Жанр: Электронное издание
realfeel
...на самом деле были бумагами,
которые летели из окон какого-то министерства. Еще снилось море, курортный
городок, раскаленные камни, дерево на скале. Кривая, завязанная узлом, сосенка.
Жидкую крону треплет ветер, корни торчат из твердой земли, как варикозные вены.
Америка ему нравилась потому, что в ней можно комфортно существовать.
Теплые чистые сортиры, никаких проблем с продуктами и одеждой, всегда и везде
есть горячая вода. Рано или поздно придется сделать выбор, хотя по сути никакого
выбора нет.
Все это молнией пронеслось в голове, пока он стоял, прижимая к груди мирно
урчащего Христофора.
Телефонная трубка сама собой опять оказалась в руке. Он набрал номер
Макмерфи. Слушая долгие унылые гудки, он заставил себя успокоиться. Никакой
паранойи. Никаких галлюцинаций. Холодный здравый расчет. Сообщив Кларе о
встрече, он косвенно подстраховался на случай дальнейшей слежки. Ничего
необычного нет в его поведении.
В трубке щелкнуло и заговорил автоответчик:
"Привет, Билл. Это Эндрю. Контрольный звонок. Вдруг ты забыл, что сегодня
в "Шоколадном Джо" выступают сестры Моул? Вот я тебе напоминаю. Сейчас
отправляюсь туда. Надеюсь тебя увидеть".
Контрастный душ и чашка крепкого кофе окончательно привели его в чувство.
Садясь в такси, он не обнаружил никаких "хвостов". Но главное, он вдруг понял,
что воспользовался экстренной связью не только из-за своей паранойи. Он должен
был сообщить Макмерфи нечто важное, именно сегодня вечером, просто от усталости,
из-за "хвоста" не сразу вспомнил об этом.
В клубе с трудом удалось найти свободный столик. Сестры Моул, черные
близнецы, лениво распевались на маленькой овальной эстраде. Они тихо свинговали,
как бы только для себя, не обращая внимания на публику, не пытаясь
демонстрировать все мощь своих изумительных голосов. Макмерфи появился минут
через сорок.
- Что случилось, Эндрю? - спросил он, необычно холодно поздоровавшись.
- За мной был "хвост". Меня подозревают. Завтра утром я должен явиться к
резиденту, и, вероятно, меня отправят в Москву.
- Не кричи, Эндрю, я понимаю, ты устал, нервничаешь, но держи себя в
руках. Ты становишься слишком мнительным. - Макмерфи улыбнулся и потрепал
Григорьева по плечу. - Паранойя в ваших рядах распространяется как грипп,
воздушно-капельным путем. Смотри, Эндрю, не подцепи эту заразу.
- Я разве кричу? - удивился Григорьев. Он не заметил, как перешел на крик.
Но не потому что опять занервничал. Просто близнецы наконец распелись, и голоса
их заливали все маленькое пространство клуба, как океанские волны.
- В нашей паранойе виноваты вы, Билли, - спокойно сказал он, ответив
улыбкой на улыбку и приблизившись к уху собеседника, - заявления вашего
президента об "империи зла", программа "Звездные войны". Это все больше похоже
на сцены из кровавого голливудского боевика, чем на политику. Но нельзя,
невозможно смешивать реальность с кинематографическими фантазиями. Вы сотрясаете
"першингами" и крылатыми ракетами. Вы постоянно вопите о советской ядерной
угрозе и делаете из России пугало, напичканное ядерными боеголовками, а между
тем сами давно стали таким пугалом, и достаточно искры, чтобы все взлетело на
воздух к чертовой матери. В третьей мировой войне победителей не будет.
- Ого, Эндрю, ты рассуждаешь как пацифист, - покачал головой Макмерфи,
чуть отстранившись.
- Да, Билл, я параноик, я пацифист, я апельсиновый жмых и дырка от
бублика. Но я должен тебя предупредить, что испытания нашей твердотопливной
ракеты СС-Икс-24, которых вы так ждете, вряд ли состоится. Во всяком случае,
ночью тридцать первого августа ракету с космодрома в Плесецке не запустят.
