Жанр: Электронное издание
Полина ДАШКОВА. ЭФИРНОЕ ВРЕМЯ
... раз его выставить, но это не так просто.
Возможно, сейчас он уйдет, но завтра все начнется сначала... О, Господи,
да что же мне так худо? Может, давление? Или магнитные бури?"
- Ну, вы прямо экзистенциальный философ, - она слабо усмехнулась, -
заслушаться можно, так все глубоко и содержательно.
- Перестаньте! - впервые он повысил голос и густо покраснел. -
Бросьте этот ваш идиотский тон! Всему есть предел!
- - Для шантажиста вы слишком нервны и обидчивы, - сочувственно
заметила Лиза.
Несколько секунд он молчал, она видела, как он лихорадочно работает
над собой, пытается побороть раздражение.
- Анатолий Григорьевич, вам нехорошо? - спросила она тихо и
серьезно, без тени иронии.
- С чего вы взяли? - Он вздрогнул, и Лиза искренне поздравила себя
с первой за этот вечер маленькой победой.
- Вы краснеете, бледнеете, у вас руки дрожат.
Он тревожно взглянул на свои руки. На самом деле, не было никакой
бледности и дрожи. А вот сама Лиза чувствовала себя все хуже. Ее сильно
знобило. Впрочем, ее всегда знобило, когда она хотела спать.
Спокойно глядя ему в глаза, она произнесла усталым, безразличным
голосом:
- А знаете, Анатолий Григорьевич, продавайте вы эти несчастные
снимки куда хотите. Мне безразлично. Более того, я могу в прямом эфире
рассказать смешную историю о том, как гуляла по Монреалю, забрела
случайно в квартал публичных домов и порнозаведений. Меня обступили,
стали наперебой предлагать дешевые услуги. Вот ведь кошмар! Но такое
могло случиться с кем угодно и где угодно. В Париже есть Плас-Пигаль, в
Нью-Йорке Сорок седьмая улица, и там тоже хватают за руки, демонстрируют
товар. Я поспешила уйти, и очень обрадовалась, встретив
соотечественника, любезного дипломата господина Красавченко. Он, как
истинный джентльмен, вывел меня из порно-джунглей, успокоил, угостил
фруктовым салатом. Но оказывается, прежде чем спасти меня от приставучих
проституток мужского пола, он решил запечатлеть для истории уникальные
кадры. То ли мое испуганное лицо показалось ему необыкновенно
выразительным, то ли заинтересовали окружившие меня колоритные фигуры, в
общем, в немолодом дипломате проснулся юный репортерский азарт. Но азарт
- вещь опасная. Стоит только поддаться ему, и не замечаешь, как теряется
чувство реальности.
- Возможно, - кивнул он, - я допускаю, что снимки не так уж страшны
для вас. Но согласитесь, приятного мало. А если учесть всякие тайные
сложности в вашей личной жизни... Нет, Лиза, я вовсе не теряю чувство
реальности. Ведь вы испугались, вы занервничали, стало быть, не так уж и
глупо я все придумал.
- Да, я растерялась в первый момент. Но нельзя делать ставку на
растерянность. Она очень быстро проходит. Знаете, Анатолий Григорьевич,
я, пожалуй, подам на вас в суд за шантаж. И давайте на этом
распрощаемся. Третий час ночи. Очень спать хочется.
Спать действительно хотелось так, что язык заплетался, ноги и руки
стали ватными, перед глазами все плыло. Лиза заставила себя встать с
кресла, шагнула к двери, но чуть не упала, ноги подкосились, она едва
успела ухватиться за притолоку, крепко зажмурилась на секунду, пытаясь
прийти в себя, но стало еще хуже. Она с трудом нащупала замок, открыла
дверь нараспашку и произнесла как можно громче:
- Спокойной ночи, Анатолий Григорьевич.
Однако голос ее прозвучал как-то неестественно глухо.
Красавченко продолжал сидеть, глядя в пол, и нервно теребил уголок
кружевной салфетки, лежавшей на журнальном столе.
- Если вы сейчас же не выйдете, я позову ночного портье, -
пробормотала Лиза, чувствуя, что теряет сознание.
- Для этого вам надо сначала надеть туфли. Вы же не пойдете в
коридор босая? И вообще, вы вряд ли сумеете сделать несколько шагов. Вам
плохо, я вижу. Как вы ни пытаетесь взять себя в руки, вам очень плохо,
Лиза.
