Жанр: Электронное издание
realfeel
...з допросов с профессиональным водителем, слесарем
автосервиса, перегонщиком автомобилей из-за границы, Воронковым Павлом
Михайловичем, родным братом Вороны. Вот кого так напоминал парнишка в "Тойоте"!
Павлик Воронков, 1978 года рождения, младший сынок, последняя надежда
несчастных родителей, вполне законопослушный юноша, не пьет, наркотиков
сторонится, работает в автосервисе. Месяц назад при обысках и допросах вел себя
вроде бы вполне адекватно, очень переживал из-за брата, дрожал, плакал, о
пистолете, разумеется, ничего не знал и никогда его не видел. Но Арсеньева не
покидало чувство, что Павлик врет. Как только речь заходила о пистолете, на
острых скулах вспыхивали алые пятна, худые пальцы принимались нервно, быстро
теребить что-нибудь - язычок молнии на куртке, зажигалку.
Арееньев благополучно доехал до дома и прежде, чем влезть в горячую
ванную, включил свой компьютер, отыскал там все, что имелось о Воронкове П.М.
"Мы с тобой, Павлик, непременно встретимся и поговорим. Вдруг ты все-таки
вспомнишь что-нибудь интересное о пистолете "ИЖ-77"? Ты работаешь в автосервисе,
а сейчас еще и перегоняешь машины. Через твои влажные ручки проходят десятки
иномарок, принадлежащих разным бизнесменам, полубандитам, бандитам на три
четверти, а также в квадрате и кубе. Именно в автосервисах иногда сидят люди,
которые берут на себя посреднические услуги при выполнении "мокрых" заказов.
Твой братец иногда притаскивался к тебе на работу. Крутился там, клянчил денег.
Всякое могло случиться. Жизнь вообще полна случайностей, грубых и нежных, глупых
и умных. Доверять им не стоит, а воспользоваться - не грех. Чучело, чучело, ты
меня измучило... А-а-а!"
Грохот воды был похож на тяжелый рок, маленькая ванная комната, отделанная
апельсиновой плиткой, крутилась и подпрыгивала, желтый плоский плафон дергался,
как голова неизвестного парнишки, похожего на Павлика Воронкова, в ритме бешеной
музыки. Два пышных белых махровых халата на вешалке, прибитой к внутренней
стороне двери, приплясывали, сцепившись рукавами, как влюбленная парочка на
дискотеке. Дверь дрожала и пела "Чучело, чучело..." сердитым женским голосом.
- Чучело, ты вылезать собираешься?! - Бывшая жена Марина барабанила в
дверь и обзывала Арсеньева всякими неприятными словами. После развода им
приходилось жить под одной крышей, все никак не могли разменять квартиру.
- Мне нужна ванная! Ты уже полтора часа мокнешь!
- Да, прости, сейчас выхожу! - крикнул Арсеньев, вытащил затычку и
окончательно проснулся.
Угораздило же Стивена Ловуда снять квартиру в Пыхово-Церковном переулке, в
двух шагах от Оружейного, где Маша жила все свое детство! Сейчас только не
хватало узнавать знакомые с детства улицы, все эти Брестские и Миусские. Она
старалась не глядеть в окно, занялась своим новым мобильным телефоном,
просматривала функции, долго выбирала мелодию. Выбрала нежные звуки, похожие на
кошачье мяуканье.
Ловуд молчал. Вдоль окон плыли московские окраины. Совсем стемнело, можно
было расслабиться и спокойно прокрутить в голове последний разговор с Макмерфи.
Всего за час до отлета они сидели в маленьком тихом баре в аэропорту
Кеннеди и болтали о всякой ерунде: о погоде в Москве, о Машиной новой стрижке.
- Я бы хотел, чтобы ты поближе познакомилась со Стивеном Ловудом, - вдруг
заявил Макмерфи.
- В каком смысле? - брезгливо скривилась Маша.
- Не дергайся. Не в том, в котором ты подумала. Хотя, если понадобится
пару раз сделать томные глазки и подхихикнуть его двусмысленным шуткам, ничего с
тобой не случится. Ты должна ответить на несколько вполне конкретных вопросов
относительно Стивена Лову да, причем ответить мне лично, никому больше. Поняла?
