Жанр: Электронное издание
realfeel
...е ножницы. Когда ее спросили зачем, она
развернула несколько листов миллиметровки, исчерченные карандашом, и объяснила,
что сконструировала робота, который будет ходить и размахивать руками. Ничего из
этой затеи не вышло. Листовое железо достать не удалось. Но Маша ни капельки не
огорчилась. Ей как раз исполнилось семь, и пора было готовиться к школе.
Григорьев помнил каждую подробность ее дошкольного детства потому, что
именно в 1979-м, когда Маша пошла в первый класс, они развелись с Катей, и дочь
он стал видеть редко.
Катя не работала и была "просто красивой". Оказавшись на родине, она
скинула Машу в хорошие ведомственные ясли, потом в такой же детсад и, коротая
ожидание настоящей заграничной жизни, принялась порхать, как положено фее.
Порхала она по комиссионкам, по фарцовщикам, по каким-то бесчисленным "гостям",
по квартирам и дачам, где собирались все те же фарцовщики, продавцы комиссионок,
модные парикмахеры, косметологи, стоматологи, администраторы гостиниц и
концертных залов, сотрудники "Интуриста", экстрасенсы и хироманты. Это была
публика солидная, важная, идеологически надежная, тесно связанная с КГБ. И все
бы ничего, но Катя не могла появляться в таком престижном кругу в одном и том же
брючном костюме дважды. Каратность и чистота камней в ее сережках и колечках
была недопустимо низкой. Трех пар итальянских сапог на одну зиму явно не
хватало. А всего одна норковая шубка, даже при наличии канадской дубленки,
выдавала беспросветную нищету. Григорьев не оправдал ее доверия, он слишком
медленно воплощал в жизнь ее высокие стремления и прекрасные мечты. Ей хотелось
не "Жигуль", а "Волгу", не двухкомнатную квартиру, а хотя бы пятикомнатную, ей
хотелось покупать себе одежду не у фарцовщиков и подружек, вернувшихся из-за
границы, а непосредственно в Нью-Йорке, на Пятой авеню, в бутиках Версаче и
Диора.
Андрей Евгеньевич пытался ее утешить, объяснить, что и так очень
старается, но не может прыгнуть выше головы. Все будет, но чуть позже. Катя не
утешалась. Она не могла ждать, жизнь слишком коротка, молодость и красота
мимолетны. Она хотела прямо сейчас, ужасно расстраивалась, плакала, кричала,
хлопала дверьми, а потом не разговаривала с мужем неделями.
Маленькая Маша, если присутствовала при этих сценах, вела себя тихо и
дипломатично. Погладив по головке рыдающую маму, сочувственно всхлипнув в ответ
на ее отчаянные признания, что "папа нас с тобой совсем не любит", она не
возражала, но при первой возможности незаметно ускользала к папе и шепотом, на
ушко, принималась рассказывать ему что-нибудь интересное из своей бурной
детсадовской жизни. Папу она никогда не утешала и сама ни разу не заплакала во
время родительских ссор. Григорьева пугала Машина железная, недетская выдержка.
Но значительно больше пугало его таинственное превращение Кати, нежной
феи, в грубую ведьму, Катеньки, невесомой бабочки, в прожорливую гусеницу. Ему
все чаще снился один и тот же кошмар, будто вместо головы у него кочан капусты.
Быстрые челюсти гигантского насекомого деловито пережевывают листья, один за
другим, в результате чего остается маленькая мертвая кочерыжка. Он просыпался
среди ночи и первые несколько минут спросонья продолжал слышать влажный
размеренный хруст и чувствовать щекотку в мозгу, такую сильную, что хотелось
вскрыть себе череп и там, внутри, почесать.
Впрочем, Андрей Евгеньевич по природе был оптимистом, всегда верил в
лучшее. В советском посольстве в Вашингтоне как раз открылась вакансия. Судя по
одобрительным замечаниям начальства и резко возросшей бдительности сослуживцев,
терпеть отечественное убожество осталось совсем недолго.