Она захотела крикнуть, но крик застрял в горле. Тело стало как
будто чужим. Она чувствовала, что медленно сползает, на пол, но ничего
не могла поделать. Красавченко подскочил к ней, быстро бесшумно закрыл
дверь, подхватил ее под мышки и как куклу поволок к креслу. Она все
видела, слышала, понимала, но не могла шевельнуться. Она еще раз
попыталась крикнуть, но из горла вылетел лишь слабый хрип.
- Говорить вы сможете, - объяснял Красавченко, усаживая ее в
кресло, - но шепотом, совсем тихо, так, что услышу только я и больше
никто. Двигаться не пытайтесь. Не тратьте на это силы. В ваше вино я
добавил десять миллиграмм вещества, которое называется "АШ-709". Это яд,
противоядие у меня, я дам его вам, как только вы ответите на несколько
вопросов.
- Не морочьте мне голову, - хрипло прошептала Лиза, - при
большинстве отравлений требуется не противоядие, а промывание желудка...
Вы не могли ничего добавить. Я бы заметила.
- Ресничка, - напомнил Красавченко, - я успел. Дурное дело не
хитрое. .
- Вас арестуют... В вино вы добавили наркотик, а не яд.
- Лиза, время пошло. Если я пойму, что вы мне врете, завтра утром
горничная обнаружит ваш труп в номере. Вскрытие покажет, что вы
скончались от острой сердечной недостаточности. Никто не видел, как я
входил сюда, никто не увидит, как выйду. Ни одного моего отпечатка не
останется. Старайтесь говорить правду. Вашей семье принадлежал дачный
участок в поселке "Большевик" по Савеловской дороге.
- Батурине...
- Ну да, правильно, поселок назывался Батурине до революции, потом
его переименовали в "Большевик", и ваш дедушка получил там большую
хорошую государственную дачу. Вы часто приезжали на дачу?
- Да.
- Кто-то из ваших родственников копал там землю?
- Да.
- По всему участку или в каких-то определенных местах?
- Бабушка Клава сажала малину вдоль забора. Дядя Валера вскапывал
огород. На участке был небольшой пруд... Болотце... в самой глубине, у
дубовой рощи.
- Правильно. Там остался каменный круглый фундамент садовой
беседки.
- На нем было удобно рубить дрова.
- Кто-нибудь там копал землю?
- Нет. Там рубили дрова для печки, и росла крапива... Ее косили, а
она все равно вырастала, очень быстро. Мне плохо, я не могу дышать...
- Нет, Лиза, с дыханием у вас все в порядке. - Красавченко поднял
ее руку и стал считать пульс. - Вы стабильны. Вы можете говорить. Вы
уверены, что вокруг пруда у рощи никто из ваших родственников не копал
землю?
- Это могло быть до моего рождения, могло быть в раннем детстве.
Зачем вам? Что вы хотите?
- Камень.
- Какой камень? Я не могу дышать.
- Можете. Я сказал, вы стабильны. Откройте глаза. Смотрите мне в
глаза. Где камень?
- Я не понимаю, о чем речь... При чем здесь наш дачный участок? Он
давно нам не принадлежит. Когда умерла бабушка, дача досталась
родственникам.
- Лиза, у меня в руках шприц. Здесь противоядие. Осталось две
минуты. Где камень? Брошь в форме цветка орхидеи, с крупным бриллиантом
в центре, с плати новыми лепестками, украшенными маленькими круглыми
топазами, которые напоминают капли росы, с продолговаты-; ми изумрудами
в виде листьев.
- Мне нужен врач. Мне плохо.
- Вы или кто-то из ваших родственников находили что-либо в земле на
дачном участке?
- Да.
- Что именно?
- Дождевых червяков.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
В последнее десятилетие девятнадцатого века среди московских
сановников распространилась старинная петербургская мода. За проигрыш в
макао расплачивались алмазами. Столы были покрыты черным бархатом, рядом
с каждым игроком стоял небольшой кедровый ящик. Золотой ложечкой черпали
по камушку за каждую девятку. Эта аристократическая забава была
придумана еще во времена Екатерины Второй. Тогда она напоминала
иллюстрацию к сказкам "Тысячи и одной ночи". Но на рубеже железного
девятнадцатого века это больше походило на пир во время чумы. Во всяком
случае, для графа Ивана Юрьевича Порье увлечение алмазным макао
закончилось настоящей чумой, разорением и безумием.
Иван Юрьевич с юности был азартным игроком. Жизнь его состояла из
бесконечной череды выигрышей и проигрышей. Как любой игрок, не умеющий
вовремя остановиться, проигрывал он чаще и больше, чем выигрывал.
