Жанр: Электронное издание
ringofpr
...приходил к нему становиться на временный учет, а эта тыловая крыса всякий
раз над ним потешалась.
- А! Спринтер! Ну ты как, на поезде приехал, или бегом прибежал? - и
смеялся откровенно, нагло, при этом обращаясь к кому-либо из гражданских -
шоферу или уборщице. - Вот этот пацан чуть ли не за сутки до Калинина
добежал! Умора! Говорит, летать хочу, пустите в полет!
Шабанов дважды получал звания досрочно, можно сказать, на глазах рос,
а капитан словно не замечал этого и продолжал над ним подсмеиваться, находя
в этом развлечение. Герман стоически терпел, не в силах преодолеть некий
"сыновий" комплекс: этот сельский, омужиченный офицер годился ему в отцы, и
язык не поворачивался послать подальше, по физиономии врезать рука не
поднималась - будто держал кто-то! Для него, наверное, Шабанов
действительно на всю жизнь оставался пацаном, невзирая на воинские уставы и
порядок, и ничего нельзя было с этим поделать. Мало того, этот капитан стал
неким стимулятором роста: все время хотелось доказать ему свою
состоятельность, и хоть вспоминался он редко, обычно перед отпуском, однако
Герман с удовольствием отмечал, что едет домой с новым результатом, который
наконец-то будет на родине оценен по достоинству.
Но не тут-то было! Ни капитан и ни отец, не замечали его успехов,
относясь ко всему с каким-то странным спокойствием. И вот когда в двадцать
шесть Шабанов стал майором, поступил в академию и приехал в отпуск, готовый
и за грудки взять, и послать, внезапно узнал, что капитан уж год как служит
в подземных войсках.
Теперь стоял, посмеивался и звал:
- Хватит валяться-то! Встать! К воротам шагом марш!
- Я где, капитан? - спросил Герман.
- Как где? Теперь на том свете! Все, отбегался, отлетался, парнишка! -
засмеялся и, обращаясь к кому-то невидимому, добавил. - Этот пацан кольцо
на "Принцессе" рванул. Совершил героический подвиг, жизнью пожертвовал. Так
куда прикажете отвести?
- Да пошел ты в звезду! - заорал на него Шабанов. - Отвечай, когда
спрашивают! Что у меня с правой рукой?
- Оторвало! - с удовольствием сообщил тот. - Как ножиком отрезало!..
Рука - ладно, ты себе на грудь посмотри и на живот. Все разворотило...
- Почему?
- Кольцо дернул! А инструктор обманул, никаких тридцати секунд,
взрывается мгновенно. Ты сейчас электроникой напичканный, как робот. Глянь,
всякие диоды, триоды из брюха торчат. В "Принцессе" же не было замедлителя!
- Ну, сука!..
- Теперь поздно ругаться. Пошли к воротам.
- К каким воротам?
- В рай! За геройский подвиг автоматом влетаешь в рай, понял? Только
брось оружие.
- А ты теперь здесь служишь?
- Где ж еще? Вот такой молодняк, как ты, принимаю, развожу по
командам, кого в какие ворота... Беда с вами! Одна морока!
- Блин, и на том свете меня достал! - Шабанов выматерился.
- Отставить разговоры! - гаркнул капитан. - Встать! К воротам шагом
марш!
- Слушай, крыса тыловая! - Герман привстал. - Отстань, а? Я сейчас
полежу и все пройдет. Чувствую же, пока живой, только рука... И ухо болит.
- Ты покойник, Шабанов!
- Не хочу...
- Знаешь, брат, на том свете, как в армии, хочешь - не хочешь...
Герман потянул к себе левую руку и обнаружил в ней пистолет-пулемет
"Бизон".
- Вот, наконец-то я с тобой расквитаюсь! За все насмешки и
оскорбления! На, держи!