- Погоди, это твое предположение? Или есть конкретные факты? - тихо
спросил Макмерфи, моментально стряхивая снисходительную улыбку.
- Предполагать я ничего не могу, Билли. Я просто размышляю. Если хочешь,
фантазирую. А факт всего один. Время и место испытаний - "топ-сикрет", причем не
наш, а ГРУ. Откуда знаю я? Откуда знаешь ты? И главное, зачем мы это знаем?
Зачем к нам в посольство неделю назад пришла сверхсекретная стратегическая
информация, не имеющая к нам прямого отношения? Вероятно, для того, чтобы она
быстрее просочилась в ЦРУ и в Пентагон. Это уже произошло и вызвало небывалое
оживление, верно?
- Допустим, - мрачно кивнул Макмерфи, - что дальше?
- Дальше ваши ВВС наверняка используют для наблюдений новейшие модели
самолетов-перехватчиков. Чудо вашей воздушной техники закружит над Тихим
океаном, над Камчаткой, над полигоном в Кучах, чтобы проследить за ракетой и
определить характер боеголовки. Эфир в этом регионе перегружен. Там японцы,
корейцы, Китай, спутники, подлодки, радары. Вдруг какой-нибудь ваш летчик
собьется с курса и окажется над нашей территорией? Всякое бывает. А не бывает,
так может случиться. Вот тут-то мы ваш чудо-перехватчик и хлопнем. Нам ведь
интересно разобрать его на винтики и посмотреть, как он устроен. Это ловушка,
Билли. А сегодня, между прочим, двадцать девятое августа. Времени совсем не
осталось.
Билли молчал минут пять, не меньше. Григорьев смял в кулаке пустую пачку и
распечатал новую. Запах дыма слегка заглушил вонь советской тюрьмы, которая
опять защекотала ноздри и горло.
- Сестры Моул сегодня в ударе, - заметил Макмерфи, намолчавшись вдоволь, -
ты знаешь, что на самом деле они братья?
- Трансвеститы?
- Нет. Транссексуалы.
- Никогда не мог понять точной разницы, - виновато признался Григорьев.
- Ничего сложного. Сейчас объясню... О ракетах и самолетах больше не было
сказано ни слова.
...На следующее утро, переступив порог кабинета резидента, Андрей Евгеньевич
мысленно согласился с Макмерфи насчет паранойи. Резидент был настроен вполне
доброжелательно. В Москву его отправлять не собирались и вызвали для решения
какого-то совершенно безобидного вопроса. Он почти поверил собственной
утешительной версии о том, что вчерашняя слежка связана с рутинной проверкой
всех и каждого. Умер Брежнев, к власти пришел Андропов, он перетряхивал кадры.
Обстановка в посольстве обострилась, бдительность коллег возросла в десять раз.
Поэтому пустили "хвост". Просто так. На всякий случай.
В ночь с 31 августа на 1 сентября 1983 года для наблюдения за испытаниями
твердотопливной советской ракеты с ядерной боеголовкой СС-Икс-24 Соединенные
Штаты подняли в воздух один из своих новых самолетов-перехватчиков,
базировавшихся на Аляске и получивших название "Клубок кобры".
Однако испытания не состоялись. Советскую ракету так и не запустили. Во
время полета путь "Клубка кобры" пересекся с рейсом пассажирского авиалайнера,
летевшего из Анкориджа в Сеул. В эфире произошла странная путаница. Поднятые по
тревоге советские истребители сбили южнокорейский "Боинг-747", который каким-то
таинственным образом оказался именно в той точке воздушного пространства, где по
всем стратегическим расчетам полагалось быть "Клубку кобры".
Наши истребители сбили пассажирский самолет. Американцы его подставили
вместо своей драгоценной "Кобры". И теми, и другими двигали высокие
патриотические чувства.
На борту "Боинга" находилось 240 пассажиров и 29 членов экипажа. Все
погибли.