Августовским вечером, теплым и дождливым, после долгожданного разговора с
начальством, он несся домой, как на крыльях, раньше обычного и повторял про себя
фразу, которую произнесет, переступив порог: "Все, Катюша, собирай чемоданы. Мы
летим в Вашингтон!" Он представлял себе, как она со счастливым визгом кинется к
нему на шею, забыв об очередном недельном бойкоте. Гусеница опять станет нежной
легкой бабочкой, ведьма превратится в фею и не отправит его спать на диван в
Машину комнату с обычной ноющей присказкой: "Отстань, убери свои лапы, я
устала". А завтра утром они поедут на станцию Катуар и заберут Машу с
детсадовской дачи. Ребенок будет счастлив, что забрали на неделю раньше. В школу
она пойдет уже в Вашингтоне. Говорят, там при советском посольстве отличная
школа.
Дверь квартиры почему-то не открывалась. Он не сразу понял, что изнутри
торчит ключ. Григорьев позвонил, подождал, потом принялся стучать и трезвонить.
Наконец послышались шаги, кто-то прильнул к глазку.
- Катя! - позвал он нерешительно.
Ответа не последовало.
"Воры? - подумал он и нервно усмехнулся. - Позвонить к соседям, попросить,
чтобы вызвали в милицию. С двери глаз не спускать, чтобы не успели смыться!"
Он уже шагнул и протянул руку к кнопке соседского звонка, но тут дверь
открылась. Его жена стояла на пороге в стеганом шелковом халате и поправляла
растрепанные светлые волосы. В полумраке прихожей глаза ее странно светились и
дрожали, словно светлячки ночью в южном городе.
- Ты почему так рано? - спросила она, искусственно зевнув и прикрыв рот
ладошкой. - Я прилегла почитать и задремала, звонка не слышала.
Григорьев включил свет, и суетливые южные светлячки исчезли. На него
смотрели голубые глаза его жены, большие, ясные, обведенные темно-русыми
ненакрашенными ресницами, смотрели так, словно он был тараканом. Тараканов она
ненавидела и боялась больше всего на свете.
- Катюша, что-нибудь случилось? - спросил он с глупой улыбкой, уже
понимая, что да, случилось, но не желая верить. Ему хотелось растянуть последние
секунды спокойной радости, которая на крыльях принесла его домой в неурочное
время.
Из спальни послышался шорох, тактичное покашливание.
- Да, случилось, и уже давно! - выкрикнула Катя так резко, что Григорьев
вздрогнул. - Сколько можно, в конце концов? Володя, иди сюда!
Из гостиной вышел мужчина, высокий, рыхлый, немолодой и смутно знакомый.
Он был в костюме и даже при галстуке, но петля не затянута. На ходу он заправлял
рубашку в брюки.
- Добрый вечер, - произнес он хорошо поставленным баритоном, -
предупреждаю, если вы меня ударите, у вас будут большие неприятности.
И тут Григорьев окончательно узнал его. Народный артист Советского Союза,
лауреат Ленинской премии, и еще кучи каких-то премий. В кино играет партийных
руководителей и председателей колхозов. Открывает торжественные концерты в честь
главных советских праздников чтением стихов о Ленине. Может, действительно,
стоило бы врезать артисту, пока он шнурует свои импортные ботинки? Или хотя бы
сказать что-то жесткое, мужское, чтобы потом не чувствовать себя идиотом?
Пока Григорьев соображал, как поступают в таких случаях не идиоты, а
настоящие мужчины, народный успел завязать оба шнурка, распрямился, громко
хрустнув суставами, и шагнул к двери.
- Володя, подожди, я с тобой! - взвизгнула Катя.
- Не волнуйся, малыш, я подожду тебя в машине, - успокоил ее лауреат,
аккуратно обошел застывшего Григорьева и выскользнул за дверь.
Катя последовала за ним буквально через три минуты, натянув на себя какоето
платье и прихватив сумку. Григорьев даже не пытался говорить с ней. На него
напало странное оцепенение, какое-то тупое безразличие. Это был шок, первый и
последний в его жизни. Что бы ни происходило потом, в течение долгих последующих
лет, он вел себя иначе. Иногда правильно, иногда не правильно, но в ступор
больше не впадал ни разу.