Алмазное макао окончательно добило не только его, но будущность его
семейства. Таинственное сияние драгоценных кристаллов действовало на
графа опьяняюще, он забывал за бархатным столом, что ему почти
шестьдесят, что он плешив и толст, страдает подагрой и несварением
желудка, что его Крестовоздвиженский прииск давно истощился, там больше
нет ни золота, ни алмазов, из двух имений одно заложено, другое
полностью разорено вором-управляющим.
За месяц граф Иван Юрьевич не только влез в огромные долги, но и
проиграл уникальную семейную коллекцию алмазов. Обнаружив, что сыпать в
кедровый ящичек больше нечего, граф впал в черную меланхолию, потом
сделался буен, рвал без разбора бумаги в своем секретере, жег в камине
одежду и белье, чуть не спалил дом. Первого января 1900 года граф Иван
Юрьевич скончался в лечебнице для душевнобольных.
Сын его, Михаил Иванович, обнаружил, что все наследство составляют
долги отца, расплатиться с кредиторами он никогда не сумеет, а пощады
ждать не приходится. Единственным разумным выходом могла бы стать только
спешная выгодная женитьба.
Графский титул стоил дорого, Михаил Иванович был хорош собой,
однако выбор оказался невелик. О том, что имущественные дела
аристократического жениха обстоят более чем скверно, знала вся Москва.
В красавца графа давно и безнадежно была влюблена единственная дочь
купца-золотопромышленника Болякина, Ирина Тихоновна, дородная, всегда
немного сонная тридцатилетняя барышня с пышным бюстом и темными усиками.
Дело решилось очень скоро, Ирина Тихоновна на робкое предложение графа
ответила живым пламенным согласием.
Батюшка, купец Болякин, сначала отнесся к сватовству графа
настороженно. Он даже поспорил с дочкой, но та привела неоспоримые
доводы в виде короткого обморока и обещания отравиться. А поскольку
Ирина Тихоновна в ранней юности уже пыталась травиться морфином из-за
какого-то петербургского гуляки-корнета, и доктора сказали, что психика
ее весьма неустойчива, Тихон Тихонович не стал возражать.
Он пригласил графа в свой кабинет и имел с ним непродолжительную
беседу.
- Ваше сиятельство, - сказал купец, - я считаю своим долгом
предупредить вас, что моя дочь не совсем здорова.
- Да что вы, - искренне удивился граф, - она выглядит совершенно
здоровой.
- Я имею в виду не физический, а нервный недуг. У нее случаются
приступы меланхолии и тяжелой подозрительности.
- Смею вас уверить, Тихон Тихонович, что мое искреннее чувство
победит этот недуг, - ответил граф, - я люблю Ирен.
- Да будет вам, ваше сиятельство, - купец укоризненно покачал
головой, - вы женитесь на моей Ирине потому, что у вас денег нет.
Положение у вас безвыходное, но у меня тоже. Моя Ирина засиделась в
девках, доктора говорят, ей надо замуж скорей, иначе совсем занеможет.
Но за купца она не пойдет, а кроме вас, титулованные особы к ней пока не
сватались, да и вряд ли посватаются. К тому же она вбила себе в голову,
что влюблена в вас до смерти. Дочь у меня одна, и ради ее счастья я
готов расплатиться с долгами вашего покойного батюшки, графа Ивана
Юрьевича, Царство ему Небесное, - купец встал, истово с поясным
поклоном, перекрестился на красный угол, потом сел, тяжело уставился на
графа и продолжал: - Я готов спасти вас от долговой тюрьмы, но и вы уж
нас уважьте, ваше сиятельство. Будьте для моей Ирины добрым мужем,
живите с ней честно, по-христиански.
- Да как же иначе, дорогой Тихон Тихонович? - улыбнулся граф. -
Конечно, по-христиански.
- Даете ли вы мне честное слово, что не обидите мою Ирину?
- Конечно, сударь, - поспешно ответил граф, - я даю вам честное
слово.
Купец смерил его долгим внимательным взглядом и произнес задумчиво:
- Ну, глядите, ваше сиятельство. Обещались.
...Через неделю вся Москва судачила о том, что купецзолотопромышленник
Болякин расплатился с кредиторами графа Порье.
22 апреля 1900 года в церкви Преподобного Пимена граф Михаил
Иванович Порье обвенчался с купчихой первой гильдии девицей Болякиной. В
московском свете союз это сочли пикантным. Прабабка Ирины Тихоновны была
горничной графини-прабабушки Ольги Карловны Порье, и находились злые
языки, которые поговаривали, что граф устроился приживалом к дворовой
девке. Впрочем, злые языки всегда болтают что-нибудь злое.
