Жанр: Электронное издание
noborn
...ппу. Прежде чем слушать кассеты, он спросил:
- Сколько лет вашей тете?
- Шестьдесят восемь.
- Можете описать ее?
- Я могу фотографии показать, - пожала плечами Лена, - правда, самые поздние -
десятилетней давности.
- Фотографий пока не надо, просто расскажите, какая она - маленькая, высокая?
- Высокая, метр семьдесят пять. Довольно полная, волосы совершенно седые,
короткие, глаза светло-карие, чуть зеленоватые... "Нет уже ни глаз, ни волос", -
печально подумал Кротов и сказал:
- Елена Николаевна, машина "скорой помощи" с номерным знаком 7440 МЮ вчера днем
врезалась в бензовоз на Дмитровском шоссе. Все, кто был в "скорой", погибли. Но,
кроме троих мужчин, там была женщина шестидесяти-шестидесяти пяти лет, рост
около ста семидесяти сантиметров, крупного телосложения. Она умерла примерно за
час до катастрофы, от инфаркта.
- Я должна буду, наверное, опознать тетю Зою? - тихо спросила Лена.
Кротов испугался - она страшно побледнела, даже губы стали белыми. Но голос
остался спокойным.
- Нет. Вы не сможете ее опознать. Взрыв был мощный, пламя вспыхнуло сразу...
Судебные медики установят личность по фотографиям, правда, на это уйдет время. -
Он осторожно погладил ее пальцы. - Елена Николаевна, это может быть случайным
совпадением. Пока ничего не ясно...
Он чувствовал, как ей сейчас плохо, и подумал:
"Лучше бы заплакала, стало бы легче".
Но она не заплакала, а ровным голосом произнесла:
- Нет, Сергей Сергеевич, все уже ясно. Они приехали сюда в пятницу утром, вошли
в квартиру. Тетя ждала грузчиков, хотела продать буфет, поэтому сначала их
появлению не удивилась. Но они стали спрашивать, где я, она им не сказала. Они
попытались ее заставить. От ужаса у нее случился инфаркт - много ли надо
человеку в ее возрасте? Они испугались и увезли ее... тело. На каком шоссе, вы
сказали, произошла катастрофа?
- На Дмитровском.
- Ну вот. Они ехали на Долгопрудненское кладбище. Вы же знаете, как бандиты
прячут убитых.
На Лену было тяжело смотреть. Кротов жалел, что рассказал ей о катастрофе. Но,
если она права - а она скорее всего права, так и было на самом деле, - ей все
равно придется узнать о гибели тети.
- Елена Николаевна, есть у вас еще кто-нибудь из родных, кроме тети? спросил он,
взяв в ладони обе ее руки. Пальцы были ледяными и никак не согревались.
- Никого. Мама сорвалась со скалы на Эльбрусе, когда мне было два года. Папа
умер от рака три года назад. Кроме тети Зои, у меня никого нет.
Кротов зажег огонь под остывающим чайником и вставил в маленький Ленин диктофон
первую кассету.
- Елена Николаевна, может, вы попробуете немного поспать? - мягко спросил он,
прежде чем пустить пленку.
Лена отрицательно замотала головой.
- Нет, Сергей Сергеевич, я лучше с вами посижу.
Пока слушали разговор с Валей Щербаковой, закипел чайник. Кротов молча встал,
взял две чашки из буфета, налил чаю Лене и себе.
- Может, вы покурить хотите? Я могу приоткрыть окно, - шепотом, стараясь не
заглушить голоса на пленке, сказала Лена.
Курить действительно хотелось. В кармане пиджака лежала непочатая пачка
"Честерфильда". Кротов подошел к приоткрытому окну и с удовольствием затянулся.
Разговор с Валей кончился. Лена сама сменила кассету. Зазвучал голос доктора
Курочкина. Сначала Кротов слушал спокойно, но через несколько минут резко нажал
на "стоп".
- Откуда у Гоши Галицына пистолет? - с тревогой спросил он.
- Газовый, - слабо улыбнулась Лена - и не заряжен.
Немного успокоившись. Кротов стал слушать дальше.
