Жанр: Электронное издание
tigercam
...едних лет, судя по виду, явно местному.
Крепыш, сезонный водила, лаконично сообщил: ездили в аэропорт
встречать жену и падчерицу начальника. Начальник — вот он, управляющий филиалом
французской компании, которая занимается строительством автодорог в республике.
Колонны дожидаться не стали, решили на двух машинах по-быстрому проскочить в
город. Ну вот и проскочили... По всей видимости, злодеи имели конкретную
«наколку» — засада была организована удручающе грамотно. Захват произошел
буквально за считанные секунды: на шоссе, откуда ни возьмись, выскочила бежевая
«шестерка», из нее выскочили четверо оружных хлопцев в масках, а дальше — как
обычно. Забрали принадлежащий компании джип «Чероки», забрали жену начальника и
ее шестнадцатилетнюю дочь, для комплекта прихватили также водителя-француза,
двоюродного брата управляющего, и переводчика — француза тож. А их вот
запихнули в «Ниву», связали, залепили рты и умчались восвояси, оставив записку,
в которой указывалось место, куда необходимо явиться для переговоров о выкупе.
Вот она, записка,
— Я тащусь, зеленый... — растерянно повторил Иван, пробежал
глазами мятый листок, на котором корявыми буквами было нацарапано: «З КПП —
нитралка», и попросил парней: — Уберите-ка от меня этого, — кивнув на француза,
пребывавшего явно в невменяемом состоянии: он отчаянно размахивал руками,
беспрестанно цеплял Ивана за руку и в буквальном смысле орал в голос — вот-вот
грыжу надорвет.
«Этого» упаковали в «Ниву» и сели по бокам, прижав каменными
плечами, а Иван продолжал собирать информацию.
— Ваши? — напористо спросил шофера. — Только не ври — прибью!
— Соседи! — истово поморгав, сообщил тот. — Клянусь Аллахом,
соседи! Наши разве такой сделает?
— «Духи»?*
* Дурное наследие Афгана и РЧВ (русско-чеченской войны 1994—1996
гг.): всех организованных боевиков независимо от национальной принадлежности
наши вояки на Кавказе обзывают «духами» (жарг.).
— «Индейцы», — компетентно заявил шофер. — Точно, э «индейцы», бля
буду!
— Будь, — разрешил Иван и не стал уточнять, отчего это он решил,
что не «духи», а именно «индейцы» — каждый житель Пограничья легко различает
эти две категории по целому ряду внешне неприметных признаков. — Когда они
срулили? Время? Номера машины запомнили?
— Пятнадцат минута назад, — быстро сообщил водила, глянув на
циферблат своих часов. — Точна — пятнадцат. Номер — нэт. Сабсэм нэт — бэз
номер...
— Что-то ты мне не нравишься, груздь, — насупился Иван, вцепившись
колючим взглядом в его бородатое лицо. — Какой-то ты весь из себя
неконкретный... Соседи, говоришь? Ну-ну... Может, шлепнуть тебя без базара?
Погода сегодня вполне располагает...
— Пачиму хочиш? — встревожился крепыш, нервно дернув заросшим
кадыком. — Все, э, все сказал, бляд! Пачиму хочиш?!
— Часы тебе оставили... рожу не набили, чистый, — начал
перечислять Иван. — Тачку не забрали — взяли только машину компании. Соседские
«индейцы», значит, поехали на ту сторону. А по шоссе до границы с соседями
стоят два наших блокпоста. Вот они прям щас все бросили и пошли пропускать
кортеж с заложниками! И еще: в записке не указано время встречи. Поди, погадай,
когда заявляться к третьему КПП: через день, через месяц, через год? Это что
значит, а?!
— Врэмя мало бил, — нашелся водила. — Он тарапыл... Патаму часы нэ
брал, нэ бил... Он нэ асфалт ехал — грюнтовка на лес, э — точна грюнтовка!
Гаварыл — как развяжжищ — прихады на КПП! Клянус Аллахом, э — так бил, э, точна
так!!! Началныкь спраси!
— Грунтовка, говоришь... — недоверчиво пробормотал Иван, окидывая
его тяжелым взглядом. — Ладно, поглядим... Давай, выезжай на шоссе, там
поговорим, — и трусцой припустил к дороге.