Глава 11
Арсеньеву стало казаться, что день этот никогда не кончится. После морга
он надеялся попасть наконец домой, но не тут-то было. Объединенная группа во
главе с майором ФСБ Птичкиным отправилась назад, в квартиру Кравцовой, для
проведения повторного, более тщательного обыска. По дороге остановились возле
уличной закусочной. Самый младший чин, лейтенант ФСБ, побежал покупать еду,
вернулся с гигантскими курами-гриль и бутылками "спрайта". Арсеньев едва успел
обглодать куриное крылышко, как в кармане у него заверещал мобильный.
- Привет, Юрич. Закусываешь? Приятного аппетита, - услышал он сиплый голос
Геры Масюнина, - но, между прочим, когда не спишь, лучше голодать. С набитым
брюхом тянет ко сну, а голод бодрит. Это я тебе как доктор говорю, хоть и
покойницкий, но доктор. Слушай, я чего звоню-то. Я тут кое-что вспомнил про
пульки. Точно такие пульки, вернее, то, что от них осталось, я месяц назад
выковыривал из тела одного твоего хорошего знакомого, честного каторжанина по
кличке Кулек. Если ты помнишь, это были эксклюзивные патроны. Таких в нашей
стране еще никто не видел. Прими мои искренние соболезнования. Еще раз приятного
аппетита. - В трубке послышался противный смешок, затем короткие гудки.
В машине повисло молчание. Все жевали и смотрели на Арсеньева. Он застыл с
телефоном в одной руке, с куриным крылышком в другой.
"Честный каторжанин по кличке Кулек", он же Куликовский Иван Михайлович,
1963 года рождения, русский, дважды судимый мытищинский хулиган, полтора года
назад был освобожден досрочно за хорошее поведение. Поселился в коммуналке в
центре Москвы, в комнате своей одинокой тетки, регентши церковного хора,
торговал иконками, крестиками и прочей церковной утварью у метро "Пушкинская",
никого не трогал, каждое воскресенье ходил к причастию в храм Большого
Вознесения у Никитских ворот. Месяц назад он был обнаружен с тремя смертельными
пулевыми ранениями в подъезде своего дома.
На место преступления выезжала группа во главе с майором Арсеньевым.
Убийцу удалось задержать очень быстро. Им оказался приятель Кулька, безработный
наркоман по кличке Ворона. Он сразу во всем признался, рассказал, что задолжал
Кульку двести долларов, отдать никак не мог.
Ворона знал, что у любимой тетки Кулька нашли какую-то опухоль в животе и
нужны деньги на операцию. Если бы Кулек вел себя нормально, как все люди,
требовал вернуть свои двести баксов, упрекал, угрожал, наезжал, тогда другое
дело. Но он, Кулек, вел себя как-то совсем неадекватно. О долге не вспоминал,
рассуждал о прощении и смирении, нудно уговаривал лечиться от наркомании и,
главное, смотрел Вороне в глаза, так смотрел, что все внутри переворачивалось,
кипело и булькало. Когда душевные мучения Вороны стали невыносимы, он подстерег
Кулька в подъезде поздно вечером, попытался поговорить, выяснить отношения, но
Кулек в очередной раз завел душеспасительную беседу, Ворона по-хорошему попросил
его заткнуться, и Кулек заткнулся, но по-плохому, то есть так посмотрел в глаза,
что нервы у Вороны не выдержали. Он выхватил из кармана пистолет, трижды пальнул
приятелю в живот и убежал, всхлипывая от ужаса.
Характер ранений был таков, что у Куликовского имелись неплохие шансы
выжить. Он был в сознании, когда приехала "скорая", он успел сообщить милиции
имя, адрес и приметы своего убийцы. Умер в реанимации, через двадцать четыре
часа. Ему сильно не повезло. Извлечь пули оказалось невозможно, хотя ранения не
были сквозными. На месте преступления обнаружили три стреляные гильзы от
патронов калибра 9х17 мм, иностранного производства. А пуль в теле не нашли.
Рентген высветил множество мельчайших металлических дробинок. Удалить их было
невозможно. Куликовский умер от перитонита.
Вскрытие производил Гера Масюнин. Он умудрился извлечь из ран несколько
крошечных дробинок и заявил, что это новый вид патронов, которые совсем недавно
стала выпускать американская фирма "Магсейф". Пуля массой 3,4 грамма содержит
сотню залитых тефлоном дробинок. При попадании в цель корпус пули разрушается и
наносит обширные повреждения.
