом состоянии, оскорбляющем человеческое
достоинство". Ну уж, дудки! Платить отделению, в котором
начальник — мой подельщик, я не буду. Но все равно, спасибо.
Хоть милиция обо мне вспомнила. Теперь знаю, что нужно делать,
если хочешь получать письма почаще...
С утра я просмотрел список клиентов "Долины царей",
который оставила Кувыркалкина. Фамилии ничего не сообщали. По
ним, в лучшем случае, можно было бы составить социологический
отчет о национальной клановости нуворишей. Правда, Заклепкина я
в списке не обнаружил. Но с чего ему там быть? Карманом он не
вышел, обворовать государство по возрасту не удалось, просил
он, прямо скажем, милостыню, и договора на посмертное
обслуживание с ним никто не заключал. Впрочем, сколько правды
сказал мне пенсионер и сколько вранья — это еще предстояло
выяснить. Поэтому я посмотрел в досье, где обитают Опрелин с
Кувыркалкиной, и собрался ехать туда.
Но позвонила Размахаева. Я и не предполагал, что она
встает в такую рань. Впрочем, телефон мог стоять у кровати, а
разговаривать, не глядя в глаза, зиц-вдова и без телефона
умела.
— Вы мне нужны, — сказала она.
— Как воздух?
— Я вас хочу нанять. Меня донимают, мне надо, чтобы вы
избавили меня от одного человека. Дело нетрудное, думаю, это он
убил Шекельграббера из ревности, или с его подачи, а вы заодно
убьете двух зайцев и подработаете.
— Какого Шекельграббера? — поиздевался я. — Который
звал вас Мунькой?
— Ну ладно, хватит! — разозлилась она.
— Хватит, хватит, тем более половым воздержанием
Шекельграббера не воскресишь, — согласился я. — Подозреваю,
что речь идет о Терентьевиче.
— Правильно подозреваете. Этот идиот меня измучил,
проходу не дает, а вчера потребовал, чтобы я ехала с ним в
Югославию.
— Наверное, санитаркой? — предположил я. — Сейчас
многие девушки так делают, но до госпиталя почему-то не
доходят, застревают в баре с обнаженной грудью.
— Вы пошлый дурак! Вы — Терентьевич наоборот! — сказала
она. — Вы нанимаетесь или нет?
— Как же я могу отказать девушке со стажем! А чем будете
платить? Любовью?
— Нет. Я уже запятнала девичью честь нескромными
поцелуями. Зачем вам такая? Вам нужна любовь чистая и светлая,
как квартира после обмена или ремонта. Нечто похожее у вас уже
есть, поэтому берите деньгами, — предложила она.
— Какой же нахал покрыл ваши щеки пятнами стыда? --
спросил я.
— Муж, — ответила она.
— Разве у вас был муж?
— Был.
— И куда он делся?
— Да куда-то делся.
— Посмотрите под кроватью или в шкафу, — посоветовал я.
— Уже смотрела.
— Значит, вы еще замужем?
— Фамилией.
— Так что ж вам бояться этого патриота? Скажите, что муж
вернулся.
— Вы не знаете Терентьевича. Он не уступит дорогу, даже
если муж окажется лидером боснийских хорватов и сербских
патриотов. Посмотрите на синяк под глазом — и убедитесь.
— А почему бы вам не махнуть на Запад? Прекрасная
возможность валять дуру с большим комфортом.
— Западный мир, безусловно, хорош, но я хочу им только
пользоваться. Жить, как они, я не хочу и не буду.
— Хорошо, я подумаю насчет найма. Встретимся вечером в
домжуре. Постарайтесь уйти от слежки. Второго синяка мой глаз
не переживет. И не забудьте улики.
— Какие улики?
— Вы же сказали, что Шекельграббера убил Терентьевич!
— Нет у меня никаких улик. Если б были, давно б сама
заставила его уехать, — и бросила трубку.
И что я за мужик такой? Ну на кой черт мне сдалась эта
Размахаева? Зачем постоянно требуется общество красивых женщин
и близость с ними? Для самоутверждения, что ли?..
"УАЗик" Опрелина стоял у подъезда и ждал хозяина с вечера,
я тоже решил подождать, но с утра.
— Кого вы тут караулите? — спросил Опрелин, когда вышел
из дома.
— Не ревнуйте напрасно, не Олю Кувыркалкину.
— А я вам зачем сдался?
— Хочу, чтобы вы подтвердили свое соучастие или
опровергли.