"Завтра утром надо ехать к Курочкину, - думал он. - Эту пленку никому
показывать, конечно, нельзя. Но и терять эти показания нельзя, ни в коем случае.
Надо добиться, чтобы доктор повторил хотя бы часть сказанного еще раз, составить
протокол и сделать все как следует".
Надежда на повторные откровения старика была слабой, но все-таки упускать этот
шанс Кротов не хотел.
Кассеты кончились. Была глубокая ночь.
- Елена Николаевна, вам все-таки надо поспать, - еще раз сказал Кротов.
- Я все равно сейчас не усну. Давайте лучше немножко поговорим.
- Хорошо. Но только о чем-нибудь нейтральном и отвлеченном, - улыбнулся Кротов.
- Согласна.
Не зная, можно ли считать эту тему нейтральной и отвлеченной, Сергей осторожно
спросил:
- Вы были замужем?
- Дважды, - кивнула Лена, - в первый раз - еще студенткой. Мы прожили всего
месяц, только расписались и сразу разбежались. Второй раз было серьезней.
Собственно, мой второй муж и есть отец моего ребенка, хотя мы расстались восемь
лет назад. Но в этом году случайно встретились - в Канаде, за Полярным кругом, в
маленьком эскимосском городке. Был июнь, а там - снег по колено, ни одного
русского, только он и я. Там проходила конференция "Женщина и полюс". Знаете,
собрались бездельники из разных стран и десять дней болтали о том о сем с важным
видом. За десять дней - три банкета: в честь открытия, в честь закрытия, а в
середине - в честь участников конференции.
Я когда-то перевела рассказы двух писательниц - канадских эскимосок, а он, как
выяснилось, написал книгу очерков о малых народах Севера. Вот нас и пригласили.
И поселили в гостинице в соседних номерах.
В общем, там у нас все опять вспыхнуло, а в Москве, конечно, сразу погасло. Он и
не знает, что я жду ребенка. У него очередная семья, десятая, наверное, по
счету. Он их меняет, не считая. Мы с ним совершенно чужие люди.
Спать они легли только под утро. Лена постелила Кротову на диване в бывшем
дядином кабинете, а сама отправилась в комнату, где обычно спала, ночуя в этом
доме, с раннего детства. Там все еще сидели в тонконогом неудобном кресле ее
старые игрушки - одноглазая плюшевая обезьяна и огромная тряпичная кукла с лысой
резиновой головой.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
В начале семидесятых, отслужив в армии и вернувшись в родную Тюмень, Юрий
Бубенцов написал повесть об армейских буднях. Повесть получилась
жизнеутверждающая. Армию он изобразил в самых радужных тонах, врал не стесняясь,
описывал веселую доблесть и военное братство, мудрых наставников-старшин и
наивных, романтически-возвышенных новобранцев. В повести гремели дружные
солдатские песни, зеркальным блеском сверкали сапоги и царила стерильная
идеологическая ясность.
Бубенцов с блеском прошел творческий конкурс в Литературный институт. Повесть
была опубликована в толстом молодежном журнале, потом вышла отдельной книгой.
Бубенцов приехал покорять столицу. Тут же обнаружилось, что надменные и
капризные молодые москвички прямо-таки тают от грубоватой мужественности
высокого, широкоплечего сибиряка. Не все, конечно, но многие.
В пьяной общаге Литинститута на улице Добролюбова он не прожил и года, женился
на сокурснице, дочери одного из секретарей Союза писателей, и поселился на
теплой тестевой даче в поселке Переделкино.
Он получил московскую прописку и вскоре переехал с женой в отличную
двухкомнатную квартиру в писательском кооперативном доме у метро "Аэропорт",
которую выбил для молодой семьи маститый тесть.
Секретарская дочка была некрасива, плаксива, любила его без памяти, и это
особенно раздражало. Юрий считал, что квартира и прописка достались ему слишком
дорогой ценой, в то время как кому-то Москва дается даром, по праву рождения.
Глубокая обида на такую несправедливость засела в нем надолго и всерьез.
На четвертом курсе Бубенцов вступил в партию, на пятом стал членом Союза
писателей, а получив диплом, обменял двухкомнатную квартиру на трехкомнатную и
развелся с опостылевшей женой, поделив жилплощадь с большой для себя выгодой.