В ночь перед венчанием Михаил Иванович извлек из запертого ящичка
своего секретера, ключ от которого всегда носил при себе, небольшую
серебряную шкатулку старинной работы. Изнутри шкатулка была обита алым
бархатом. На бархатной подушечке лежала брошь в виде цветка орхидеи.
В кабинете был полумрак, горел только маленький ночник под зеленым
абажуром. На миг графу показалось, что у камина в старинном
вольтеровском кресле притаилась прозрачная тень прабабушки.
"После венчания ты приколешь на платье своей молодой красавицы жены
брошь-орхидею. Платиновые тонкие лепестки с топазовыми каплями росы,
листья из удлиненных изумрудов, а в центре будет сиять алмаз "Павел". И
красавица жена тебя никогда не разлюбит. Вы будете жить долго и
счастливо в разумном, милосердном, прогрессивном двадцатом веке".
Платиновые лепестки были закреплены подвижно и чуть подрагивали на
ладони. Топазы влажно светились в полумраке, изумруды казались почти
черными. Искусно ограненный алмаз "Павел" разбрасывал вокруг себя лучи,
тонкие и острые, как иглы. Казалось, кристалл впитывает весь свет,
который есть в комнате. Граф, как бывало в детстве, поднес камень совсем
близко к глазам и увидел множество нежных маленьких радуг.
"Черт, ведь если продать, можно заплатить хотя бы часть долгов, -
мелькнуло у него в голове, - а возможно, и все долги. Я ведь не пытался
оценить брошь, я никому ее не показывал. Вероятно, она страшно дорого
стоит. Прабабушка так просила на смертном одре никогда не продавать
"Павла", так просила... Однако что же теперь? Купчиха Болякина? Ладно,
авось как-нибудь я справлюсь с дурой-бабой".
Граф представил темные усики и пышный бюст Ирины Тихоновны, тяжело
вздохнул, убрал брошь назад в шкатулку и запер ее в ящике секретера.
Сразу после венчания новобрачные отправились путешествовать за
границу. Десятилетие перед Первой мировой войной было для Европы едва ли
не самым спокойным и счастливым за всю ее историю. Двадцатый век
действительно обещал быть разумным, милосердным и прогрессивным. Он
сократил расстояния между странами и людьми. Велосипед, автомобиль,
электрифицированные дороги сделали путешествия легкими, приятными и
доступными. У среднего европейца появилось новое ощущение пространства и
себя в пространстве. Люди стали здоровей и красивей, спорт вошел в моду,
дамы отказались от корсетов, солнечных зонтиков и вуалеток, перестали
бояться солнца и ветpa, укоротили юбки, запрыгали на теннисных кортах,
научились плавать, кататься Д на лыжах, водить автомобили.
Ирина Тихоновна не уставала рассуждать о том, что увлечение спортом
безнравственно и вредит женскому здоровью.
В Париже выступал Сергей Дягилев с русским балетом. Граф Михаил
Иванович был балетоманом, но впервые не получил от спектакля никакого
удовольствия. Ирина Тихоновна не стеснялась громким шепотом одергивать
его, ей все казалось, что его бинокль устремлен не на сцену, а в
соседнюю ложу, где поблескивали во мраке полуобнаженные плечи известной
парижской кокотки мадемуазель де Пужи.
В Риме Ирина Тихоновна устроила скандал из-за того, что ей
почудилось, будто хорошенькая горничная в отеле передала графу какую-то
записку и прикоснулась щекой к его щеке, когда ставила перед ним чашку
шоколада. Она перерыла все вещи графа в поисках этой записки, не
обнаружив ничего подозрительного, разозлилась еще больше и настояла на
том, чтобы переехать из отеля в частный пансион. Но там прямо под
балконом был теннисный корт, по корту бегали две юные англичанки в
немыслимо коротких юбках, и граф слишком долго задерживался на балконе,
m`ak~d` их игру.
В Венеции самое сильное впечатление на нее произвел слишком долгий
взгляд графа на открытые выше колен ноги какой-то смуглой красавицы,
которая сидела в гондоле, закрыв глаза и подставив лицо солнцу.
- Вы ведете себя безнравственно, Мишель! - повторяла Ирина
Тихоновна, продираясь сквозь пеструю радостную толпу Неаполитанского
карнавала и крепко держа графа под руку. - Что вы позволяете себе? Вы
позорите меня за мои же деньги!
Михаил Иванович понял, что погиб. Хитрый Тихон Тихонович оформил
все имущественные документы таким образом, что в случае развода граф
оставался нищим как церковная мышь.
Во сне Елизавета Павловна замерзла, Но проснуться не могла. Холод
вошел в сон вместе с воем ветра и мерным стуком капель о стекло. Ветер
выл уже не за окном гостиницы, не в Монреале, а в старинной дубовой
роще, в подмосковном поселке Батурине.