— Заклепкин же все рассказал!
— Где вы взяли ключ от машины Шекельграббера?
— Он сам попросил сделать дубликат, потому что забывал
ключи где ни попадя. А я сделал два.
— С какой целью?
— Ну, мало ли, думаю. Вдруг оба потеряет.
— Где второй дубликат?
— В унитазе.
— Вы знаете, что вам с Заклепкиным светит от года до
трех?
— Я действовал в состоянии аффекта, из ревности.
— Но вы лишитесь и жены и работы, даже если вас
оправдают.
— Найду другую.
— Жену или работу?
— Там посмотрим.
— Странно вы разговариваете. Как будто вам на себя
наплевать.
— Вот именно, достали вы меня все, — пробурчал он.
— Подвезете до отделения милиции? — спросил я и залез в
кабину.
Опрелин, по-моему, обрадовался. Небось, думал, бедолага,
что только он со двора, как я сразу в койку к его жене.
— Где документы Шекельграббера? — спросил я.
— Спросите у Заклепкина, — ответил он.
— А вы не знаете?
— Мне скрывать нечего.
— Зачем вы так часто ездите по Армянскому переулку?
Он не ответил. Или не нашелся. Я тоже замолчал. Только
когда Опрелин затормозил у милиции, я посмотрел на него
вопросительно и сказал:
— Ну что, пойдем?
— Куда? — испугался он.
— Как куда? в КПЗ.
— Я же на работе.
— Работа — не волк... — сказал я. — Ладно, еще раз
пораскинь мозгами, как себя вести, я тебя повесткой вызову, --
и хлопнул дверцей...
Квочкина я встретил в дежурной части.
— Примешь пятьдесят капель? — спросил он, пока мы
поднимались в кабинет.
— Рано еще, — попытался я сопротивляться.
Он неожиданно согласился:
— Тебе рано, а мне уже поздно.
Видимо, Квочкин насмотрелся американских боевиков, где
выпивают раз десять по ходу фильма, и решил вести себя
соответственно, чтобы стать лихим парнем.
В кабинете я протянул ему пятитысячную бумажку.
— Что это? — не понял он.
— Навыдов дал взятку, чтобы я от него отвязался.
— Кто такой? — спросил Квочкин.
Я объяснил.
— А-а, это хорошо. Ерунда, а приятно, потому что с неба,
— сказал он и сунул купюру в кобуру.
Совершенно непонятно, что он будет доставать при аресте
бандитов. Тем более денег у них все равно больше.
— Тут еще такое дело, — сказал я, — Размахаева,
экс-любовница Шекельграббера, хочет меня нанять. Якобы ее
утомил некий югославский подданный по фамилии Терентьевич.
Проходу не дает простой советской шлюхе, обещает жениться при
случае.
— Это уже интересно, — решил Квочкин. — Они в тебя
поверили.
— То есть?
— То есть поверили, что ты всерьез можешь выйти на
убийцу, и морочат тебе голову, — объяснил Квочкин. — Вот что:
денег ты у нее не бери, скажи, мол, есть данные о невиновности
Терентьевича, а женихов пусть сама разгоняет. Будет настаивать
— отключим газ. Нет, перекроем кислород, — и захохотал.
— Может, все-таки намекнешь, кто тут действующие лица? --
спросил я.
— Намекаю: сиди до первого апреля дома, выключив телефон,
а второго позвони мне пораньше и поезжай к Поглощаеву за
деньгами.
— Осталось три дня, — сказал я.
— Вот и ладушки.
— Приказ понял, — я поднялся.
— Кстати, — на прощание сказал Квочкин, — приехала жена
Шекельграббера, я дал ей ключи от его квартиры. Это я сообщаю
для информации, а не для того, чтоб ты мучил бедную женщину
допросами...
Я вышел из отделения милиции в расстроенных чувствах. Кому
приятно ощущать себя болваном? Только на углу вспомнил, что
забыл пожаловаться на несправедливый штраф. Но черт с ним. Все
равно платить не буду. В повестке написано, что в случае
неуплаты взыщут по месту работы. Бог в помощь! Взыскивайте!
До вечера я решил посидеть дома в тишине и спокойствии и
зашел в магазин, чтобы купить каких-нибудь продуктов из
наличного ассортимента. В голове почему-то гулял стишок
Михалкова "Ищут пожарные, ищет милиция"... Непонятно, с чего
вдруг вспомнил? Там вроде искали героя, а не убийцу. Там герой
был приметный: плечистый и крепкий, в футболке и кепке и еще со
значком ГТО. Полгорода его искало, но так много героев тогда
расплодилось, что один, конкретный, как сквозь землю
провалился. Теперь убийц и потенциальных убийц больше, чем
героев тогда. Но самое смешное, что этих убийц никто и не ищет.