- Почти.
- Никто, даже твой отец, не должен знать об этом.
- Он знает, что Ловуд будет меня встречать.
- К сожалению, да. Но это не страшно. Главное, в будущем не заострять его
внимания на этом человеке.
- Я что, вообще не должна упоминать Ловуда в разговорах с отцом? Мы будем
постоянно перезваниваться, общаться через электронную почту. Вы же знаете, как
тонко он чувствует не только вранье, но даже умолчание!
- Ты можешь назвать Ловуда в перечне имен, среди других. Просто не надо
выделять его, понимаешь? Да все ты отлично понимаешь. Слушай главное. Ты должна
выяснить, существует ли связь между Ловудом и генералом ФСБ Кумариным Всеволодом
Сергеевичем.
- С кем? - Маше показалось, что она ослышалась.
- С Ку-ма-ри-ным, - медленно, по слогам, повторил Макмерфи, - фотографии
его ты уже видела, живьем, кажется, никогда. Можешь посмотреть еще раз. С собой,
как ты понимаешь, дать не могу, но ты запомнишь. У тебя отличная память на лица,
- он протянул Маше небольшую стопку снимков, цветных и черно-белых.
Пока Маша их разглядывала, он продолжал говорить:
- Ты попытаешься понять, что именно их связывает, какие между ними
отношения, как давно они знакомы. Будет совсем хорошо, если тебе удастся
понаблюдать за их общением в небольшой компании или, например, вы втроем
поужинаете в каком-нибудь загородном ресторане. Правда, Ловуд страшный жмот.
Насчет Кумарина не знаю, но если ты захочешь поужинать с Ловудом, платить
придется тебе. Он угощает кого-либо только по оперативной необходимости и на
казенные деньги.
- Кумарин был шефом моего отца, - тревожно заметила Маша и вернула снимки.
- Именно поэтому не надо ничего рассказывать папе. Он станет нервничать,
преувеличивать, истолкует что-то превратно. В общем, мы договорились?
- Не совсем. Если мне придется встретиться с Кумариным, вдруг он меня
узнает?
- А почему он должен тебя узнать? Разве он бывал у твоего в отца в гостях?
Разве ты его когда-нибудь видела живьем?
- Нет... - Почему-то у Маши стало на миг холодно в животе. Но только на миг
и, наверное, от яблочного сока со льдом.
- Вот и он тебя - нет. Ему могли попасться на глаза только фотографии,
причем детские, и очень давно.
- Я тоже видела только фотографии, - язвительно заметила Маша, - а он,
между прочим, профессионал, и у него тоже отличная память на лица.
- Только детские, и очень давно, - ласково повторил Макмерфи и потрепал ее
по щеке.
- Что-то здесь не так. Я пока не понимаю, что именно, но чувствую.
Получается, Рязанцев отходит на второй план?
- Ничего подобного, - Макмерфи энергично замотал головой, - Концерн ждет
от тебя подробных отчетов обо всем, что творится вокруг Рязанцева. Мы вложили
много денег в этого человека, и нам надо, чтобы кто-то постоянно был рядом и
держал руку на его пульсе. Раньше эту работу выполнял Томас Бриттен. Теперь
будешь выполнять ты.
- Но все-таки Ловуд и Кумарин - основная часть моего задания, верно?
- Для меня это самое главное. Для меня лично. Но не для Концерна. Хотя
одно с другим очень тесно переплетено и связано.
- Почему в таком случае вы говорите об этом в последний момент и так
туманно?
- Я сказал тогда, когда счел нужным. И ничего не туманно. Ты сама все
усложняешь.
- Нет. Это вы усложняете. И я не понимаю, зачем.
- Прекрати! Я не стал говорить тебе раньше потому, что ты могла бы не
удержаться, что-нибудь ляпнуть отцу. Одно дело - телефон и электронная почта, и
совсем другое личный контакт, глаза в глаза. Он ведь все из тебя вытянул в
"Ореховой Кларе"?