Пока общими усилиями вытаскивали «Ниву» из кустов и подгоняли к
шоссе, Иван сидел на броне и изучал карту. Участок местности, на котором
разворачивались события, он знал достаточно хорошо. Если этот мужик ничего не
соврал и захватившие заложников «индейцы» действительно удрали по грунтовке,
выписывающей солидную петлю по приграничному лесу, им придется затратить на это
сомнительное удовольствие их достать минимум часа полтора. Это раз. А грунтовка
здесь одна, и выходит она аккурат на стык между блокпостом наших ВВ и КПП
национальной гвардии соседей — своеобразную нейтральную полосу. Это два.
Сообщить на блокпост? Авантюра. Грунтовка выныривает из леса у самого КПП
гвардейцев. Вряд ли наши сунутся на нейтральную полосу, да еще к самому КПП без
веских оснований — тут пограничным конфликтом пахнет. А и сунутся — ну, как
никто из леса не приедет? И тогда вся группировка будет говорить, что Танк — не
Танк вовсе, а самый натуральный пи…бол, который чуть было не подставил пацанов
с блокпоста! Нет, этот вариант отпадает...
— Слышь, Петро... местность тут больно пересеченная, — поделился
Иван своими соображениями с водителем «бэтээра». — Ежели по буеракам ломанемся,
твоя кляча вытянет под шестьдесят?
— А то! — горделиво приосанился Петро и тут же внес коррективы: —
Токо вы, тыщ капитан, всю жопу отобьете. Ну, сами знаете, как оно — по
колдоебинам... Кого-то ловим?
— Пока что думаем, — прищурившись, протянул Иван, наблюдая за
телодвижениями возле «Нивы». — Думаем... Вот что... Смотри: за тем поворотом —
грунтовка. Пятнадцать минут, ну, пусть будет двадцать для верности, так вот —
двадцать минут назад по ней урулили две тачки: шестерочный «жигуль» и джип
«Чероки». Свернуть им негде — будут выписывать всю эту загогулину. А длина
загогулины что-то около сорока кэмэ. Достанем?
— Они в колонне идут? — деловито уточнил Петро. — Или могут
порознь?
— О как! — озадаченно крякнул Иван, забираясь повыше: «Нива»
выехала на дорогу, худощавый француз тотчас же подбежал к «бэтээру» и попытался
вцепиться в Иванову кроссовку, умоляюще размахивая руками. — Да отойди, ты,
рахит! Щупальца убери! Браты, ну-ка дайте ему спирта, а то от инфаркта
помрет... Да-а-а, Петро, вот это ты задал задачу... Об этом я как-то не
подумал... А ежели ориентироваться на «Чероки» — не достанем?
— Если новый — вряд ли, — сокрушенно вздохнул Петро.
— Он и по колдоебинам — дай боже... Полгода назад мы гнали один
такой по степи — наркоту, падла, вез... Ушел, гад.
— А если ориентироваться только на «шестерку»?
— Сто пудов достанем — и под шестьдесят держать не надо будет, —
уверенно заявил Петро. — По таким ухабам она тащиться будет — как я пешком,
когда непьяный...
— Очень приятно. — Иван в нерешительности почесал голову под
косынкой. Француз послушно стоял рядом и со смертной тоской во взоре уставился
на его грозный профиль. Бойцы успели чуть ли не насильно влить бедолаге
полстакана спирта пополам с теплой водой из фляжки — эта процедура возымела
некоторый положительный эффект.
— Вы не должен мой помогать, — довольно вразумительно произнес он
и тут же виновато пожал плечами: — Террорист сказал: я сообщать полиция — он
удаляет голова оба фемина... — Несчастный опять не выдержал и затряс плечами,
размазывая слезы по грязному лицу: — Вы — уходить! Немедленно! Я ехать на
контрольный пункт!
— Тебя зовут-то как, паря? — ласково спросил Иван.
— Морис, — сквозь слезы пробормотал француз.
— Ну! А фамилия — часом, не Дрюон? — удивился подошедший к ним
Шифер. — Родственник, что ль?
Француз вымученно улыбнулся и пожал плечами — в глазах его
замерцал слабенький огонек надежды. Ловкие и лихие штукари на броне да при
стволах, — чем черт не шутит, глядишь, и помогут...
— Короче, Морис, насчет полиции — это ты зря, — сообщил Иван. —
Мы, конечно, не совсем полиция, однако... Короче — я тебе обещаю, что мы этих
пиздронов* достанем. И не хорони — рановато еще. Они, пиздроны, всегда грозятся
головы отрезать. Дурная привычка... — И зычно крикнул: — Отделение — на броню!