Нажал спуск, однако из ствола вырвалась струя пара или дыма, отчего
капитан засмеялся, повертел пальцем у виска и преспокойно куда-то пошел:
пространство вокруг было странное, нереальное - земли под ногами не
существовало.
"Это же сон! - обрадовался Шабанов. - Так бывает только во сне".
Солнце пробивалось сквозь деревья и уже пригревало щеку, мир сквозь
прикрытые веки виделся радужным, изломанным, и все-таки настоящим. Правда,
гудело в голове, режущий, пронзительный скрип отдавался в ухе и палило
лодыжки ног, однако эти болезненные ощущения становились подтверждением
жизни. Разве что из сна пришло и утвердилось ощущение, будто нет кисти
правой руки.
Он с трудом склонил голову вправо, тотчас услышал знакомый командный
голос:
- Отставить! Когда начальник находится перед строем, смотреть только
на него, вести глазами и не вертеть головой!
Это был курсовой офицер, тот самый дежурный лейтенант, встретивший его
в училище.
И тоже мертвец...
Перед выпуском в училище проводилось боевое гранатометание, и по
приказу начальника, подобного удовольствия удостоились лишь те, кому
исполнилось восемнадцать. Их обрядили в шинели, несмотря на жаркое лето, и
каски, чтобы упаси Бог не царапнуло осколком. Остальные стояли в строю на
боевом рубеже и смотрели. Лейтенант вызывал совершеннолетних, вел в окоп
для стрельбы стоя, давал наступательную гранату РГД с ввинченным запалом и
командовал:
- Взял в правую руку! Зажал скобу! Левой разогнул усики, выдернул
чеку! Теперь бросок как можно дальше!
Все шло, как по маслу, пока на боевой рубеж не вышел кадет Олег Жуков
- тот самый, с которым они вместе учились в Саратовском летном и который
теперь, списанный на землю, сидел на КП выпускающим. Олег сделал все, как
положено, разогнул усики, выдернул кольцо, а поскольку был левша, то начал
перекладывать гранату из правой в левую руку. Скоба отскочила сразу, из
запала вырвался дым загоревшегося замедлителя, и кадет, несмотря на это,
успел бы метнуть, но слегка запутался в длинных рукавах шинели. Лейтенант
не выдержал, ударил его по руке, вышиб гранату и стал запихивать Олега в
окоп. Запихал, и сам вроде спрятался, но рвануло на гребне бруствера,
осколок величиной с копейку залетел лейтенанту под срез каски и попал точно
в висок. Ничего не сообразивший, шокированный и придавленный сверху кадет
не вылезал из окопа, пока в небо не взлетела тревожная красная ракета и не
прибежали офицеры...
Теперь курсовой стоял над ним в надменной позе и читал мораль.
- Я что сказал? Выдернуть кольцо и метнуть как можно дальше! А ты что
сделал?
- Это же не я тебя взорвал - товарищ Жуков! - будто бы оправдывался
Шабанов. - Мне тогда не было восемнадцати, и я стоял в строю!
- Но сейчас ты сам подорвешься, пацан! - заорал лейтенант. - Кольцо
дернул и время пошло! Я что, так и буду накрывать вас своим телом,
оглоеды?! Бросай!
Шабанов двинул правой рукой, однако броска не получилось. Тогда
курсовой навалился на него, прижал руку.
- Не шевелись! Сейчас вставлю назад чеку...
- Это невозможно, - сказал Герман, - как невозможно остановить нож
гильотины. "Принцесса" - не граната РГД!
- Здесь все возможно, - проворчал лейтенант руку привяжу, чтоб
случайно не дернул...
И стал ее прикручивать чем-то тягучим и липким. Шабанов терпеливо
выждал и попросил:
- Ты бы меня разбудил, лейтенант... Это же все снится, правда?
- Ну, вставай! - он засмеялся и пошел. - Если не хочешь на тот свет!
Герман еще раз продрал глаза - утро, солнце встает за частоколом леса,
на хуторе затопили летнюю печь...