Хватают мелочь на бытовой почве, а чуть что серьезное — ищут,
где самим спрятаться. Се ля постсоветская ви!.. Исходя из
этого, можно заключить, что с мафией Шекельграббер не был
связан, иначе бы Квочкин закрыл его дело для собственной
безопасности. Это упрощает поиски... А если Шекельграббер
все-таки был связан с мафией и поэтому Квочкин прикрылся
мною?..
Едва разогрел какое-то подобие котлет, кашей расползшихся
по сковороде, едва открыл банку сока, как в дверь позвонили. Я
почему-то опять открыл без всяких предосторожностей. На пороге
стоял мужчина.
— Я — Терентьевич, — объявил он.
— Хоть Петрович, — ответил я.
— Нет, я все-таки Терентьевич.
— Вы мне не интересны.
— Но я хочу объясниться.
— Вы уже объяснились пару дней назад.
— Это не совсем то, что я хотел сказать.
— Конечно, вы сделали без слов. Ладно, заходите, --
смирился я. — Котлеты есть будете?
— Нет, спасибо.
— Вы знаете, что в русском доме нельзя отказываться от
"Демьяновой ухи"?
— Хорошо, — согласился он. — Покушаю. Немного.
Мы сели за стол.
— Выпьете? — спросил я, хотя знал, что в доме нет ни
капли.
— Не пью.
Я испытывал какое-то злорадное удовольствие, когда кормил
Терентьевича котлетами из плесневелого хлеба и протухших жил.
Он-то привык к другой кухне. Теперь пусть знает, во что
обходится аборигенам растаскивание России — банановой
республики мирового сообщества в недалеком будущем.
— Я люблю Марину, — сказал он, расправившись с котлетой.
Вероятно, только эта мысль и удержала его от рвоты.
"Мне вас жаль", — хотел сказать я, но передумал.
Вместо этого я сказал:
— Любовь — святое и тонкое чувство, а вы отстаиваете ее
кулаками. Причем чужими.
— Мне очень неприятно, — извинился он. — Я поступил
необдуманно. Просто отстранял от нее мужчин, которые могли
напомнить о Шекельграббере. Первый месяц после его смерти она
была сама не своя, я боялся за ее здоровье. Только все
успокоилось, улеглось, полезли вы с педиком. Мне бы сначала
переговорить, а потом действовать, но я человек импульсивный. В
голову лезут черт знает какие подозрения. Каждую ночь снится,
что она мне изменяет.
— А она приносила вам обет верности?
— Я могу только об этом мечтать.
— Почему вы не натравили своих орлов на Поглощаева?
Он замолчал и надолго.
— Признайтесь, что это вы убили Шекельграббера, потеряв
над собой контроль в припадке ревности, и я дам вам три дня,
чтобы уехать из России, — предложил я.
— Я уже давно никого не убивал, — ответил он.
— Зачем же вы пришли?
— Кажется, вы ничего не поняли, — сказал он. — Я пришел
извиниться.
— И все?!
— Все, — ответил он и хлопнул входной дверью.
Дурак! Мог бы по телефону извиниться. Интересно, почему
его так смутил вопрос о Поглощаеве? Зачем меня нанял этот
счетовод, торгующий содой и соком редьки? От кого он хотел
избавиться моими руками? Пока у меня один ответ — от всех
сразу...
Ближе к вечеру я собрался с духом, позвонил Поглощаеву и
спросил в лоб:
— Несколько дней назад вы ездили к Размахаевой. Зачем?
— Она просила, чтобы я вас уволил под каким-нибудь
благовидным предлогом.
— Ну а вы?
— Сказал, поздно, теперь это будет выглядеть
подозрительно. Да и договор подписан.
— А какая причина?
— Не знаю. Что-то тут нечисто, по-моему.
— Да все вы знаете! Не пойму только, зачем вам надо,
чтобы я до всего докапывался сам.
Он в ответ тоже замолчал, как Опрелин и Терентьевич.
По-моему, они сговорились играть со мной в молчанку.
— Дайте мне телефон в ту квартиру, где жил Шекельграббер.
Надо побеседовать с его вдовой.
— Разве она уже приехала?
— Разве вы не знаете?