Судебное заседание, на котором их развели, было тихим, быстрым и закрытым.
Григорьев попытался отвоевать ребенка, но ничего не вышло. Катя вместе с Машей
переехала к артисту и вывезла из квартиры все, даже шторы были сняты и дверные
ручки отвинчены. Остался только телефонный аппарат, и первый звонок,
прозвучавший в гулкой тишине, был Машин.
Командировка в Вашингтон сорвалась. Послали другого офицера. В КГБ разводы
приравнивались к должностным преступлениям, и после них приходилось "остывать",
восстанавливать испорченный моральный облик.
С Машей они виделись редко, но каждый день разговаривали по телефону. То
есть сначала каждый день, потом раз в неделю, потом раз в месяц.
Глава 7
Саня Арсеньев надеялся, что после визита сотрудника посольства его
отпустят, наконец, домой. Но нет. Ждали приезда Евгения Рязанцева, распоряжений
начальства и вообще какой-нибудь определенности. Из-за праздников никого нельзя
было разыскать. У морга дежурили съемочные группы нескольких новостийных
программ. Надо было что-то сказать им, но никаких конкретных приказов сверху
пока не поступало, а импровизировать не решался даже майор Птичкин.
Драгоценное время утекало сквозь пальцы. Вместо обещанного профессора
судебной медицины с трупами работал ординатор Гера Масюнин, старый знакомый
майора Арсеньева, маленький, коренастый, разговорчивый. Он был отличным
специалистом, относился к своей печальной работе творчески, иногда даже слишком
творчески, и любил выпить, а выпив, начинал замечать то, чего нет,
фантазировать, строить собственные оригинальные версии.
Когда Гера вышел покурить, Арсеньев от нечего делать спросил его,
действительно ли женщина жила на час дольше.
- Жила. И хорошо жила.
- То есть?
- Не мучалась, - Масюнин загадочно улыбнулся, демонстрируя дырку на месте
верхнего клыка, - даже наоборот, получала удовольствие.
На миг Арсеньеву показалось, что он беседует с сумасшедшим. Он знал, как
легко и быстро вырабатывается у судебных медиков профессиональный цинизм,
иммунитет к чужой насильственной смерти, как жутко звучат их загробные шуточки,
и все-таки это было слишком. Красные от бессонницы глаза Геры сверкали
совершенно безумным огнем.
- Ее трахнули, - пояснил он и облизнулся.
- Кто? Убийца? - растерянно моргнул Арсеньев.
- Ну не убитый же! - ординатор тихо хрипло захихикал. - Перед смертью ее
употребил убийца, и она не сопротивлялась. А знаешь почему?
- Надеялась, что не убьет, - неуверенно предположил Арсеньев.
- Может, и надеялась, - кивнул эксперт, - однако вряд ли. Пойдем, кой-чего
покажу.
Майор вяло побрел за Герой. Ему вовсе не хотелось возвращаться в
анатомический зал и в который раз глядеть на трупы.
- Сначала скажи, ты сам ничего не замечаешь? - Гера таинственно улыбнулся
и показал глазами на лицо покойницы.
- Нет, - пожал плечами Арсеньев, - вроде ничего особенного.
- Ты, Александр Юрьевич, банально мыслишь, - вздохнул Гера, - ты сразу
ищешь следы побоев, ссадины, царапины, а на другое внимания не обращаешь. Ну
давай, майор, на счет три, что не так в этом трупешнике?
- Все не так. Все. Это не старуха девяноста лет, мирно почившая в
окружении любящих внуков и правнуков, а молодая здоровая женщина, убитая какойто
нелюдью. Ей бы еще жить и жить, детишек рожать, - проворчал Арсеньев.
- Фу-у, чрезвычайно банально мыслишь, товарищ майор, - Гера скорчил
презрительную рожу и довольно точно просвистел первые аккорды траурного марша
Шопена, - и как ты существуешь с таким доисторическим взглядом на мир? Легкости
тебе не хватает, жизненного задора, здорового эгоизма, сарказма и пофигизма.