Вдруг увидел, что в левой руке пистолет со снятым предохранителем, а
правая все еще находится в НАЗе, и не вытаскивается оттуда, будто
прикованная. Пальцы утратили чувствительность, и вообще, такое ощущение,
будто кисть оторвало...
Приоткрыв мешок, он внезапно обнаружил "Принцессу", целую и
невредимую!
Мало того, рука оказалась накрепко примотанной, прикрученной к прибору
резиновым жгутом, вероятно, с той целью, чтобы случайно, во сне, не вырвать
кольцо из гнезда.
Он не помнил, сам ли привязал ее, или кто-то на самом деле помог, ибо
в то мгновение ощущал себя вне времени и пространства, и еще не верил,
выпутался ли из этого каскада сновидений. Шабанов достал отекшую,
посиневшую руку с "Принцессой", положил на колени: прикручено толково, и
кончик жгута завернут петлей - потяни, и сразу развяжется...
Одной, да еще левой рукой такого не сделать. Значит, все еще
продолжается сон...
- Сейчас проверим! - громко сказал он и подняв пистолет, прицелился в
дерево.
Своего голоса он по-прежнему не слышал, однако резкий хлопок выстрела
словно пробку в ухе пробил, и отдача была чувствительной, реально запахло
сгоревшим порохом.
Пуля вошла в древесину, оставив на светлой коре черный зрачок, откуда
выкатилась мутная слеза сока...
Нет, не сон! На выстрел примчался с хутора пес, тявкнул пару раз,
обнюхал все вокруг и, не обнаружив причины тревоги, также быстро удалился.
Шабанов потянул конец жгута и стал осторожно высвобождать руку. Кольцо по
прежнему было на безымянном пальце, и чека в виде спирального, проволочного
ободка стояла на месте, внутри разъема.
Разогнать кровь в одеревеневшей кисти оказалось непросто, и еще
труднее - освободиться от кольца, врезавшегося в распухший, как сосиска,
безымянный палец. Зажав "Принцессу" между ног, Герман принялся растирать
его и в этот миг заметил среди поленьев что-то зеленое. Он уже знал, что
это, но не верил глазам. А точнее, не хотел вновь погружаться в
болезненную, нескончаемую череду сновидений.
Однако кружка из-под парного молока оказалась реальной, как запах
выстрела: на стенках осталась и теперь чуть сгустилась и подсохла белая
пенка...
- Ганя, Агнесса, - вслух произнес он, мгновенно вспомнив самый первый
сон, и тотчас принял решение - бежать!
Так и не приведя обескровленную руку в чувство, Шабанов поднял жгут и
стал привязывать ее к "Принцессе" - иначе не унести, не держат пальцы.
Дважды обернув прибор и кисть, он натянул резину и попытался завернуть
такую же петлю, как была - ничего не получалось! Жгут или проскальзывал и
тут же расслаблялся, или натягивался так, что даже пальца не просунуть.
Тогда он склонился и зубами принялся вязать обыкновенный узел.
А когда оторвался от этого занятия и поднял голову, обнаружил, что
перед ним стоит раскосая девочка с хутора и держит в руках деревянный
поднос с кружкой молока и горбушкой, хлеба...
Она улыбалась, показывая крупные, выпирающие зубы - эдакий китайский
болванчик, готовый все время кланяться.
- Спасибо! - с откровенной радостью сказал Шабанов. - Ты самая лучшая
девочка на свете! Тебя как зовут?
Хуторянка не отвечала и все улыбалась, рассматривая Германа с детским
любопытством, как если бы перед ней сейчас сидел какой-нибудь диковинный,
прирученный и все-таки еще опасный зверь. Пришедший вместе с ней чау-чау
стоял у ног хозяйки и тоже молчал.
- А, ты не понимаешь по-русски! - он отхлебнул молока, потом откусил
хлеба - есть одной рукой было неловко,, постучал себя в грудь. - Герман!
Герман! А ты?