Заводи, Петро, — а местному водиле пояснил: — Поедем за супостатом. Хотите —
догоняйте...
* Так у Ивана в части командир обзывает плохих людей — ну и,
естественно, остальные тоже обезьянничают.
Через минуту «бэтээр» в хорошем темпе пылил по грунтовке,
наподобие крейсера с разбегу ныряя в рытвины и ложбины, — десант так и
подлетал, хватаясь за задницы.
Белая «Нива» стойко держалась метрах в трехстах — судя по всему,
запуганный Иваном водила забыл о своих рессорах. Таким образом, было допущено
третье за тот злополучный день нарушение, состоящее, в свою очередь, из трех
отклонений:
а) отделение сопровождения свернуло с маршрута;
б) на свой страх и риск приступило к преследованию банды;
в) не поставило об этом в известность руководство...
ГЛАВА 2
В необъятном кожаном кресле из дорогого кабинетного набора
расслабленно полулежал мужик сорока восьми лет и вяло наслаждался жизнью.
Принцип Алмазного Пути, который проповедовали некоторые апологеты Преподобного
Муна, предписывал не жить просто так, подобно влекомой ветром соринке, а каждый
день, час, каждую секунду наслаждаться житием — тогда время, отведенное тебе на
этом свете, не будет потрачено даром. С некоторых пор мужик с большим вниманием
прислушивался к различным учениям аналогичного толка и даже пытался им
следовать — в тех аспектах, которые казались ему приемлемыми. Аспект,
касающийся Алмазного Пути, вне всякого сомнения, был для мужика очень даже
приемлем, а потому он старался неукоснительно ему следовать. В настоящий момент
он наслаждался покоем и комфортом, а для полноты ощущений употреблял сочную
черешню, попутно тренируясь в меткости: лениво надувал щеки и с шумом
выплевывал косточки, стараясь попадать в мусорную корзину, расположенную в трех
метрах прямо по курсу, между двумя аналогичными креслами из того же набора.
Получалось довольно сносно — большая часть косточек попадала в корзину, громко
ударяясь о пластмассовые стенки, и лишь незначительное количество ядрышек
прилипало к шершавой коже кресел.
Если бы мужик встал и распрямился, можно было бы с легкостью
определить, что от пола до макушки высота данного субъекта составляет что-то
около метра пятидесяти с небольшим, голову он имеет обыкновение держать прямо,
слегка вздернув квадратный, с ямочкой посредине подбородок, а маленькие,
глубоко посаженные глазки его отчего-то тусклы и безразличны ко всему
происходящему в обозримой видимости.
А вот ежели б он вдобавок снял свою белоснежную шелковую рубаху да
выпростался из тончайших хэбэшных штанов... Нет-нет, не подумайте плохого,
хулиганы вы этакие! Ничего, достойного пристального внимания, в штанах не
имелось. Если бы описываемый господин разделся, можно было бы лишь страшно
изумиться его чрезвычайной худобе и шерстистости да еще, пожалуй, с удивлением
полюбоваться на килевидную грудь. Ах, что это была за грудь! Настоящая
антропологическая редкость, раритет — такая грудинка встречается раз в
пятилетку на семнадцать с половиной тысяч жителей даже Новой Зеландии — чего уж
там говорить про какой-то заштатный Ложбинск, один из нескольких десятков
областных центров, разбросанных по огромной территории Российской Федерации...
Однако в ближайшее время мужик-мужичонка не собирался освобождать
кресло от присутствия своего тела, так же как и не намеревался разоблачаться —
незачем было.
Дело в том, что перекидной календарь на большом кабинетном столе
показывал субботу, стрелки антикварных часов, что на стене напротив и тикают
мелодично, фиксировали половину одиннадцатого, и никаких забот на сегодняшний
день не предвиделось. К тому же несмотря на то, что за окном стояла или висела
— как вам будет угодно, — в общем, имела место июньская жара, вполне
характерная для климатической зоны данного региона в данное время, в большом
пришторенном и зажалюзенном кабинете уютно гудели сразу два кондиционера, и
настенный термометр показывал всего 21 градус С.
А поскольку мужик вставать и раздеваться не собирался, тому, кто
посмел бы в эту минуту войти в кабинет, удалось бы рассмотреть лишь мощную
крупную голову с высоким лбом, очень естественно переходящим в необъятную
загорелую плешь, которая матово отсвечивала в обрамлении жиденьких волосиков,
более похожих на цыплячий пух.