- У нее губы накрашены! - не слушая его, удивленно выпалил Арсеньев.
- Разглядел, наконец. Поздравляю, - хмыкнул Гена, - и знаешь, что самое
интересное? Смотри, - он взял огромную лупу и поднес ее к губам женщины, -
видишь, кожа вокруг рта содрана, совсем немного, только верхний слой, и
ровненько, как по линейке.
- То есть он ей заклеил рот куском лейкопластыря?
- Молодец, соображаешь. Даже осталась пара прилипших волокон. Обычный
лейкопластырь, продается в каждой аптеке. Теперь смотри сюда, - он взял руку
убитой, приблизил лупу к запястью. - Видишь, тоненькие волоски, нежный
золотистый пушок. А здесь опять же все содрано, как по линейке. И на левой руке
то же самое.
- Он замотал ей руки?
- Ага.
Арсеньев тихо присвистнул.
- Не свисти! - строго сказал Гера. - Денег не будет. Ты теперь видишь, кто
он такой? Ты видишь или нет? Он псих, - Гера перешел на шепот и приблизил к
Арсеньеву лицо:
- Зачем он приклеивал пластырь, я понимаю. Но зачем потом сдирал? Для чего
после этого аккуратно накрасил ей губы ярко-красной помадой, такой стойкой, что
не стерлась, не размазалась, когда он перевернул ее мордой в подушку? И на фига
ему понадобилось дырявить ей башку, когда она была уже мертвая?
От Геры легко, почти неуловимо, несло перегаром. Он, так же как Арсеньев,
отдежурил ночь, но, в отличие от непьющего майора, выпил для бодрости.
- Погоди, как мертвая? - Арсеньев нервно дернул головой.
- А вот так. Он ведь придушил ее. Он просто зажал ей нос. Двумя пальцами.
Если у человека рот заклеен, этого вполне достаточно. Знаешь, у меня трупешник
один был, примерно год назад. Тоже девушка, правда не такая красивая.
Представляешь, блин, супружеская пара баловалась садистской любовью.
Насмотрелись черной порнушки, и вперед. А у нее хронический синусит. Проще
говоря, насморк. Он ей кожаный намордник надел, который полностью закрывает рот,
а капли в нос закапать забыл и так увлекся, что не заметил, как дорогая супруга
задохнулась на хрен. Обстурационная асфиксия. - Эксперт тихо засмеялся. Смех у
него был странный, резкий, на пронзительно высокой ноте. - Сто девятую получил,
причинение смерти по неосторожности. Три года. Адвокат был толковый.
- Погоди, - поморщился Арсеньев, - значит получается, убийца сначала
застрелил мужчину, потом занялся женщиной. Заклеил ей рот, замотал руки,
изнасиловал, придушил, просто зажав нос двумя пальцами, потом аккуратно отодрал
все пластыри, накрасил губы особо стойкой помадой, перевернул лицом вниз и на
прощанье выстрелил в затылок?
- Именно так все и было. Я ж говорю, псих, - эксперт со звоном распахнул
стеклянные дверцы шкафа, достал литровую толстобокую бутылку с узким горлом,
вытащил резиновую пробку. Запахло спиртом.
- Тебе налить?
- Нет, спасибо.
- Ну как хочешь, - он плеснул себе в какую-то мутную мензурку, выпил
залпом, занюхал рукавом халата, - твое здоровье, майор. Классные феньки, правда?
Только ты никому не рассказывай.
- Что значит - не рассказывать? - удивился Арсеньев. - Ты же все равно
должен писать протокол.
Гера налил еще спирту, выпил, на этот раз уже не предлагая майору и не
занюхивая.
- А вот в протокол я это вносить не буду, поскольку насчет протокола мне
даны всякие особые указания, - быстро, еле слышно пробормотал он, и лицо его
вдруг стало серьезным, задумчивым, он громко рыгнул.
- Какие указания, Гена?
- Как это какие? Руководящие! - Он опять рыгнул, достал из кармана халата
горсть черных сухариков, протянул Арсеньеву:
- Хочешь?