- Вы что, слушали нас?
- Делать мне нечего! Я просто очень хорошо знаю вас обоих.
- Кумарин сейчас возглавляет Фонд Международных гуманитарных инициатив.
Ловуд - помощник атташе по культуре. Они вполне могут быть знакомы просто так,
по долгу службы, - тихо заметила Маша, - а контакты другого рода вряд ли будут
прямыми и заметными со стороны. Вы разве не знаете, что обычно это происходит
через связников, сэ-эр? - она сощурилась и презрительно скривила губы.
- Обычно да. Но только не у Кумарина. Он человек оригинальный, у него свои
методы. И не надо гримасничать. Это тебе не идет.
- Вы подозреваете Ловуда? Думаете, он работает на русских? - спросила
Маша, слегка успокоившись.
- На то ты и психолог, чтобы наблюдать за людьми и выявить контакты самого
разного рода, - медленно, чуть слышно отчеканил Макмерфи. - Я не требую от тебя
ничего конкретного, никаких доказательств.
- Конечно, - кивнула Маша, - если Ловуд скажет Кумарину, кто я, это будет
лучшим доказательством. Других и не нужно.
Макмерфи никак не отреагировал, он только чуть опустил веки, но все равно
было заметно, как забегали глаза. Он накрыл Машину руку своей теплой сухой
ладонью и заговорил мягко, медленно:
- Меня интересуют твои наблюдения, впечатления, оценки. Считай, что будешь
заниматься рутинной проверкой Стивена Ловуда. Такой проверке регулярно
подвергаемся все мы. Ты, я, твой отец, десятки сотрудников. Контролируются наши
банковские счета, налоговые декларации, соответствие уровня жизни уровню
фиксированных доходов, личная жизнь со всеми интимными подробностями. Мы
проходим медицинские йсмотры, у нас берут кровь на наркотики, алкоголь и
никотин, нас подвергают психологическому тестированию. Ты должна протестировать
Ловуда, но так, чтобы он этого не почувствовал.
Маша убрала руку из-под его ладони. Несколько минут она молча ковыряла
ложкой остатки клубничного пирожного. Макмерфи тоже молчал, цедил мелкими
глотками остывший жидкий кофе. Он нервничал. Она это видела, но не потому, что
была психологом, а потому, что знала его много лет и очень хорошо к нему
относилась. Он нервничал, и еще ему было немного стыдно. Наконец, не поднимая
глаз, Маша спросила:
- Ваши подозрения как-то связаны с убийство" Бриттена и Кравцовой?
- Я тебе ничего не сказал о подозрениях. Считай, что их нет. И связи с
убийством никакой нет.
- Вот сейчас вы мне врете, Билл, - неожиданно для себя выпалила она с
дурацкой улыбкой, испугалась, покраснела, но все-таки продолжила:
- Это работает против вас. Чем больше темных пятен, тем трудней мне будет
добывать для вас информацию.
- Я не вру, - он покачал головой, спокойно и грустно, - когда мне надо
соврать, я делаю это так, что никто не замечает, даже ты. Сейчас я просто не
говорю тебе того, в чем сам не уверен. Не хочу грузить тебя. А то, что ты
краснеешь, плохо. Очень плохо. Непрофессионально. Ясно?
- Нет.
- Ну ладно, хватит! - Он вдруг раздраженно повысил голос:
- В твоем задании все чисто. Его продумывали и формулировали не самые
глупые люди. Никто не собирается тебя подставлять. Темные пятна могут появиться
позже, из-за твоих ошибок либо случайно. Но случайность в конечном счете - это
тоже твоя ошибка, только растянувшаяся во времени и пространстве. Да, риск
будет, но не сразу. Он вырастет постепенно, чем больше пройдет времени, чем шире
станет круг твоего общения, чем больше ты будешь знать, тем выше степень риска.