Звали мужика Адольф Мирзоевич Пульман. Положение, которое он имел
в обществе, формально именовалось звучно и весомо: заведующий областной
психиатрической клиникой, расположенной в п. Приютное, пригороде Ложбинска,
доктор наук, действительный член АН России, почетный член Британской АН и так
далее и тому подобное — долго перечислять. Неформально же, так сказать — втуне,
статус Пульмана обозначался очень скромно и простенько: пахан ложбинской
братвы.
Не далее как полчаса назад он выслушал доклады всех своих
сексотов, наличествовавших в криминальных структурах и около, и остался вполне
доволен — дела обстояли самым наилучшим образом. Особенно обрадовало сообщение
бригадира центральной группировки, которому в соавторстве с первым помощником
Пульмана было поручено весьма деликатное и важное поручение, — оный бригадир
докладывал, что все идет в соответствии с графиком и вскоре будут результаты.
Пульман, давно лелеявший смутные надежды на осуществление одного грандиозного
плана собственной заготовки, с нетерпением ждал этих самых результатов. И
теперь он с замиранием сердца прикидывал, какова будет масштабность виктории,
одержанной его могучим интеллектом над житейскими неурядицами и проблемами
суровой действительности. Правда, радость несколько омрачала невозможность
вкусить эту викторию прямо с пылу с жару — с ходу, что называется: не далее как
через два дня ожидалась ежегодная комиссия из Москвы, в связи с чем необходимо
было совершить ряд ненужных телодвижений и оставить на некоторое время все
личные дела — статус обязывал. Однако Адольфа Мирзоевича это особенно не
расстраивало: долгие годы полунищенского безвестного существования приучили его
к терпению и стойкости. Он умел ждать...
Итак, спешить было некуда, придумывать, чем развлечься во второй
половине дня, пока было лень, а потому Пульман, как уже упоминалось выше,
занимался делом, которое в последнее время сильно залюбил: наслаждался покоем и
комфортом, употреблял черешню с попутной тренировкой в меткости и рассеянно
размышлял о приятных вещах.
Всю свою сознательную жизнь он был психотерапевтом и потому
прекрасно знал, что покой, комфорт и приятные мысли всячески способствуют
душевному здоровью, а беспокойство, дискомфорт и тревожные раздумья — наоборот.
И как только образовывались подходящие предпосылки и условия, Адольф Мирзоевич
старался проводить время именно таким образом — сохраняя душевное здоровье.
А здоровый дух, сами понимаете, в здоровом теле. Здоровое же тело
было необходимо Адольфу Мирзоевичу для того, чтобы как можно чаще и подолгу
вкушать все прелести нового образа жизни, доступного ему лишь с недавних пор.
Справедливости ради следует заметить, что доктор и ранее пытался
сохранять душевное здоровье и размышлять отвлеченно о приятных вещах, но в те
времена желанные покой и комфорт были в его жизни весьма относительными
понятиями, а сами приятные думы, как правило, были представлены в виде сладких
грез о несбыточном.
Судите сами — ну какой там комфорт и покой в однокомнатной
хрущобе, где он проживал совместно с глуховатой и подслеповатой матерью,
страдающей эпилептическими припадками?! Многие знают, что такое есть хрущоба —
ужасное порождение эпохи застоя. А хрущоба Пульманов, ко всему прочему,
находилась в рабочем районе Ложбинска, что весьма усугубляло ситуацию. Тонкие
стены позволяли пребывать в курсе всех подробностей непрекращающейся вечно
пьяной драмы жизни и быть косвенным ее соучастником. Слева кричит опоенный
денатуратом престарелый сифилитик, совершенно случайно не попавший в реестр
персональных пенсионеров и оттого безобразно буйствующий. Справа раздаются
отчаянные вопли одинокой алкоголички, перемежающиеся с мощными ударами о стену
и утробным мычанием: это она воспитывает троих сыночков — даунов, спонтанно
зачатых в неподходящих условиях черт знает от кого и чуть ли не стоя рожденных
в условиях, еще более не подходящих для свершения великого таинства появления
новой жизни на свет божий. Потолок сотрясается от могучих прыжков
дебила-переростка, вообразившего себя одним из героев Фенимора Купера и
пытающегося минимум пять раз за сутки снять скальпы со своих сердобольных
родителей-чернобыльцев, не пожелавших отдать чадо куда следует. Снизу в плиту
перекрытия систематически долбит персональный пенсионер-бильярдист, лишившийся
на старости лет рассудка на почве реформ, сожравших в одночасье все его
сбережения, но по прихотливой воле судьбы не утративший ловкости рук и
тяжеленного самшитового кия, которым он умерщвляет мух, предварительно
заманивая их через распахнутую форточку тошнотворным смрадом лежалой говядины с
опарышами...