— ... Она поселилась не там, а у своей, можно сказать
бывшей матери...
Я позвонил вдове и спросил, не пересылали ли в посольство
документы Шекельграббера по почте. Она ответила, что давно
пришли и даже сейчас у нее в руках. Я повесил трубку. Выходит,
в словах Заклепкина есть какая-то правда. Выходит, он с
Опрелиным, действительно, два мелких пакостника и никто больше.
Это не радует, особенно когда знаешь, что Квочкин уже раскрутил
дело, а ты только копаешься то ли в детской песочнице, то ли в
чужом грязном белье, и все без толку. Неужели интеллигентная
Размахаева дала Шекельграбберу по кумполу? Чем же он ей так
досадил? Тем, что звал Мунькой? Но это не вяжется с показаниями
Терентьевича. месяц проболела, сказал он. Хотя какой нормальный
человек после убийства будет чувствовать себя в родной тарелке?
Значит, все упирается в Размахаеву. Ну что ж, пойду побеседую с
ней. Глядишь, и уговорю сдаться на милость нарсуда...
Через час я сидел в баре домжура и взглядом ловил каждого
входившего, надеясь поймать и Размахаеву. В голове уже
сложилась дюжина вопросов, которыми я надеялся загнать
зиц-вдову в угол, и наверняка сложилась бы еще дюжина, если б
не сосед по столику — мелкая корреспондентская проститутка,
умудрявшаяся писать галиматью даже в автобусе на коленке. Но он
пришел раньше меня, и я не мог его выгнать, а свободных
столиков не было.
— Что пишешь? — спросил я от скуки.
— Моссовет только что обязал все фирмы и организации
платить за использование в названии слова "Москва".
Представляешь, какая несправедливость: как будто они основали
Москву и название ей придумали. Там коренными москвичами и не
пахнет, одна лимита, начиная с мэра.
— Напиши, что в Америке есть пять городов, называющихся
Москва. Пусть они тоже платят Моссовету, нечего отлынивать от
постановлений и скупердяйничать.
— Отличная концовка! И в заголовок: "Америка платит по
нашим счетам!" — обрадовался он. — С меня бутылка пива.
— Я сегодня не пью, не в форме.
— Ты что, милиционер, что ли? — попытался он сострить.
— Вроде того.
Тут, наконец, появилась Размахаева. Под руку она вела
Кашлина, который успел уже где-то порядком нализаться. Кашлин
выглядел как стереотип спивающегося интеллигента. Он умудрялся
задевать всех сидящих и тут же извиняться каламбурами.
— Зачем вы его привели? — спросил я Размахаеву.
— Он вроде моего адвоката.
— Хорош адвокат, — решил я. — Только для чего он вообще
нужен?
— Сначала пить будем или сразу допрос почнем? — влез
Кашлин, плюхаясь на свободный стул.
— Пить будем второго апреля, — сказал я. — Но по разным
причинам.
— А этот ушастый что пишет? Протокол? — спросил Кашлин,
показывая на корреспондента за столиком.
— Он пишет про Моссовет, — объяснил я.
— Уже не про него, — влез словоохотливый щелкопер. --
Вчера конгресс Соединенных штатов разрешил гомосексуалистам
служить в армии. Пишу для "Гей, славяне!" обалденную штуковину.
— Ну-ка вслух, я послушаю, — приказал Кашлин.
Корреспондент стал читать, довольный вниманием к своему
"творчеству". На третьей фразе Кашлин его оборвал:
— Все это белиберда, чепуха на постном масле. Из
учебников известно, что педерасты распространяются как плесень.
Поэтому стоит одному завестись, и глядишь, уже вся дивизия под
голубым знаменем, — решил он. — Берите чистый лист и
записывайте нетленку, репортаж из будущего в популярную желтую
газетку "Московский педерастец":
Год двухтысячный. Вовсю разворачивается операция "Буря в
пустыне. Номер два". Пустыня называется Невада. Конь в ней еще
не валялся, но это неважно. Во время песчаной бури иракский
летчик на МИГ-91 теряет ориентиры и ошибочно садится на
аэродром ВВС США. Два солдата из охраны берут его в плен. По
дороге в штаб, приглядевшись к летчику, оба влюбляются в него и
требуют соития за немедленную свободу передвижения в воздухе.
Летчик гордо отказывает обоим. Взбешенные ревностью и
невниманием, солдаты передают пленного в руки сержанта,
известного своей половой жестокостью с противником, нес
...Закладка в соц.сетях