Из всех разновидностей отечественного оружия такие патроны подходят только
к трем новейшим экспортным моделям пистолета Макарова, "ИЖ-71", "ИЖ-75", "ИЖ-77"
производства Ижевского завода. "ИЖ-71" - распространенная и дешевая модель, ею
пользуются многие, в том числе сотрудники МВД. "ИЖ-75" - более новая,
облегченная, стоит дороже. "ИЖ-77" - самая последняя разработка, редкая и
дорогая. Баллистики подтвердили Герину гипотезу. На дне гильз имелась маркировка
фирмы-производителя: "Магсейф", калибр и шифр химического вещества, которым
заряжен патрон.
Между тем убийца переживал острейшую абстиненцию в КПЗ, на вопросы отвечал
все невнятней. Самый главный вопрос о пистолете так и остался без ответа. При
задержании и обыске ни оружия, ни боеприпасов к нему у Вороны не нашли. Когда
его спросили, откуда у него пистолет, он ответил просто: нашел. Где? Не помню.
Как выглядел пистолет? Какой он был марки, фирмы, зарядности, калибра и т.д.?
Красивый, небольшой, черненький, матовый. Написано "ИЖ-77" и еще какие-то
буковки и значки. Был ли заряжен? Был, раз выстрелил. Держал ли Ворона в руках
оружие когда-нибудь раньше? Ну как сказать? Вроде, да. В армии не служил, есть
белый билет. В школе, в десятом классе на НВП разбирал и собирал автомат
Калашникова. А с пистолетами вообще не умеет обращаться. Как же в таком случае
справился с предохранителем? Не знаю! Справился, раз убил. Куда дел оружие
потом? Потерял! Где? Не помню!
Во время следственного эксперимента Ворона вполне добросовестно изобразил
все, от начала до конца: разговор, выстрелы, как Кулек упал, как он, Ворона,
побежал прочь с протяжным матерным криком. Нашлось трое свидетелей, которые
подтвердили, что в правой руке он держал нечто, похожее на пистолет. Куда именно
побежал? Не помню. Сначала просто носился по переулкам и дворам, по дороге пару
раз вырвало, потом, неизвестно как, очутился в какой-то незнакомой квартире, там
помылся в душе, вмазался ЛСД, отрубился, очнулся, еще раз вмазался, поспал,
пошел домой, там уже была милиция.
Чуть позже удалось найти эту гостеприимную квартиру с душем и ЛСД. Она
оказалась наркопритоном. Произвели тщательный обыск, допросили всех, кто мог
говорить. Пистолета не нашли. Ворона не вынес мук совести и абстиненции, нарочно
спровоцировал драку с самым безумным из соседей по камере и подставил
собственное горло под маленькую, острую, как бритва, "фомку".
Майор Арсеньев почти забыл эту историю, но сохранился неприятный осадок
из-за пистолета. Понятно, что по Москве гуляет бессчетное количество "стволов",
купить оружие любой фирмы, любого калибра не проблема. Были бы деньги и желание.
Но исчезнувший "ИЖ-77" может попасть в чьи-то шальные руки бесплатно. В магазине
осталось пять патронов. И захочется выстрелить. Арсеньев не сомневался, что
именно так произошло с Вороной. Не мог он купить оружие, он и не собирался его
покупать. Значит, оно попало к нему случайно и неожиданно. А не попало бы, Кулек
бы жил. Вот так. Кто следующий? Впрочем, теперь, кажется, ясно кто. Или нет?
- Ну и рожа у тебя, майор! Смотри, не подавись курицей! - донесся до него
насмешливый голос Птичкина. - Кто звонил? Кто тебе так аппетит испортил?
Саня молча пожал плечами, показывая, что ничего особенного не произошло,
догрыз крылышко, вытер лицо и руки влажной одеколонной салфеткой, которые всегда
носил с собой, глотнул "спрайта", закурил.
У дома Кравцовой дежурила съемочная группа криминальных новостей и торчало
несколько журналистов. Их всех свалили на лейтенанта. Он, как попка, повторял
одно и то же: "Без комментариев.., не могу сказать ничего конкретного.., в
интересах следствия..."