То есть ты сама его сделаешь огромным или совсем маленьким. Ты начнешь там жить
и действовать, выстраивать отношения с людьми, и каждым своим шагом, каждым
словом ты можешь увеличить или уменьшить степень риска. Кумарин тебе не опасен,
он не узнает тебя. Ты просто должна быть уверена, что ты Мери Григ, родилась в
Нью-Йорке, хорошо говоришь по-русски потому, что у тебя была русская няня,
родители погибли в автокатастрофе, ну и так далее. А главное, ты все время
должна помнить, что тебе от них ничего не нужно и совершенно нечего скрывать. Ни
от Кумарина, ни от Ловуда, вообще ни от кого. Поняла? Повтори про себя сорок
раз!
Маша почти не слушала его. То, что он говорил, было, конечно, мудро, и
даже красиво, и по-своему верно. Это отлично прозвучало бы на каком-нибудь
теоретическом занятии, особенно в качестве вступительной речи. Это мог говорить
преподаватель студентке-первокурснице в школьном коридоре, а не офицер ЦРУ
своему коллеге в аэропорту Кеннеди за полчаса до отлета в Москву.
- Ну, ты успокоилась? - Он взъерошил ей волосы. - Теперь все?
- Нет, не все. Помощник атташе по культуре - слишком важная персона, чтобы
тащиться по жаре в аэропорт и встречать такую пигалицу, как я.
- Привыкай, привыкай, ты не пигалица, твоя поездка оплачена Концерном.
Сразу после защиты диссертации ты станешь штатным сотрудником "Парадиза". Ты уже
элита, в тебя вложены серьезные деньги. Господин Джозеф Хоган, владелец
Концерна, в телефонном разговоре с Евгением Рязанцевым подчеркнул, что
выпускница Гарварда Мери Григ - его протеже, и высказал свою личную
заинтересованность в том, чтобы твое сотрудничество с пресс-центром партии
оказалось максимально успешным.
- Вот как? - слегка удивилась Маша. - Когда же они успели побеседовать о
моей скромной персоне?
- Неделю назад. Сегодня он еще раз позвонил Рязанцеву, выразил свои
соболезнования и напомнил, как ты слушала его лекции, как вы танцевали рок-нролл.
Рязанцеву сейчас плохо, одиноко. Люди из близкого окружения его тяготят.
Роман с Кравцовой развивался у них на глазах, и о том, что она ему изменяла с
Бриттеном, им известно, теперь во всяком случае. Это больно ранит его мужское
самолюбие. А ты - человек со стороны, но с тобой связаны определенные
воспоминания, пусть незначительные, мимолетные, однако весьма приятные. Не
сомневаюсь, он сам захочет, чтобы ты была рядом.
- Погодите, Билл, - поморщилась Маша, - я не поняла, значит, первый звонок
был неделю назад? То есть все было решено еще до смерти Томаса?
- Ну, Маша, ты должна догадываться, что такие решения принимаются не в
один день.
- А что было не так с Томасом? - спросила она почти шепотом, трусливо
надеясь, что Макмерфи не расслышит этого нахального вопроса.
- Что не так? Томас Бриттен спал с Викторией Кравцовой. - Макмерфи криво
усмехнулся и добавил комически страшным шепотом, приблизившись к Машиному уху:
- По собственной инициативе, без всяких наших санкций.
Он отстранился, помолчал несколько минут, оглядывая Машу с головы до ног,
и заговорил о том, что ей надо купить во фри-шопе какие-нибудь новые духи,
сменить запах, поскольку ее любимая "Шанель Аллюр" пахнет взрослой женщиной,
дамой с богатым прошлым, и стоит выбрать нечто более невинное. Маша слушала и
энергично кивала, словно старалась вытряхнуть из головы неприятный и совершенно
риторический вопрос: не потому ли этих двоих, Кравцову и Бриттена, нашли
мертвыми в одной постели, что они спали несанкционированно?
На прощанье, перед пограничным контролем, Макмерфи поцеловал ее в щеку.