Потом начался калейдоскоп жен и любовниц. Некоторые рожали ему детей. Он считал,
что это делается исключительно с целью его, драгоценного, удержать. Младенцев он
терпеть не мог, считал, что они только мешают жить, орут и пачкают пеленки. Жен
и детей бросал, не щадя, словно вымещал свою горькую обиду на Москву - что не
досталась она ему даром, а заставила прожить пять лет с толстой надоедливой
истеричкой.
Между тем все складывалось как бы само со-" бой. Скучные военно-патриотические
повести печатались в лучших журналах, одна за дру- гой выходили книги, сыпались
гонорары, на которые можно было беззаботно существовать, учитывая писательские
пайки, дома творчества, разбросанные по красивейшим уголкам страны, уютный,
закрытый для посторонних ресторан Дома литераторов с отменной и недорогой
кухней.
Репутация циничного, но обаятельного проходимца только подогревала интерес
представительниц прекрасного пола к его персоне, а у мужчин вызывала зависть и
уважение.
К концу восьмидесятых Бубенцов понял, что времена изменились, надо
перестраиваться, и стал описывать не только ратные подвиги и нравственные
искания героев, но и их интимную жизнь - все подробней с каждой новой повестью.
Благо, опыт был большой.
К началу девяностых он о подвигах и вовсе забыл, перешел на откровенную порнуху,
однако печатали его все меньше, потом и совсем перестали. Таких сообразительных
оказалось слишком много, недавно еще жадный до "клубнички" российский читатель
быстро ею объелся. Гонорары за последние его опусы оказались копеечными, а
система номенклатурных благ растаяла как прошлогодний снег.
Надо было что-то круто менять в жизни, и Бубенцов растерялся. Тут-то и появился
Иван Голованов, земляк Бубенцова, тоже тюменец. Они не виделись очень много лет,
но, случайно оказавшись за соседними столами в ресторане Дома литераторов,
узнали друг друга - когда-то они росли в одном доме и почти дружили.
От Вани Голованова пахло деньгами, очень большими деньгами. И Юрий постарался
подружиться с ним вновь.
Вскоре выяснилось, что Голованов стал настоящим блатным авторитетом, и Ваней его
никто давно уже не называет, а все почтительно именуют Колдун.
Колдун любил творческую интеллигенцию, особенно к ужину. То есть он любил выпить
в хорошем кабаке с каким-нибудь артистом или писателем. А уж если писатель к
тому же был земляком и другом детства, то для него всегда находилось место за
широким колдуновским столом.
Как-то все в том же ресторане ЦДЛ Бубенцов очень осторожно завел разговор о
трудном писательском хлебе, о проблемах с издательствами и вечной нехватке
денег.
- Что ты мне лапшу на уши вешаешь? - рассмеялся Колдун. - Трудный хлеб! У кого,
как не у писателей, есть и антиквариат, и золотишко, и много еще кой-чего. Вон
за соседним столом мочалка сидит. Что у нее в ушах и на пальцах, видишь?
Наверняка ведь писательская жена!
Далеко не все дамы в этом ресторане были писательскими женами или
писательницами, но эта, с бриллиантами, действительно была, правда, не женой, а
молодой вдовой недавно скончавшегося восьмидесятилетнего поэта-песенника, о чем
Бубенцов тут же Колдуну и сообщил.
- Очень интересная женщина, - задумчиво и серьезно произнес Колдун, - ты с ней
не знаком, случайно?
Бубенцов кивнул. Он был знаком с бриллиантовой вдовушкой, правда, шапочно, и
раньше никакого внимания на ее уши и пальцы не обращал.
- Вот и сходил бы как-нибудь к ней в гости, утешил бы молодую вдову, посмотрел
бы, много ли заработал своими комсомольскими песенками муж ее, покойник. А потом
и поговорим с тобой о трудном писательском хлебе.