В квартире было полно народу. Приехали прокурор и следователь, в углу
гостиной на диване застыли, как изваяния, понятые, надутая от важности и
смущения молодая пара из соседней квартиры. Уже начали работать трассологи.
Вместо районного следователя приехал городской "важняк", пожилая полная дама
Лиховцева Зинаида Ивановна. Судя по крепкому бронзовому загару и пышной
парикмахерской укладке, она уже успела побывать в отпуске, и настроение у нее
было самое благодушное. Арсеньев знал ее еще по университету. Она читала на
юрфаке спецкурс "Тактика следственных действий", всегда узнавала своих бывших
студентов, помнила, кто как сдавал зачеты и даже как вел себя на лекциях.
- А, Шура! Дай-ка на тебя посмотрю. Ты у нас уже майор? Молодец. Выглядишь
неважно. Не спал, что ли?
- Да, Зинаида Ивановна, не спал. - Арсеньев прикусил язык, он чуть не
назвал ее Зюзя. Эту кличку придумали ей студенты, и она прилепилась намертво.
Лиховцева слегка картавила, некоторые согласные произносила с присвистом.
Впрочем, если бы он и оговорился, она бы не обиделась. Зюзя была умная и не
злая. Арсеньев обрадовался, что работать предстоит именно с ней. Она тут же
попросила его заняться самым нехлопотным делом - просмотром видеокассет. Птичкин
заявил, что желает в этом участвовать.
Кассет в квартире оказалось сравнительно немного. Штук семьдесят с
фильмами, в основном классика американская, французская, итальянская, набор
мировых бестселлеров последних пяти лет, старое советское кино - "Бриллиантовая
рука", "Неуловимые", "Белое солнце пустыни", "С легким паром!". Десяток коробок
с записью телепередач с Рязанцевым в главных и второстепенных ролях и еще
полдюжины с любительской съемкой. Они стояли отдельно. Камера запечатлела сцены
счастливого отдыха Рязанцева и Кравцовой на европейских курортах. Горные лыжи,
море, пляжи, рестораны.
- Ну вот, я надеялся, будет порнушка, - разочарованно вздохнул Птичкин, -
оказывается, ничего интересного. Смотри-ка, немцы в бассейне все голые, мужики и
бабы. Вот это я понимаю, демократия. Только наши прикрывают срам. Совки, они
всегда совки, даже с деньгами в свободном мире. Кравцова, вон и лифчик не сняла.
Все-таки дикий мы народ.
Арсеньев ничего не ответил. Он упорно боролся со сном, зевота сводила
челюсти. Покойницкий доктор Гера Масюнин был прав. Не стоило набивать себе
желудок курицей. Когда нельзя поспать, лучше не есть.
На кассетах, кроме курортного отдыха шикарной парочки, были засняты какието
веселые застолья, вечеринки, шашлыки и барбекю в загородных ресторанах и на
дачах. Мелькали незнакомые и знакомые лица: Вика Кравцова, Рязанцев, Бриттен,
тележурналисты, актеры, политики, бизнесмены. Птичкин увлеченно тыкал пальцем,
нажимал паузу, выкрикивал имена и радовался, как ребенок. Арсеньев подумал, что,
если бы он чаще смотрел телевизор, узнал бы каждого второго.
Изредка в кадр попадала Лисова Светлана Анатольевна, то с подносом, то со
стопкой грязных тарелок, красная, лохматая, в фартуке с петухами, она мелькала
мимо объектива, и если замечала его, то сердито отворачивалась.
Арсеньев смотрел краем глаза, прислушивался к тому, что происходило
вокруг. До него долетали короткие замечания трассологов и следователя, из
которых он узнал, что денег в доме не обнаружено, только мелочь, закатившаяся за
тумбу в прихожей. Трудно представить, что у Кравцовой не имелось никаких
"заначек", ни долларов, ни рублей. Значит, убийца все-таки взял деньги, правда,
неизвестно сколько, На туалетном столике в шкатулке остались драгоценности.
Бриллианты, изумруды, сапфиры, золото. Стало быть, на них убийца не позарился.