Девочка натянула губы на зубы, что-то произнесла, и Шабанов понял, что
разговора не получится: в ушах беспрерывно дребезжало и слух воспринимал
лишь громкие звуки - лай собаки, выстрел...
- Я плохо слышу! - объяснил он. - Говори громче!
Она продолжала улыбаться - не понимала! Тогда он указал на нее
пальцем.
- Ганя? Агнесса?
И сам тут же подумал: какая Ганя, если она похожа на китаянку? Скорее,
будет что-нибудь вроде Синь, Ман, Чан... Доедая хлеб с молоком, Герман
догадался тоже угостить ее и достав из "малямбы" шоколадку, протянул
хуторянке.
- Это тебе! Возьми!
Из-за этой постоянной улыбки было не понять, обрадовалась она или нет,
однако взяла шоколад, посмотрела обертку и спрятала в карман коротковатой
вязаной кофты. Шабанов допил молоко, поставил кружку и поклонился.
- Очень вкусно, спасибо!
Девочка подхватила поднос, улыбнулась еще шире и пошла, оглядываясь на
Германа, и в это время ему на глаза попала зеленая, эмалированная кружка.
- Эй! Эй, погоди! - закричал он. - Возьми, забыла! На!
Хуторянка замедлила шаг и вдруг отрицательно помотала головой - не
хотела брать.
- Как же? Твоя кружка! Вчера оставила!.. Она показала свою,
алюминиевую, в которой приносила молоко, и засеменила дальше. Шабанов
остался сидеть с пустой кружкой в руках, вновь обескураженный и
возвращенный в нереальные события сна. И тут же пожалел, что не подумал о
последствиях и сделал ответный добрый жест - подарил шоколадку: если охота
за "Принцессой" продолжается, то обертка может стать доказательством, что
он ночевал тут, возле хутора.
- Бежать! - он влез в лямки "малямбы", стянул их на груди поперечным
ремнем и засунул под него руку с прибором. Злополучная, материализовавшаяся
из сна кружка оставалась на поленнице и могла бы пригодиться воды
зачерпнуть или даже вскипятить чай, но взять ее - в тот миг значило
признать сон за реальность. А это уже чревато! Будет все время напоминать о
болезненном состоянии, и не заметишь, как съедет крыша...
Мысль оставить сухопутье и бежать по реке созрела внезапно: надо
экономить силы и таблетки "Виры", еще не известно, каково расстояние
впереди и какие будут ситуации. Да и с допингом вчера переборщил, оттого и
мучили всю ночь сны-галлюцинации... Лодок у хуторян был явный избыток - две
дюралевых на воде и две деревянных на берегу, но ни одного весла!
Поглядывая на высокий утор, он по-воровски обследовал все лодки, нашел
подходящую доску и, когда спустился к воде, обнаружил тонкий кабель,
сопряженный с тросиком и подвешенный на колышках. Он тянулся к хутору, и
было впечатление, что местные робинзоны получают электричество
непосредственно из воды: ни плотины, ни какого-нибудь сооружения! Просто
другой конец кабеля уходил в стремительную реку и вибрировал от напряжения
струй. Если там, на дне, погружная электростанция с гидротурбинным
генератором, то это слишком шикарно для небогатых крестьянствующих
хуторян...
Шабанов отвязал лодку и едва успел запрыгнуть, настолько сильным было
течение. И загрохотал ботинками по гулкому дюралю, так что сам услышал и
присел, спрятавшись за борта. Сейчас же на уторе появился чау-чау, однако
не залаял - проводил угоняемую лодку настороженными ушами и преспокойно
исчез в прошлогодней траве. Буквально через минуту хутор скрылся за лесом и
Герман, не просто обвенчанный - повязанный с "Принцессой", кое-как, одной
рукой стал прилаживать доску на корме. Здесь оказался страховочный трос для
мотора, а в доске - дыра от выпавшего сучка. Привязав таким образом
импровизированный руль, он попробовал подбить лодку к берегу, но
неповоротливая дюралька лишь вертелась на месте и неслась по воле струй.