Бубенцов намек понял и сначала испугался. Но потом пораскинул мозгами и решил,
что ничего особенно страшного нет. В самом деле, что такого - навестить
безутешную вдовушку разок-другой, а потом поделиться впечатлениями с другом
детства? Ведь не своим же тяжким трудом заработала тридцатилетняя потаскушка и
дачу в Переделкине, и четырехкомнатную квартиру, набитую антикварной мебелью и
увешанную редкими живописными подлинниками прошлого века! Она вышла замуж за
комсомольского песенника, когда тому было уже за семьдесят. Какой уж там труд с
ее стороны? Детей поэт не нажил, и теперь она его единственная наследница. За
что ей одной столько счастья? Разве это справедливо?
Искусством превращать шапочное знакомство с дамами в нежную дружбу Бубенцов
владел в совершенстве. Через две недели квартира покойного песенника была
обчищена - тихо, аккуратно, профессионально. Сама вдовушка осталась целаневредима,
и Бубенцов счел это своей личной заслугой.
Остатки страха испарились, когда Колдун выложил перед ним толстенную пачку
долларов. Такой суммы Юрий не держал в руках даже в свои лучшие времена, а
подержав единожды, выпустить уже не мог.
Он стал возобновлять свои прежние знакомства, навещал забытых старых товарищей,
маститых писателей и поэтов. Юрий всегда был компанейским парнем, а тут
разошелся вовсю, вспомнил даже о своем первом тесте, распил с отставным
секретарем бутылочку, посетовал с ним хором на новые, нехорошие времена и нравы,
пожалел о добрых старых временах. Отставной секретарь, для которого сегодняшние
общественные обиды давно затмили прежние, личные, в том числе и на бывшего зятя,
остался очень доволен возобновленным знакомством. Ему и в голову не пришло както
связать это с постигшим его вскоре несчастьем - ограблением квартиры и дачи.
Никому из пострадавших также не пришло в голову хоть словом упомянуть в
разговорах со следователями, что накануне ограблений заходил в гости старый
знакомый, славный парень, член Союза писателей Юрий Бубенцов.
Однако вскоре выяснилось, что не так уж много в Москве богатых писателей, раз,
два и обчелся. Источник иссяк. Бубенцов с ужасом обнаружил, что Колдуну он
больше неинтересен. Между тем он уже достаточно поворошился в колдуновской
среде, чтобы знать: здесь с людьми просто так не расстаются. Даже
кратковременное сотрудничество делало человека обладателем определенной
информации, а Колдун никогда не допускал, чтобы информация гуляла сама по себе,
безнадзорно. Либо с обладателем информации продолжали сотрудничать, либо он
становился отработанным материалом и бесследно исчезал.
Бубенцову исчезать, естественно, не хотелось, а новых форм сотрудничества Колдун
не предлагал. Надо было что-то придумывать самому.
И туг Бубенцову пришла в голову шальная мысль. Еще в армии он научился
снайперской стрельбе. Потом многие годы продолжал тренировать свою меткость в
стрелковой секции и добился весьма серьезных результатов.
Поведав Колдуну о своих снайперских способностях, Юрий не думал о том, как
именно Колдун решит ими воспользоваться. Просто он отчаянно боялся стать
отработанным материалом и хотел хоть за что-нибудь зацепиться.
Колдун не поленился, устроил небольшой экзамен в спортивном тире, а убедившись,
что писатель и правда классный стрелок, задумался. Он не любил, когда добро
пропадает, а стрелок в хозяйстве хоть раз да пригодится.
Именно к этому моменту и подоспел Анатолий Вейс со своим заказом.
Колдуна сразу насторожило, что Вейс, имея собственные возможности, обращается
все-таки к нему. Заказ-то был элементарный: убрать бабу, у которой ни оружия, ни
охраны. Не надо даже ее вычислять: фотография, адреса, телефоны все на руках.
Вроде бах - и готово.
Но Вейс мудрил, требовал инсценировать несчастный случай, прекрасно понимая, что
по несчастным случаям работают только очень дорогие специалисты.
Колдун чувствовал, что есть в этом заказе какой-то хитрый подвох. Например, баба
эта, молодая и красивая, может оказаться близкой подругой или дальней
родственницей какого-нибудь серьезного авторитета. Такие случаи уже бывали,
правда, пока не с Колдуном, с другими, но ему очень не хотелось оказаться на
месте этих других. Авторитет - не ментовка, сразу выяснит, чей был киллер.