Из этого много всего интересного можно заключить об его личности, но у Арсеньева
не осталось сил думать.
В бумагах и в компьютере покойной никакой существенной информации при
первоначальном беглом просмотре не обнаружили. Дневников она не вела, личных
писем не получала, а если и получала, то не хранила. Имелись ежедневники с
лаконичным перечнем дел, звонков, встреч. Все это, безусловно, требовало более
тщательной обработки, но, по мнению следователя, значительных открытий не
сулило.
В компьютере содержались в основном тексты статей о Рязанцеве, его партии
и его думской фракции, интервью с Рязанцевым, переданные по электронной почте и
сохраненные на жестком диске.
Птичкин заскучал, отправился на кухню курить, Арсеньев, зевая, продолжал
наблюдать очередную вечеринку. В гостиной появилась Зюзя с небольшой пачкой
записных книжек и ежедневников и плюхнула все это Арсеньеву на колени.
- Вот тебе подарочек, Шура, чтобы жизнь не казалась медом. Ознакомься на
досуге, может, чего нароешь.
- Хорошо, Зинаида Ивановна, - кивнул Арсеньев, не отрываясь от экрана.
Там была в самом разгаре вечеринка в загородном доме. Кравцова весело
болтала с Бриттеном по-английски. Они сидели на диване у камина. Оба смеялись.
Рука Бриттена как бы ненароком поглаживала голое колено Вики. Камера задержалась
на этой руке, потом скользнула по комнате и уперлась в Рязанцева. Он сидел один,
на ковре, прислонившись спиной к бревенчатой стене, и на лице его читалась такая
тоска, что Арсеньев нажал паузу. Ему захотелось вглядеться внимательней.
Безусловно, Евгений Николаевич догадывался о романе Вики и Бриттена,
ревновал и мучился. Но догадывался и невидимый оператор. Налюбовавшись тоской
Рязанцева, он вернулся к Вике и Бриттену. Его рука теперь лежала на ее плече и
опять как бы ненароком поглаживала, поигрывала пальцами. Головы их были совсем
близко, щеки соприкасались. Они рассматривали какой-то журнал. Смех звучал
хрипло, приглушенно. Камера вернулась к Рязанцеву, поймала его резкое движение.
Он встал и вышел из комнаты с искаженным лицом. Оператор оставил его в покое,
занявшись новым персонажем. Арсеньев почти не удивился, узнав в нем господина
Лову да, представителя американского посольства, с которым познакомился всего
несколько часов назад.
Ловуд довольно бестактно вклинился между Викой и Бриттеном, прошептал чтото
Вике на ухо. Она улыбнулась, кивнула, соскользнула с дивана, расправила
короткую юбку, вышла из кадра.
Арсеньев сначала нажал паузу, а потом уж понял зачем. Как только Вика
исчезла, лица Томаса Бриттена и Стивена Ловуда изменились необычайно. Они стали
серьезны и злы. Они смотрели друг на друга как два волка, как злейшие враги.
Арсеньев пустил пленку дальше и поймал фрагмент их диалога, тихого и такого
лаконичного, что Саня с его бедноватым английским понял каждое слово.
- Томас, мне все-таки кажется, мы могли бы договориться.
- Нет, Стив. Я очень сожалею.
- Тебе не нужны деньги?
- Нужны.
- Тогда в чем дело?
- Дело в том, что я их зарабатываю несколько иначе. Нет так, как ты.
- Томас, ты абсолютно уверен, что поступаешь правильно и не будешь жалеть
об этом?
- Стив, ты мне угрожаешь?
Ответа Арсеньев не услышал. Глаза Бриттена уперлись прямо в объектив,
камера поспешно ретировалась, заскользила по комнате, крупно, нервно подрагивая
в руках оператора. Через минуту пленка кончилась. Саня вздрогнул, словно
проснувшись после короткого тяжелого сна, огляделся, часто моргая. Из спальни до
него донесся монотонный голос трассолога:
- Гильза от патрона калибра 9х17 иностранного производства...
Он вскочил, кинулся в спальню. Огромная кровать была сдвинута вбок, у окна
стоял трассолог с маленькой, темно поблескивающей гильзой в руке.