Так было принято. Несмотря на разницу в возрасте и чине, она могла назвать его
Билл. Когда они переходили с английского на русский, что случалось довольно
часто, он называл ее Машка и на "ты". Он знал ее с четырнадцати лет. Он помог
отцу вывезти ее из России, навещал ее в разных клиниках, в которых ей пришлось
лечить искалеченную руку, очищать кровь от психотропной отравы, приводить в
порядок нервы, заново учиться писать, ходить, спать без ночных кошмаров. Он
нашел для нее отличного подросткового психотерапевта. Он никогда не забывал
дарить ей подарки на день рожденья, недорогие, ни к чему не обязывающие, но
всегда милые и продуманные.
В разведшколе он читал лекции по истории коррупции в высших эшелонах
власти в странах Восточной Европы и вел практические занятия по методике
вербовки. Однажды, перед зачетом по стрельбе, застал ее в тире в слезах и
соплях. Она неплохо стреляла с двух рук, но ее правая все еще предательски
дрожала и отказывалась сливаться с пистолетом в единое целое. Он научил ее
справляться с дрожью не физическим усилием, а силой воли и воображения. Даже у
отца не получалось помочь ей в этом, а Макмерфи сумел.
Он умел учить и объяснять, умел развеселить, когда страшно, утешить, когда
грустно, взбодрить, когда кажется, что все плохо и больше нет сил.
Сейчас он подставлял ее; использовал в своих профессиональных интересах.
Ему необходимо было вычислить "крота". Заложит ее Ловуд - значит, он "крот". Не
заложит - значит, можно снять с него подозрения.
Она знала, что когда-нибудь такое произойдет. Отец предупреждал ее: нельзя
обольщаться, теплые простые отношения всего лишь удобная форма общения, не
более. Ничего за этим не стоит, никаких обязательств, помимо профессиональных,
никаких живых чувств, даже простой жалости, нет. Пустота. Вакуум.
Она была к этому готова, но только теоретически.
На Ленинградском проспекте образовалась небольшая пробка. Закатное солнце
ослепительно било в лобовое стекло. Маша с удивлением обнаружила, что Стивен
Ловуд плохо знает Москву. Он не свернул у Белорусской и попилил вперед, по
Тверской к центру. Пропустил поворот у Маяковки. Маша даже пробормотала порусски:
"Вот здесь надо направо!" - и тут же испугалась, закашлялась. К счастью,
Ловуд не услышал. Всю дорогу он молчал, словно забыл о ней. Она сидела на заднем
сиденье и видела его складчатый толстый затылок. Ворот сорочки потемнел от пота,
хотя в машине не было жарко.
"Он что, совсем свихнулся?" - подумала Маша, когда они очутились в начале
Тверской, у Манежной площади.
Она решила впредь вообще не смотреть в окно, оставила в покое телефон,
закрыла глаза и незаметно задремала.
Она знала, что ехать придется долго, и уже сквозь дрему все удивлялась,
почему он так бестолково плутает, ведь он самолично снимал для нее квартиру в
Пыхово-Церковном переулке, значит, уже бывал там. А если все-таки заблудился,
почему не остановится, не спросит у кого-нибудь, не посмотрит карту?
Глава 14
По просьбе Андрея Евгеньевича Григорьева в фотолаборатории посольства
извлекли из пластмассовой ракеты маленький слайд, темно-прозрачный кружок пленки
размером с двухкопеечную монету, отпечатали с него несколько фотографий разных
размеров, потом вставили назад.
Самый большой снимок Григорьев поместил в красивую деревянную рамку под
стекло и поставил на стол в своем рабочем кабинете. Снимок поменьше носил в
бумажнике, вместе с письмом.
К осени 1983-го взаимная паранойя двух сверхдержав дошла до смертельного
абсурда. С советской стороны вовсю разворачивалась операция РЯН (Ракетно-ядерное
нападение), созданная по инициативе Юрия Андропова еще в 1980-м и проводимая
совместно КГБ и ГРУ. Над территорией США летали спутники "Космос",
фотографировали военные объекты. Крыши всех дипломатических и торговых зданий за
рубежом были утыканы антеннами для перехвата радиопереговоров противника. Всем
резидентам в западных странах рассылались панические инструкции и приказы. Центр
жаждал данных о пунктах эвакуации правительственных служащих и членов их семей,
выявления специальных гражданских бомбоубежищ, станций переливания крови.