Чтобы управлять ею, требовались две руки! А лучше три, если впереди
окажется порог или теснина...
И покуда река не обещала подобных сюрпризов, он снова зажал коленями
прибор, отвязал руку и смачивая водой, стал растирать кисть. Через
несколько минут побежали колкие мурашки, затем толчками покатилась ноющая
боль и рука медленно ожила. За исключением безымянного пальца, которому уже
не помогала ни холодная вода, ни массаж. Почерневший, он еще шевелился,
сухожилия работали, но в сосудах, кажется, загустела или вовсе свернулась
кровь. Тогда он достал нож и глубоко проколов подушечку (резал
хладнокровно, как чужой), принялся "доить" палец, словно коровий сосок.
Сначала на "Принцессу" потекла желтоватая сукровица, после чего, словно
паста из тюбика, полезли черные сгустки крови.
- Ты самая подлая баба, а не принцесса! - довольно выругался Шабанов,
предчувствуя успех. - Ты женщина-вамп! Ну, на, на. Пей мою кровь!
Река между тем вырвалась из гористых берегов в неширокую,
ящикообразную долину, замедлила бег и пошла гулять от борта к борту, делая
крутые, иногда под прямым углом, повороты. Лодку бросало между берегами,
порой под днищем грохотали камни, и все-таки это был самый безопасный
участок. Герман успевал посматривать по сторонам и доил, тер, мял палец,
пока не хлынула свежая, яркая кровь. Хоть и с трудом, но кольцо начало
шевелиться, и он наконец-то перевернул руку ладонью вверх. И тут вспомнил,
как однажды сестра насадила на мизинец самодельное кольцо из ружейной
гильзы и никто не мог снять - отец даже пилить пробовал. Однако пришла
ведунья, бабушка Шабаниха, намылила под умывальником пальчик, что-то
пошептала, поплевала, и все разрешилось само собой.
Мыла в НАЗе не оказалось - для выживания пилота в экстремальных
условиях оно не требовалось, зато обшаривая лодку, Шабанов отыскал в
носовом отсеке банку с остатками моторного масла. Полив на палец, он
растер, размылил его пополам с кровью и без всяких нашептываний, без
особого напряжения высвободил руку.
- Все, подруга! Развод с тобой! - заправил кольцо в разъем и засунул
"Принцессу" в мешок. - Чтоб я еще раз!.. С тобой заразой!.. Связал
судьбу!..
Герман встал, помахал, потряс вольными руками, после чего отмыл кровь
и масло, протер йодом и завязал рану на пальце. Долина расширилась еще
больше, горы отступили вглубь, и река, вырвавшись из-за очередного
поворота, вдруг покатилась прямо и замедляя бег, превратилась в озеро.
Сверкающая, золотистая от солнца вода простиралась на много километров
вокруг, и гористые берега настолько отдалились, что заметить лодку на
зарябленной, бликующей поверхности нельзя было, пожалуй, и в бинокль. Сама
природа делала его призраком, пловцом-невидимкой без всяких электронных
принцесс.
Озеро оказалось проточным, и хоть медленно, едва заметно, однако же
его несло вперед; появилось наконец время спокойно поискать на карте эту
реку и сориентироваться хотя бы приблизительно. Шабанов развернул планшет,
пробежал глазами путь от Пикулино и ощутил, как поклонило в сон. Прошлая
кошмарная ночь вымотала его и принесла не отдых - назадавала кучу вопросов,
над которыми даже думать было опасно. Тут же, освобожденный от брачных уз с
хваткой барышней, согретый солнцем и почти умиротворенный, Герман
почувствовал, как тает в голове все время саднящая боль и вроде бы
открывается слух; кажется, до ушей долетает плеск мелких волн о борта
лодки...