- Нет, спасибо.
- Ну и зря, - он запрокинул голову, ссыпал сухарики в рот и захрустел,
печально глядя в окно.
- Гена, ты можешь мне толком объяснить, в чем дело? Почему ты не станешь
вносить в протокол то, что показал мне? Или ты опять фантазируешь? - тихо
спросил Арсеньев.
От возмущения Гена поперхнулся, закашлялся, покраснел, из глаз потекли
слезы, пришлось несколько раз хлопнуть его по спине.
- Эх, Саня, - произнес он наконец и взглянул на Арсеньева полными слез
глазами, - я с тобой как с человеком, а ты... Ну ты же видел все сам, разве нет?
Скажи, видел?
- Допустим. Но всему этому можно найти и другие объяснения.
- Какие, например?
- Ну, не знаю, мало ли, сколько существует всяких косметических процедур?
Может, эти следы на лице и руках убитой связаны с какими-нибудь там специальными
масками или аллергией? А губы кажутся накрашенными из-за татуировки. Есть такие
специальные татуировки, когда краска водится под кожу...
- Вот ты сам и ответил на свой вопрос, Александр Юрьевич, - тяжело
вздохнул эксперт, - в нашей работе бывают случаи очевидные, как, например, дырка
от пули, рубец от удавки, а бывают такие, для которых объяснений можно подобрать
до фига и больше. Но ты запомни, Саня, изнасилование было. Есть характерные
ссадины на внутренней стороне бедер. Есть растяжение сухожилий. И выстрелил он в
нее уже мертвую. И помада нанесена посмертно. Это я тебе как специалист заявляю.
А что касается остального, понимай как хочешь, вернее, как начальство повелит.
Ну, что ты на меня так вылупился? Я, конечно, выпил, но не много, и дело совсем
в другом. Просто этих двоих совсем не вовремя замочили. И как-то не почеловечески.
Нет, штатника нормально кончили, не спорю. А вот девушку-красавицу...
Больно уж много с ней делали всяких интересных фенек. Ладно, майор, все,
проехали. В общем, ты меня понял.
- Не совсем.
- Ага. И я не совсем, - ординатор тихо захихикал, - но феньки классные,
скажи?
- Конечно, Гера, классные, но ты, может, объяснишь, почему не хочешь
вносить в протокол изнасилование, посмертный выстрел и помаду? - тихо спросил
Арсеньев, когда они вышли в коридор.
- Потому! - истерическим шепотом выкрикнул Гера и добавил уже спокойней:
- Дай сигаретку, а?
Арсеньев протянул ему пачку. Гера вытащил сразу три, но закуривать не
стал, кинул в карман халата и побрел по коридору, не оглядываясь. Саня видел,
как путь ему преградил майор Птичкин. За это время он успел исчезнуть и теперь
вернулся. Несколько минут они говорили о чем-то. Затем разошлись в разные
стороны. Ординатор поплелся назад, к трупам, а Птичкин твердым шагом направился
прямо к Арсеньеву.
- Значит так, майор, - произнес он, усаживаясь рядом на подоконник, -
сейчас сюда приедет лидер думской фракции господин Рязанцев, и говорить с ним
придется вам.
- Почему мне?
- Потому, что вы первым оказались на месте преступления. Потому, что мое
руководство связалось с вашим, и у нас тут получается объединенная оперативная
группа. Работаем в обстановке строжайшей секретности. О том, что убит
американец, а главное, где он убит, Рязанцев пока знать не должен. Вы все
поняли, майор?
- Не совсем. Что именно я должен ему сказать?
Птичкин презрительно пошевелил усами и громким шепотом, почти по слогам,
произнес:
- Вы просто скажете, что она лежала в постели. Одна.
Арсеньев затосковал так сильно, что у него заболел живот. До него дошло,
наконец, почему в коротком телефонном разговоре так орал дежурный по отделу
полковник, почему приказано было отправить домой Генку Остапчука, а ему,
Арсеньеву, велели остаться, и почему майор Птичкин сменил небрежное "ты" на
отстраненное, официальное "вы".