Руководство интересовалось ценами на донорскую кровь, передвижением
правительственных машин и освещением окон в учреждениях, личными привычками
служащих и членов их семей, состоянием скотобоен, поскольку перед войной
забивают скот и заготавливают консервы.
В марте 1983 года президент Рейган объявил Советский Союз "империей зла,
средоточием зла в современном мире" и призвал мир отгородиться от красного
монстра баллистическим ракетным щитом. Была создана программа "Звездные войны".
Она сопровождалась пропагандистской истерикой с обеих сторон и дикой гонкой
вооружения. Суша и море шпиговались ракетными базами, отовсюду торчали ядерные
боеголовки, без конца проводились учения, в которых звучали боевые приказы на
применение ядерного оружия.
Полковник Григорьев был до предела загружен работой. Центр требовал
аналитических справок о ходе бесконечных пропагандистских кампаний в
американских СМИ. 25 октября 1983 года военно-воздушный и морской десант США
высадился на острове Гренада.
Крошечный остров в Карибском море, всего триста сорок квадратных
километров суши с населением в сто тысяч человек, вдруг стал представлять
серьезную угрозу мировой демократии. Массированная атака вооруженных сил США
объяснялась борьбой за поруганные права человека и спасением жизни нескольких
сотен американских граждан, находившихся на "Острове Пряностей".
Пропагандистская истерика США ни в чем не уступала советской
пропагандистской истерике. Те же методы и приемы. "Коварные преступники пытались
продать Гренаду коммунистам. Американские солдаты, рискуя жизнью, спасают
маленький беззащитный остров от советско-кубинской милитаризации, которая делает
уязвимой доставку нефти в США из стран Ближнего Востока".
По своим исконным целям и по жирным наслоениям лжи эта операция мало чем
отличалась от афганской войны, которую продолжал вести Советский Союз. Правда,
закончилась несравненно быстрей и стоила меньшей крови обеим сторонам.
23 ноября после начала размещения американских ракет в Европе
представители СССР демонстративно покинули переговоры по ограничению вооружений
в Женеве. На следующий день Председатель Верховного Совета СССР Андропов
официально объявил об очередном увеличении числа ракет с ядерными боеголовками,
размещенных на советских подводных лодках и нацеленных на США. Полковник
Григорьев должен был за ночь подготовить докладную записку о реакции на эти два
события в журналистских кругах.
Информацию для железного Ю.В., для восьмидесятилетнего, смертельно
больного старца, процеживали трижды, как куриный бульон для младенца. Резидент
просматривал сырые материалы, возвращал сотрудникам со своими пометками.
Отдельные строки, небольшие куски текста, были выделены цветными маркерами.
Красный отчеркивал самое важное, синий обозначал откровенные наглые выпады
против СССР и стран Варшавского Договора, желтый - грязные намеки, зеленый -
возмутительную клевету, оранжевый - коварную полуправду.
Утром 27 ноября Григорьев зашел к резиденту, чтобы забрать очередную
порцию своих материалов с его пометками. Он собирался тут же отправиться к себе,
но резидент кивнул на кресло, приглашая к разговору. После нескольких общих слов
о погоде и здоровье он сообщил Григорьеву о предстоящей поездке в Москву, причем
с такой счастливой улыбкой, что невозможно было заподозрить неладное. Он вообще
был очень обаятельным человеком, и хотя Григорьев постоянно напоминал себе, что
не стоит обольщаться, все равно обольщался.
- Вам должны выписать солидную денежную премию, - сказал резидент и
подмигнул, - а что, неплохой подарок к Новому году. И еще, строго между нами,
вас могут забрать в Лондон. Для меня это плохо, для вас, наверное, хорошо.
- Для меня тоже плохо, - искренне признался Григорьев, - у меня
американский английский. Британцы снобы, для них американская речь звучит
примерно так же, как для коренных москвичей и ленинградцев провинциальный южнорусский
говор.
- Ничего, у советских собственная гордость, - рассмеялся резидент, - у нас
все высшее руководство смягчает "Г" и вообще делает кучу ошибок в устной речи.