Однако терять заказ не хотелось: взять за него можно было много. И хитрый Колдун
решил дать Вейсу вместо настоящего киллера приблудного стрелка-писателя.
Конечно, несчастного случая не получится. Но и Вейс не такой уж серьезный
заказчик. Съест и обычное заказное, не подавится. А что касается писателя, так
он ведь чует, что давно под дулом ходит. Недаром все твердит, как щука в русской
сказке: "Не убивай меня, Емелюшка, я тебе пригожусь!" Вот пусть и пригодится!
- Несчастный случай стоит дорого,-задумчиво произнес Колдун, выслушав Вейса.
- Я знаю,-кивнул тот,-даю половину вперед.
- А все вперед можешь?
Это было против правил, но Вейс легко согласился и выложил перед Колдуном
пятнадцать тысяч долларов.
"Эко как приспичило! - подумал Колдун, глядя ему вслед. - Точно, нечисто что-то
с твоим заказом".
Бубенцов примчался галопом, по первому звонку.
Вот что, Юрик, - начал Колдун ласково, - у тебя всегда с бабами так ловко
получается, прямо льнут к тебе - аж завидно. Так вот, надо тут одну красивую
женщину успокоить. Хороший человек попросил.
Бубенцов покрылся испариной. Он понял, что Колдун поручает ему заказное убийство
и убивать придется женщину.
"Нет! - хотел крикнуть он. - Я не могу!" - но не крикнул, промолчал.
- Заказ простенький, а деньги приличные, - продолжал Колдун, - баба эта живет
одна, ходит без охраны, ни оружия, ни стальной двери у нее нет. Пальнул
тихонько, по-умному, и все дела. Правда, времени мало, всего два с половиной
дня, но зато и адрес есть, и прочие анкетные данные.
Колдун протянул ему маленькую цветную фотографию. С фотографии смотрела на
Бубенцова и улыбалась Лена Полянская.
- Эту женщину я убить не могу, - хрипло выдавил Бубенцов, - она моя бывшая жена.
Меня сразу заподозрят.
Колдун засмеялся.
- Ну, ты даешь, землячок! В какую бабу ни ткни наугад, обязательно твоя бывшая.
Сколько у тебя их было?
- С этой мы развелись восемь лет назад. Прожили два года, - тусклым голосом
объяснил Бубенцов.
Колдун повертел в мыслях, как. камешек на ладони, этот забавный сюрприз,
разглядел его со всех сторон и остался доволен.
Разумеется, ментовка сразу включит писателя в число подозреваемых. Но оно и к
лучшему. Выйдет для них забавный ребус.
То, что она восемь лет назад была женой писателя, вовсе не мешает ей сегодня
быть близкой подругой авторитета. А бывший муж между тем вполне способен пришить
ее из ревности. Такая версия и у ментов созреет, и своим ее можно предложить,
если что. А потом надо будет аккуратненько этого Отелло убрать. Все равно бы
убирать пришлось, а так хоть с музыкой похоронить можно. Пятнадцать тысяч
"зеленых" на дороге не валяются.
- Ну, что замолк? - Он уставился на Бубенцова холодным, тяжелым взглядом. - Я
ведь дважды не предлагаю. Учти, заказ хороший, желающие найдутся. Только потом
смотри не жалуйся.
От этого взгляда и от последней, вроде бы безобидной фразы сердце у Бубенцова
ушло в пятки. Он почти физически почувствовал, как пуля впивается в затылок, и
еле слышно произнес:
- Я не отказываюсь. Сделаю, как скажешь.
Сергей Кротов проснулся в восемь утра, тихонько заглянул в комнату к Лене. Она
крепко спала. Он не стал ее будить, умылся, поставил чайник, в буфете нашел
банку растворимого кофе, в холодильнике - сыр и колбасу. Быстро позавтракав, он
позвонил в Центральное адресное бюро и узнал адрес доктора Курочкина.