Он лег на дно, положив под голову НАЗ, выставил больное ухо к солнцу,
чтоб погреть, примостил пистолет под руку и закрыл глаза. И на сей раз
уснул, как младенец, не помешала и назойливая зудящая боль. Одновременно
сон этот был легким и чутким, потому что он почувствовал, как солнце
поднялось в зенит и озеро вроде бы стало еще шире и потому спокойнее несло
лодку по фарватеру между далеких гористых берегов; и еще он отмечал полное
отсутствие какой-либо опасности. Лишь однажды, когда на чистом, без единого
облачка, небе солнце склонилось к закату, некая тень будто бы оторвалась от
воды, на секунду затмила его и ледяной ветерок ознобил разогретое, разгоряченное
в комбинезоне тело. Шабанов запоздало открыл глаза и привстал - над
головой кружились чайки...
Однако вновь укладывая гудящую голову, вдруг обнаружил груз на правой
руке и, приподнявшись, сперва решил, что чудится или снится: кольцо вновь
было на безымянном пальце, а сама "Принцесса" привязана жгутом к руке.
Аккуратно, с петлей, как утром...
Герман подтянул ее к себе, ощупал, заметил, что бинта на отекшем
пальце нет, и выматерился вслух. Он отчетливо помнил, как прокалывал
подушечку, затем снимал кольцо с помощью моторного масла, и это все
происходило без допинга, в трезвом уме и ощущении реальности. Раны теперь
на пальце не было, а зловредный прибор снова висел на руке, а это значит,
освобождение от уз брака с "Принцессой" ему пригрезилось. Вывод был
простой, как карандаш: разум пустился в свободный полет и творил все, что
заблагорассудится, и удержать его, проконтролировать невозможно, ибо
слишком тонка грань между фантазиями и реальностью.
И тут впервые у него промелькнула мысль, вернее, смутная и пока ничем
не подтвержденная догадка - а не в самой ли "Принцессе" причина? Что если
эта тварь, даже оторванная от самолета и питания, продолжает излучать некую
таинственную энергию, которая сводит с ума не только локаторы, компьютеры и
головки ракет, но и головки людей? Не было никогда прежде подобных безумных
заморочек сознания! Что если это изделие напичкано какой-нибудь постоянно
излучаемой гадостью, способной рождать в сознании человека призраки,
виртуальную реальность или хрен знает какие фантазии? Обманывает же она
каким-то образом локаторы, создает у них иллюзии! Точно так же может и на
мозги давить: в конце концов там тоже все на электронах, как утверждают
медики...
Он почти убедился в своем открытии и готов был рвануть кольцо, чтобы
навсегда избавиться от проклятия, но внезапно увидел на развернутом
планшете кусок мыла в простенькой бумажной обертке. То, что оно
земляничное, можно было и не читать: с детства знакомое и любимое, это мыло
тянуло за собой ностальгические воспоминания и в быту называлось просто
духовым, поскольку имело тончайший, обволакивающий запах счастья: когда
отец водил маленького Герку в баню, то мыл ему голову сначала щелоком,
потом хозяйственным мылом, нещадно выедающим глаза, и наконец, на десерт и
радость - земляничным. И голова, и тело еще долго источали ни с чем не
сравнимый дух...
Кусок такого мыла лежал сейчас на планшете и был не призраком. А коль
скоро он появился здесь, значит все происходящее - плод воображения...
Шабанов взял упаковку в руку, понюхал, сорвав зубами бумагу, выдавил
розовый, душистый брусок - ну хоть ты лопни, все реально! Все, кроме
загадки, как и кто его сюда подбросил. Он огляделся: блики на воде
покраснели от низкого солнца, но озеро еще широко и по прежнему пустынно...
- Да и наплевать, кто подбросил! - чтоб не впадать в томящие, липкие
раздумья, сказал он. - Главное, ясно зачем!