При Леониде Ильиче некоторые кандидаты в члены ЦК даже с логопедом занимались,
искусственно коверкали свое чистое произношение, чтобы говорить, как генсек.
Старику это нравилось.
- В Африке есть племена, где считается красивым, когда зубы черные
треугольные, - задумчиво заметил Григорьев, - подпиливают, хотя больно, красят
смесью золы и смолы, хотя вредно для эмали. Нет, если серьезно, я не хочу в
Лондон. Впрочем, это не мне решать.
- Правда, не хотите? Честное слово? Или пытаетесь подольститься к
начальству?
- Не пытаюсь, Всеволод Сергеевич. Вы слишком умный, я тоже. Какая лесть?
Зачем?
Резидент опять засмеялся. У него был приятный смех, мягкий, низкий,
натуральный, без визгливых ноток, которые выдают тайную психопатию, без шикарных
басистых раскатов, свойственных театральным истерикам. Резидент действительно не
был ни психопатом, ни параноиком, ни истериком. Добравшись по служебной лестнице
КГБ до фантастических карьерных высот, руководитель вашингтонской резидентуры
Всеволод Сергеевич Кумарин умудрился остаться нормальным человеком, и за одно
это ему следовало бы поставить памятник при жизни.
- Ну, и как же нам быть, Андрей Евгеньевич? - спросил он, честно и прямо
глядя Григорьеву в глаза. - Здесь вам цены нет. У вас лучшая агентурная сеть, вы
пользуетесь влиянием в журналистских кругах. Вы ведете великолепную игру с
Биллом Макмерфи, и он работает на нас, сам того не подозревая.
- Вы преувеличиваете, Всеволод Сергеевич, - хмыкнул Григорьев, - я всего
лишь "утка", подставной агент, не более.
- Не скромничайте. - Кумарин сдвинул брови и произнес с пародийным
грузинским акцентом:
- "Агентов иметь не замухрышек, а друзей - высший класс разведки. Идти в
лоб - близорукая тактика. Никогда не вербовать иностранца таким образом, чтобы
были ущемлены его патриотические чувства. Не надо вербовать иностранца против
своего отечества. Если агент будет завербован с ущемлением патриотических чувств
- это будет ненадежный агент".
Григорьев оценил по достоинству блестящую память и артистизм резидента.
Поучительное высказывание о разведке принадлежало Сталину. Усатый произнес это в
декабре 1952 года, при обсуждении проекта Постановления ЦК КПСС "О главном
разведывательном управлении МГБ СССР". Григорьев помнил этот текст, не наизусть,
конечно, но помнил. Он был напечатан в предисловии к одному из специальных
учебных пособий для контрразведчиков.
Андропов любил цитировать Сталина. Глава вашингтонской резидентуры три дня
назад вернулся из Москвы и, вероятно, подцепил яркую цитату на очередном
закрытом совещании у железного Ю.В.
"Коммунистов, косо смотрящих на разведку, на работу ЧК, боящихся
запачкаться, надо бросать головой в колодец", - с мягкой улыбкой и все с тем же
акцентом добавил резидент.
- О, так можно остаться без питьевой воды, - проворчал Григорьев.
- Ну да, ну да, - рассеянно кивнул Кумарин, - слушайте, Андрей Евгеньевич,
а ведь Макмерфи хитрый сукин сын. Он умный и опытный контрразведчик, не хуже нас
с вами. Неужели за все это время он ни разу не пытался вас вербовать всерьез?
- Так он меня уже давно завербовал, вполне серьезно. Я за свое
предательство деньги получаю. В бухгалтерии есть вся документация.
- Ну да, ну да. Я имею в виду другое. Вы общаетесь второй год, видитесь не
реже раза в неделю. Та дешевая и бездарная "деза", которая идет к нему через
вас, давно должна была насторожить Макмерфи. Как же вам удается лавировать,
Андрей Евгеньевич?
- Вы сами понимаете, Всеволод Сергеевич, в разведке не
...Закладка в соц.сетях