Из комнаты, где спала Лена, приковылял Пиня, потягиваясь, завилял хвостиком,
тявкнул : слегка и лизнул Сергею руку. Он просился гулять. Кротов нашел в
прихожей поводок и ключи.
Во дворе было тихо и почти пусто. Только две бабушки с детскими колясками сидели
на лавочке да высокая красивая блондинка в черных джинсах и черной кожаной
куртке задумчиво курила, прислонившись к дереву.
Вернувшись, Сергей убрал со стола, вымыл посуду, положил в Пинину миску пару
кусков колбасы и написал записку:
"Елена Николаевна! Доброе утро! Я уехал по делам. С Пиней погулял. Никуда без
меня не выходите. Вернусь не позже двенадцати.
С.К."
Впрочем, он надеялся, что Лена до его возвращения не проснется.
Поднявшись на четвертый этаж черемушкинской "хрущобы", он увидел у двери
квартиры Курочкина пожилую женщину в тапочках и фланелевом халате. Женщина изо
всех сил давила на кнопку звонка. В руке у нее была коробка сахара.
- Вы случайно не к Дмитрию Захаровичу? - спросила она, увидев Кротова.
- К нему,-кивнул Сергей.
- Вы знаете, я звоню уже минут десять. А до этого по телефону звонила.
- Может, он вышел куда-нибудь или спит? - предположил Кротов.
- Так рано в воскресенье он никуда уйти не мог. А спит он чутко. Услышал бы. Я,
знаете, почему волнуюсь? Вчера мусор пошла выносить, вечером, часов в девять.
Смотрю - Дмитрий Захарович идет. Так странно идет, шатается, пальто нараспашкубудто
пьяный. Я спрашиваю: "Вам плохо?", а он отвечает: "Я устал". А я ему как
раз сахар купила. Он давно просил, знаете, твердый рафинад, чтоб вприкуску чай
пить. Сейчас редко бывает. Хотела отдать, а он только рукой махнул. И лицо у
него такое странное было... У меня вообще-то ключ есть от квартиры. Дмитрий
Захарович, когда на работе задерживается, просит, чтоб я кота покормила. Кот у
него на особой диете, старый совсем, ест часто и понемножку. Обычно я спокойно
захожу, а сейчас боюсь что-то. А вы кто ему будете?
- Я по делу, - сказал Сергей и показал женщине свое удостоверение.
Когда они открыли дверь, из квартиры молнией вылетел огромный рыжий кот.
Доктор Курочкин лежал на диване в рубашке и брюках. Он был мертв.
Лену разбудил телефонный звонок.
- Мне надо срочно тебя увидеть, - услышала она низкий, хорошо знакомый голос.
- Что-нибудь случилось? - спросила она, плохо соображая спросонок.
- Случилось. Я очень прошу, пожалуйста! Хоть на несколько минут ты можешь
прийти? Лена молчала.
- Помнишь тот дворик? Он от тебя в двух шагах. Я буду ждать тебя там через
полчаса.
- Хорошо, я приду, - зевнув, пообещала Лена и повесила трубку.
Идти она не собиралась. Пусть сидит и ждет. Пообещать и не явиться - это вполне
в его духе. Он любил проделывать такие штуки с другими. Пусть обидится и больше
не звонит. А если все-таки позвонит, то придется обидеть его еще раз.
На чистом кухонном столе Лена нашла записку Кротова и догадалась, что он
отправился к доктору Курочкину. Ночью она оставила на кухне беспорядок. Сейчас
посуда была перемыта, стол вытерт. Чайник оказался еще теплым.
Два дома, к которым примыкал дворик, были на капитальном ремонте. Жильцов
выселили, а рабочих сегодня не было - воскресенье. Все это Бубенцов выяснил
заранее и решил, что место подходящее, высокий деревянный забор и ни души
вокруг.
Он сел на кусок широкой бетонной трубы, предварительно стряхнув носовым платком
налипший подтаявший снег, не спеша навинтил глушитель, закурил.
Он старался ни о чем не думать, но в голову лезли самые неподходящие
воспоминания, будто кто-то нарочно прокручивал перед ним всю историю отношений с
Леной Полянской. Особенно ярко вспоминалась их неожиданная встреча в Канаде
через восемь лет после развода,
Сборник очерков о малочисленных народах Севера был одной из его последних книг.