Дипломат прав. Это двойное убийство обречено зависнуть.
Арсеньев плохо разбирался в политике, но телевизор иногда смотрел и знал,
что все оппозиционные думские фракции подозреваются в связях с западными
спецслужбами, с одной стороны, и с отечественными бандитами - с другой. Скорее
всего, Томас Бриттен по совместительству был агентом ЦРУ. У любого спецслужбиста
голова закружится от количества и качества предварительных версий. Главное,
вовремя выбрать самую выгодную, самую далекую от истины, замазать уголовное
преступление блестящим вонючим лаком политического скандала и преподнеети
начальству в качестве драгоценного сувенира. Но при такой рискованной игре нужен
козел отпущения. Всем удобней, если это будет милиционер, а не фээсбэшник и не
сотрудник прокуратуры. Старший лейтенант Остапчук не подходит. А он, майор
Арсеньев, вполне. Чин выше, язык покороче, физиономия внушает доверие.
- А как же этот Феликс, ее заместитель? - спросил Арсеньев, наблюдая
сквозь решетку окна за кошкой, которая вскарабкалась на толстую липу, застыла на
ветке, прямо напротив открытой форточки, и смотрела на Арсеньева длинными яркоголубыми
глазами. Она была такая белая, что казалось новенькой игрушкой или
призраком, куском облака.
- Какой Феликс? А, Нечаев, этот шут гороховый? Он-то здесь при чем?
- Ну, не знаю, - пожал плечами Арсеньев, - он не похож на человека,
который в состоянии что-либо хранить в тайне. Ему предстоит общаться с прессой,
он знает о Бриттене.
- Пусть вас это не беспокоит. С ним уже побеседовали, - Птичкин
выразительно шевельнул усами и кивнул на кошку за окном, - надо же, какая белая,
наверное домашняя.
Загремели двери лифта, и коридор наполнился шагами, голосами. Человек,
который шел во главе процессии, был таким знаменитым, что от усталости Арсеньеву
показалось, будто по коридору несут включенный телевизор.
Стивен Ловуд сидел на лавочке в сквере и маленькими глотками пил
минеральную воду из пластиковой бутылки. Он был таким мокрым, словно только что
попал под дождь. В портфеле назойливо, тоскливо заливался мобильный. Он поставил
бутылку, долго не мог открыть портфель, потом еще несколько минут искал телефон.
Когда он, наконец, произнес по-русски "слушаю вас", голос его предательски сел,
дальше он мог говорить только сиплым шепотом.
- Вы просили позвонить, - сказали в трубке.
- Да, - Ловуд попытался прокашляться, глотнул еще воды, но в горле так
першило, что говорить нормально он не мог и невнятно прохрипел:
- Надо срочно встретиться.
- А что случилось? - невозмутимо поинтересовался его собеседник.
- Это я у вас хотел спросить, что случилось, - с трудом выдавил Ловуд, -
но разговор не телефонный.
- Хорошо. Когда и где?
- Через час, на том же месте.
- Ладно, я понял.
- Прошу не опаздывать, у меня мало времени, - просипел Ловуд, отключил
телефон, залпом допил воду, отыскал в портфеле пачку бумажных платков, снял и
протер запотевшие очки, осторожно промокнул лицо и шею.
Свой серебристый новенький "Форд" он оставил в двух кварталах от сквера.
Солнце палило нещадно, и лицо опять стало мокрым, очки запотели, Покалывало
сердце, это, пожалуй, было самым неприятным. Он вполне сносно держался в морге,
толково и правильно поговорил с милицейским майором. Сейчас предстоял еще более
ответственный разговор.
Он ласково убеждал себя успокоиться и не преувеличивать. Человек, с
которым он должен был встретиться через час в тихом уютном дворе на улице
Ямского Поля, неподалеку от начала Ленинградского проспекта, всего лишь бандит.
Обыкновенный российский бандит. У него много гонора и мало серого вещества.
Главное - сохранять спокойствие и соблюдать дистанцию.