Герман побулькал мыло за бортом, хорошенько растер его в ладони и
принялся намыливать закольцованный палец, с удовольствием вдыхая щемящий
запах. Разбарабанило палец не так сильно, как утром, и вообще он лишь
покраснел и даже не утратил чувствительности, так что на сей раз обошлось
без крови. Важно было не думать, отчего все это так, и в каком он состоянии
находится - спит и видит сон, или на самом деле снова повенчался с
"Принцессой". Выкрутив палец из кольца, Шабанов сполоснул с рук остатки
мыла и все-таки не удержался от искушения, осмотрел подушечку: свежайший
рубец от заросшей ранки перечеркивал ее наискось.
"Ну и что? - спросил сам себя. - Заросло да и все! Ну, заросло!
Вообще, мир прекрасен, садится солнце, теплый вечер. Лодка по морю плывет,
прорва чистой воды... Голову бы помыть с духовым мылом, но ухо болит. А вот
поесть будет совсем хорошо!"
При этом он поймал себя на мысли что говорит сам с собой, да еще и
голоса не слышит, если не считать внутреннего, который, словно головная
боль, зудит где-то под теменем, противится, подвергает сомнению все, что
происходит, но у него такая участь - брюзжать. Чукчи, например, плывут вот
так, на лодке, или на собаках едут и поют обо всем, что видят - их же не
считают за умалишенных. Наоборот, вольные, счастливые люди...
Шабанов вскрыл НАЗ, вынул банку с мясом, хлебец (за счет чудес и
местных жителей, между прочим, получилась неплохая экономия продуктов!) и
стал неторопливо есть, жалея, что утром поддался голосу разума и не
прихватил кружку - сейчас бы сгодилась, а то нечем воды зачерпнуть. И
вообще, человек, взрослея, начинает задавать себе больше вопросов, чем в
детстве задает их родителям. Самое интересное, в редких случаях может на
них ответить, а больше ломает голову, мучается и в результате умирает с
полным ощущением, что ничего не знает о мире. Зато ребенок знает о нем все,
и в принципе, ответы взрослых лишь запутывают его, сбивают с толку.
Например, Шабанов лет до семи отлично знал, что такое подъемная сила,
аэродинамика и теория полета. Иное дело, объяснить не мог, но знал! Стоит
посмотреть, как летают птицы, как они отрываются от земли, набирают
скорость, выстраиваются в клин или косяк, и как затем приземляются или
приводняются, и все становится предельно ясно. На практике он познал все
эти законы, когда засунул ноги в рукава материнского тулупчика, много лет
бывшего подстилкой на полатях, зажал полы в руках и сначала сиганул с печи.
Полетать по избе не удалось, не хватило высоты, да и взмахнуть успел один
раз. Тогда он забрался на крышу, на самый конек, сгреб с него снег,
разогнался и прыгнул. И еще не успел долететь до земли, а уже все понял и
готов был закричать - эврика! - если бы тогда знал это слово. Дело было не
столько в крыльях, сколько в свойствах воздуха и земном тяготении, вернее,
в возможностях преодолевать его, используя качества воздушной среды. Однако
спустя несколько лет, изобретая первый летательный аппарат, он влез в
специальную литературу и не просто оказался в глубочайшем заблуждении, но и
напрочь забыл то, о чем имел представление.
Окончательно отупел и потерялся в теории полета - уже когда учился в
военном летном...
После неспешного ужина Шабанов вновь спрятал "Принцессу" в мешок и,
закупоривая его, ощутил, как внутренний и внешний голоса впервые заговорили
в нем в унисон.
- Даже если в лодке кто-то был, - согласился он с благостными мыслями.
- То был скорее друг, чем враг. Похулиганил из озорства, оставил мыло и
смылся. Иначе бы не стал совать палец в кольцо и приматывать прибор к руке,
спер бы и привет. Коль его не интересует сверхсекретная "Принцесса", значит
он либо по наивности не догадывается, что это, либо ему не нужны тайны
оборонки. А таким другом может быть один ангел-хранитель!
Он не слышал себя со стороны,
...Закладка в соц.сетях