- Нашли все-таки? - спросил Арсеньев.
- Ага. Одну нашли. Закатилась глубоко под кровать, застряла между ковром и
плинтусом.
- Дай посмотреть!
- Да чего там смотреть? Обычная, пистолетная. Баллистики разберутся, - он
протянул гильзу.
Арсеньев взял ее осторожно, двумя пальцами, поднес к свету, поискал
глазами чемоданчик трассолога, выбрал из нескольких луп самую сильную, долго,
напряженно вглядывался в донышко и наконец сумел разобрать латинские буквы на
крошечном клейме: "Максейф".
У Маши в голове вместо последних инструкций провожавшего ее Билла Макмерфи
упорно звучали строчки из песни Шевчука "Родина, еду я на родину...". В дробном
нервном ритме этих строк она шла по рифленой пластиковой трубе от самолета к
зданию аэропорта, маршировала в сонной толпе, впившись ногтями в мягкую кожу
своей сумочки, сжав зубы и глядя только под ноги, никуда больше.
Труба кончилась. В стеклянной стене, перед широкой лестницей, она поймала
свое отражение. Стриженая светлая голова на тонкой шее. Слегка оттопыренные уши.
Огромные, испуганные глаза: Рядом, прямо за спиной, маячила мощная фигура
соседа, толстого сонного хулигана.
"Ой, мамочки, что ж у меня так сердце колотится? Ничего личного. Никаких
сантиментов. Это чужая страна. "Пусть твердят, уродина, а она мне нравится, хоть
и не красавица..."
Между прочим, папа, бывший полковник КГБ Григорьев Андрей Евгеньевич,
вероломный перебежчик, предатель родины, честно предупредил, что всякие могут
возникнуть чувства, и даже если плакать захочется - ничего страшного. Вполне
нормальная реакция. Можно сделать вид, будто соринка в глаз попала.
Толпа повалила вниз по лестнице, стремясь быстрей занять очереди к будкам
пограничного контроля. Кто-то больно пихнул Машу в плечо и чуть не выбил сумку.
Лапа с портретом Франклина промелькнула у самого лица, и высокий сиплый, уже
совершенно трезвый голос произнес в ухо:
- Не спи, не спи...
Она не спала, она жутко нервничала, но не потому, что боялась засыпаться.
Это в принципе невозможно было сейчас. Потом, через неделю, через месяц - да. Но
не здесь и не сейчас. Макмерфи предупредил, что риск будет возрастать с каждым
днем, с каждым следующим шагом. Об этом говорил и отец. Однако Макмерфи не брал
в расчет, что она родилась здесь. Он искренне верил, что не существует в мире
места прекрасней, чем благословенная Америка, и невозможно, оставаясь в здравом
рассудке, сохранить какие-то чувства к России, которая тебе ничего не дала,
кроме боли и унижения.
До первого шага по рифленой трубе от самолета к аэропорту Маша была
полностью солидарна с Макмерфи, а все предупреждения отца о скрытой ностальгии,
о генетической памяти считала милым сентиментальным бредом. Она любила Америку и
была совершенно равнодушна к России. Она не сомневалась в своем спокойном
здоровом прагматизме. Неровный стук сердца, сухость во рту, дрожь в коленках
следовало объяснить волнением перед началом сложной, опасной операции, первой
серьезной операции в ее жизни. Это вполне естественно. Все остальное -
сентиментальный бред.
Очередь к пограничной будке двигалась быстро. Граждан России было
значительно больше, чем иностранцев. Даже католическая монахиня оказалась
россиянкой. Маша поискала глазами хулигана с наколкой и обнаружила его в углу у
сортира с сигаретой в зубах. Она так и не поняла, какую из очередей он занял, и
не решила, было ли его грубое "Не спи!" дружеским предостережением, либо он
просто так ее пихнул, чтобы пошевеливалась и не мешала движению толпы.
- Мисс Григ, вы к нам впервые? - приветливо спросил по-английски молодой
конопатый пограничник, листая ее паспорт и разглядывая ее лицо в сложной системе
зеркал.
На фотографии у
...Закладка в соц.сетях