Какой вообще, к чертовой бабушке, покой и комфорт можно обрести в
современном российском городе, на шумных и грязных улицах, где всяк норовит
либо обругать, либо толкнуть пребольно, а то и вовсе в репу зарядить за просто
так: маленький, уродливый, беззащитный — так на тебе! Не путайся под ногами,
сволота недоразвитая! Ну а в местах не столь шумных и немноголюдных искать
покоя было весьма чревато: злые люди с развитыми мышцами и неразвитым
интеллектом могли запросто раздеть донага или вообще ухайдокать — от нечего
делать. Грустно, что и говорить...
Оставался, однако, еще один более-менее сносный вариант насчет
помечтать в относительно спокойной обстановке: во время ночных дежурств в
клинике. Да-да, пожалуй, в тот огрызок своей жизни Адольф Мирзоевич более всего
любил ночные дежурства, когда он оставался в дурдоме самым старшим и наглухо
запирался в ординаторской на третьем этаже, дабы избежать нежелательного
вторжения извне. Ах, эти ночи-ноченьки... Они были поистине отдушиной в
тягостном существовании обиженного судьбой Пульмана. До утра он возлежал на
кушетке, щурясь на тускловатый свет ночника, и периодически мастурбировал ввиду
какого-нибудь порножурнала, изредка вздрагивая от нечеловеческих вскриков особо
буйных пациентов, содержащихся в изолированных палатах на первом этаже. Покой
был весьма нестабильным: в любую минуту психи или пьяные санитары, а то и
совокупно обе категории могли отмочить какую-нибудь непредсказуемую пакость, за
что потом Пульману, как дежурному, пришлось бы отвечать перед строгим
начальством.
В общем, в тот период Пульман мог только мечтать в неспокойной
обстановке о несбыточных вещах — ни о чем хорошем и приятном, имевшем место в
реальности, поразмышлять не представлялось возможным. Что хорошего могло быть в
жизни маленького и уродливого психотерапевта, отягощенного дурной
наследственностью, которому приходилось жить совместно с престарелой, больной
матерью? Насчет этой самой пресловутой наследственности Адольф Мирзоевич узнал
еще в раннем возрасте, когда соседские дети, злобные отродья, всячески
третировали его духовно и телесно, обзывая, как полагается в таких случаях,
«фашистской жертвой аборта». Дело в том, что мать маленького Адольфа,
выселенная в Узбекистан поволжская немка, в свое время стала объектом
сексуальных домогательств своего домовладельца Мирзо и вынуждена была делить с
ним ложе — иначе никак не получалось выжить в ту нелегкую пору. Детей у них
отчего-то не было, и это обстоятельство страшно удручало узбекских
родственников, которые, в силу духовной недоразвитости, даже пытались пару раз
лишить Марту (так звали мать Пульмана) здоровья и самой жизни. Спасаясь от
преследования родственников, узбеко-немецкая чета дождалась периода
относительной стабилизации экономики, оперативно срулила из солнечного
северного Узбекистана и поселилась в Ложбинске. Со временем Мирзо, освоивший на
чужбине профессию ассенизатора, благополучно спился от тоски по родине и даже
обзавелся белой горячкой, а Марта стремительно захирела и из белокурой
красавицы девицы превратилась в ворчливую бабищу, склонную к буйству во хмелю.
Так бы они и существовали в хрущобном алкогольном мороке и скорее всего
безболезненно отошли бы в мир иной, не оставив после себя никакого следа, кроме
неприятных воспоминаний соседей. Но случилось так, что в один прекрасный вечер
престарелого Мирзо внезапно обуял невесть откуда свалившийся демон
сладострастия, мирно спавший последние пятнадцать лет в проспиртованном
организме ассенизатора. В очередной раз ужрамшись вдрызг в каком-то подвале,
Мирзо возвратился домой, стремительно напал на ни о чем не подозревавшую Марту
и, невзирая на яростное сопротивление последней, произвел удивительно
длительный акт насильственного совокупления, сопровождаемый разухабистыми
воплями на узбекском языке.