Когда он переходил дорогу, рядом оглушительно просигналили, послышался
дикий визг тормозов. Белый сверкающий джип успел остановиться в нескольких
сантиметрах от Ловуда. Из открытого окна высунулась рыжеволосая девушка в черных
очках:
- Вы что, с ума сошли?! Если больной или пьяный, дома надо сидеть! - Она
несколько раз нервно просигналила и помчалась дальше.
Ловуд шарахнулся к тротуару и чуть не наступил на голубя, расплющенного
шинами по асфальту.
"Боже, как я поведу машину в таком состоянии?" - повторял он про себя,
пока шел по тихому переулку.
Салон "Форда" прогрелся, как баня. Ловуд включил кондиционер, несколько
минут сидел, промокал пот, протирал очки. Достал из бардачка упаковку лакричных
пастилок, вытряхнул на ладонь сразу три штуки и кинул в рот.
В салоне стало прохладней. Ловуд медленно жевал пастилки, поглядывал на
секундную стрелку и считал собственный пульс. Сначала было сто десять ударов в
минуту, потом девяносто. Когда пульс выровнялся и дошел до семидесяти ударов,
"Форд" тронулся в путь и через полчаса благополучно доехал до улицы Ямского
Поля.
В 1980-м, через год после развода, Андрей Евгеньевич Григорьев женился на
своей бывшей преподавательнице венгерского языка. Ее звали Клара. Они как-то
встретились случайно на улице, Клара пригласила его в гости, оказалось, что она
совершенно одинока и он давно ей нравился. Она была старше его на два года и
выше на пять сантиметров. Отношения у них сложились ровные, дружеские. Она
заранее предупредила его, что детей иметь не может. Начальство одобрило его
выбор, и еще через год, в восемьдесят первом, его наконец отправили в Вашингтон.
Клара, состояла из одних только достоинств. Никаких минусов, бесконечное
количество плюсов, и в воображении Григорьева рождалась странная ассоциация с
военным кладбищем. Множество безымянных могил, обозначенных ровными рядами
одинаковых крестиков.
Вашингтонская казенная квартира сияла чистотой. Клара обходилась без
прислуги, вела хозяйство опрятно и экономно, отлично готовила, одевалась
скромно, но со вкусом, никогда не повышала голоса, не предъявляла претензий.
Григорьев надеялся, что ее большое правильное лицо с круглыми тонкими бровями и
мягким подвижным ртом постепенно станет для него хотя бы милым. Григорьев
искренне верил, что сумеет однажды обрадоваться, увидев на пороге квартиры, в
проходе супермаркета, в аллее парка, ее широкую, надежную, аккуратную фигуру. Но
всякий раз в первое мгновение не узнавал ее, а расставшись, тут же забывал, как
она выглядит.
Впрочем, им обоим было удобно и не утомительно сосуществовать под одной
крышей и даже под одним одеялом. Клару взяли на работу в посольство, она
занималась прослушиванием телефонных разговоров, работала добросовестно,
уставала, Григорьев тоже уставал, и это служило постоянной темой для беседы на
первые полчаса вечером дома за ужином.
Ничто не отвлекало Григорьева от карьерного роста, и он рос в свое
удовольствие.
В 1982 году ему было сорок три. Он имел чин полковника КГБ и работал в
посольстве СССР в Вашингтоне. Официально он числился "чистым" дипломатом, первым
заместителем пресс-атташе. На самом деле являлся помощником резидента по работе
со средствами массовой информации.
Для КГБ главным показателем ценности контрразведчика было количество
завербованных им агентов. Григорьев с успехом пополнял свой послужной список так
называемыми агентами идеологического влияния. Приглашая в ресторан какого-нибудь
художника-авангардиста, он болтал с ним о всякой ерунде, а потом писал длинные
подробные докладные, в которых рассказывал о том, что в результате умелой
обработки оный художник теперь является надежным агентом влияния. Его непонятная
мазня выражает протест против враждебных простому человеку буржуазных ценностей.
То же самое происходило и с писателями, авторами кровавых боевиков и триллеров,
которые в григорьевских докладных преображались в настоящих советс
...Закладка в соц.сетях