Очень нужны были деньги, и он нашел свои старые сибирские очерки, добавил один
новый - о брачных традициях народов ханты и манси. Книгу издало небольшим
тиражом бедное тюменское издательство, гонорар был смехотворен, а тираж так и
сгинул на складах тюменских и ханты-мансийских книжных магазинов. Но каким-то
чудом сборник попался канадцам, и в Союз писателей пришло приглашение на его
имя.
Колдун, услышав о приглашении на конференцию под названием "Женщина и полюс",
долго смеялся, а, отсмеявшись, сказал: "Приедешь - расскажешь, вкусны ли
эскимоски".
Там, в маленьком заснеженном городке, в вечной мерзлоте, он встретился с одной
из своих бывших жен. Она сначала и смотреть на него не хотела.
Бубенцов не знал английского, а приставленный к нему канадцами переводчик был
трезв только в конференц-зале, а в остальное, нерабочее, время умудрялся
напиваться в стельку, несмотря на сухой закон, строго соблюдавшийся в маленьком
городке.
Он попросил Лену Полянскую сходить с ним в супермаркет. Она отлично говорила поанглийски,
выручила его не только с супермаркетом, но и помогла общаться на трех
банкетах, устроенных городскими властями. Переводчик хоть и присутствовал на
них, но лыка не вязал, и без Лениной помощи Бубенцов чувствовал себя глухонемым.
После второго банкета он напросился к ней в номер. У него не было переходника
для кипятильника, вилка не подходила к канадскому штепселю, а чаю попить
хотелось.
У Лены был переходник, и отказать бывшему мужу в чашке чая она не смогла. За
чаем он стал рассказывать, что одинок и никому не нужен, жизнь не сложилась и
она, Лена Полянская, оказалась единственным светлым пятном в его несчастной
судьбе.
Лед тронулся. Бубенцов вышел из ее номера только утром, а на следующий вечер они
снова пили чай...
Лена за восемь лет совсем не изменилась, не постарела, не растолстела, на свои
тридцать пять не выглядела. Юрий был бы не прочь продолжить роман с бывшей женой
и в Москве, но она резко оборвала с ним всякие отношения.
Еще ни одна женщина не рвала с ним по собственной инициативе. Самолюбие его было
задето, он стал искать с ней встречи.
Она вежливо отказывалась и придумывала разные предлоги, чтобы не встречаться: то
работы много, то тетя заболела. Вот к дому тети и приехал он однажды, сел на
подоконник в подъезде и стал ждать.
Лена вышла, ведя на поводке старую рыжую таксу. Увидев Бубенцова на подоконнике,
она не выразила ни удивления, ни радости, равнодушно поздоровалась и прошла
мимо. Ей нужно было зайти в аптеку, потом в гастроном. Он отправился с ней.
Так и не сказав ему ни слова, она купила лекарства и продукты для тети. Но Юрий
все-таки уговорил ее посидеть с ним где-нибудь по дороге хотя бы десять минут.
Именно в этот безлюдный дворик они и зашли. Ремонтом еще не пахло, но из домов
выехали почти все жильцы, и было очень тихо.
- Я все равно от тебя не отстану. Ты ломаешься из-за глупого упрямства. Я ведь
знаю, у тебя никого нет, - начал он.
Ему очень хотелось, чтобы она опять растаяла, стала ручной и покорной. Но Лена
холодно усмехнулась:
- Прямо-таки хрестоматийный вариант: "Онегин, я тогда моложе, я лучше, кажется,
была". - В ее голосе он уловил легкую издевку.
- Однако ты не вышла замуж за генерала. И потом в Канаде...
- А не было ничего в Канаде!
- То есть как не было? - опешил он.
- Померещилось тебе. Мы только чаю попили с тобой - и все. - Она рассмеялась,
глядя ему в глаза. - У тебя какая по счету жена? Восьмая? Десятая? И ребенок
есть, мальчик, полгодика. Вот и успокойся, остановись наконец. Живи с женой,
воспи
...Закладка в соц.сетях