Как известно, природа не прощает таких выкрутасов в
шестидесятилетнем возрасте, да еще после длительного алкогольного марафона.
Буквально на последней фрикции Мирзо страшно посинел и, дико вскрикнув,
испустил дух, а Марта, обнаружив у себя между ног мертвеца, схлопотала первый в
жизни эпилептический припадок. На этом, однако, причуды Провидения не
окончились. Спустя некоторое время престарелая Марта с ужасом заметила, что у
нее как-то непроизвольно начал расти живот...
Вот таким образом и появился на свет Адольф Мирзоевич — плод
поздней страсти престарелого ассенизатора. Всеобщая неприязнь окружала его с
раннего детства, и в зрелом возрасте положение нисколько не улучшилось. Отчасти
это обстоятельство обуславливалось не столько уродством Адольфа Мирзоевича,
сколько его скособоченным мироощущением, сформированным в виде своеобразной
защитной реакции на тычки и пинки окружающего мира. Адольф Мирзоевич вполне
искренне полагал себя пупом — уж если и не всей земли, то Ложбинской области
всенепременно. Ведь он такой талантливый и одаренный, у него такое тонкое
душевное устройство, такие скрытые силы внутри... да еще вдобавок ко всему он
имел счастье родиться 21 апреля, а как известно, примерно в это же время
некогда появились на свет такие потрясатели основ мироустройства, как Ленин и
Гитлер. Так поклоняйтесь же и боготворите его за это, поскольку все вы,
окружающие, быдло и серость за редким исключением! Что, не поклоняетесь?
Головастиком обзываете? Ну и фаллос вам в капюшон, вагину на голову — переживем
как-нибудь (цитирую дословно: будучи медиком, Адольф Мирзоевич ругался именно
так)!
В детстве он страстно мечтал стать наемным убийцей (слово «киллер»
в те времена еще было не в авторитете) и прилежно посещал стрелковый кружок
ДОСААФ, где достиг довольно высоких результатов. Маленький Адольф часто
представлял себе, как станет взрослым и поубивает, к чертовой матери, всех
злобных соседских пацанов — откуда-нибудь с крыши или из быстро несущейся
машины, как показывали в кино. Но время шло, к числу соседских пацанов
постепенно присоединялись другие члены общества, которые одинаково плохо
относились к Адольфу, и вскоре он понял, что всех не перестреляешь — патронов
не хватит. А потому постепенно оставил идею насчет наемного убийцы — она была
нереальна. Для того чтобы наказать всех обидчиков и презирателей в полном
объеме, требовались катаклизмы несколько иного масштаба...
Так и жил Адольф Мирзоевич, всех подряд презирая и презираемый
почти что всеми. Особенно трагично складывались его отношения с прекрасной
половиной мира сего. Одно время он был женат на своей пациентке, которая вроде
бы благополучно прошла курс лечения и по графику была выписана из клиники как
явно выздоравливающая особь.
Поскольку Пульман был ее лечащим врачом, эта дама его просто
боготворила: ухаживала за ним, готовила ему пищу, стирала и вообще — всячески
лелеяла благоверного и нечасто устраивала скандалы со свекровью, которая, как
положено, невестку люто ненавидела.
Оказалось, однако, что, частично избавившись в достославном
заведении от одного недуга, супруга Пульмана — звали ее Сильва — весьма
странным образом обзавелась другой болячкой. Поначалу Адольф Мирзоевич посчитал
за незаурядное проявление своих доселе скрытых мужских достоинств тот факт, что
супружница его новоявленная при одном прикосновении худосочной
психотерапевтической длани к ее дородному телу принималась сладко стонать и
извиваться в эротической истоме. А уж когда дело доходило до раздвигания ног и
первичного проникновения всего лишь на полфаллоса, Сильва начинала самозабвенно
вопить и взбрыкивать, аки хорошая ковбойская лошадь на родео, пугая глуховатую
свекровь и настораживая плохо звукоизолированных соседей. Данное обстоятельство
Пульман открыл еще в ходе лечения Сильвы, развлекаясь с нею в ординаторской во
время ночных дежурств. Это страшно льстило Адольфу Мирзоеви
...Закладка в соц.сетях