Кончался сентябрь, он был дождливым, и опавшие листья быстро теряли
нарядный желто-оранжевый окрас, безобразно темнели, гнили, тяжелый дождь
и резиновые сапоги редких дачников втаптывали их в мягкий суглинок.
В двухэтажном доме у рощи давно жили чужие люди.
Огромный, в двадцать соток участок в элитарном подмосковном поселке
"Батурине" был еще в сталинские времена выделен дедушке за особые
заслуги в развитии советской науки. Дедушка завещал дачу жене и сестре,
на равных правах. Перед смертью он просил, чтобы дом и участок не делили
пополам, жили как настоящая семья, все вместе. Он по наивности своей
надеялся, что сложные отношения между его любимой женой и не менее
любимой сестрой как-нибудь наладятся на свежем воздухе, за круглым
семейным столом. Но ничего не наладилось. Бабушка Надежда на дачу почти
не ездила, она была городским человеком, ее раздражали комары, общий
холодильник, общий умывальник на улице, поджатые губы Клавдии, быстрые
хищные глазки Зои, язвительные намеки на какую-то ее мнимую вину перед
покойным мужем.
Чем старше становилась Лиза, тем неуютней чувствовала себя на даче,
в чужом враждебном семействе. Ее попрекали, что все время читает книжки
и не помогает копаться в огороде, дядя Валерий обязательно за столом
повторял: "Кто не работает, тот не ест", и у Лизы застревал в горле
кусок редиски. С каждым годом она приезжала на дачу все реже, в комнате,
где она обычно жила, устроили что-то вроде кладовки, поменяли замки на
калитке и на двери дома, и ключей Лизе не дали.
Бабушка Надежда не успела оставить завещания, Валерий и Зоя ловко,
быстро переоформили дом и участок на тетю Клаву, наверное, сунули взятку
в поселковом совете, щедро заплатили нотариусу, в общем, по документам
единственной владелицей оказалась Клавдия, и она, разумеется, завещала
дачу сыну. Бездетные Валерий и Зоя осуществили наконец свою многолетнюю
мечту, стали полноправными хозяевами дома и участка.
Родители Лизы пробовали спорить, но не через суд, а просто по
телефону. Они объясняли родственникам, что Лиза выросла в этом доме,
очень его любит, что так порядочные люди не поступают. Но эти
сентиментальные доводы вызывали у Валерия и Зои здоровый саркастический
смех.
Лиза к тому времени была уже вполне взрослой, чтобы попытаться
отвоевать половину дома и участка, но не хотела пачкаться. Она трезво
оценивала свои силы и знала, что с Валерием и Зоей тягаться не стоит.
Они способны вцепиться зубами в то, что хотят иметь, и готовы за это
любому перегрызть глотку, истрепать нервы. Они способны, она - нет, а ее
родители тем более. Она решила, что больше никогда не приедет в поселок,
пусть дачная жизнь останется светлым теплым воспоминанием, и уютный
деревянный дом не превратится в поле боя.
С тех пор прошло пятнадцать лет, Лиза так ни разу не побывала в
поселке. Но этой осенью приехала, чтобы похоронить свою Лоту именно там,
в дубовой роще.
Старая собака прожила после операции всего два месяца. В начале
сентября у нее отнялись задние лапы. Умирала она долго, мучительно, до
onqkedmecn дыхания все пыталась встать, глядела на Лизу покорными,
совершенно человеческими глазами и каждый раз начинала дрожать, когда
кто-нибудь в семье заводил разговор о том, что хватит мучить животное,
надо Лоту усыпить.
- Кажется, собака для тебя дороже всех нас, вместе взятых, -
говорил Михаил Генрихович, - неужели ты не видишь, как это травмирует
детей? Нельзя превращать дом в ветеринарную лечебницу и жить в
постоянном трауре из-за умирающего животного. Это все-таки животное, а
не человек.
Лиза ловила себя на том, что при муже и при детях стесняется
плакать, стыдится своей острой, невыносимой жалости.
- Никогда не думал, что ты, мамочка, такая сентиментальная, -
сказал как-то сын Витя, услышав, как она ночью разговаривает с Лотой,
баюкает пса, словно младенца.
Впервые в жизни она позволила себе на некоторое время выйти из роли
спокойной, надежной, железной отличницы, свободной от сантиментов,
полностью владеющей своими эмоциями. На работе, среди чужих, еще
держалась, но с близкими не могла, и это их пугало, раздражало. Даже
дочь Надюша холодно пожимала плечиками, глядя на мамины слезы, и разумно
замечала что собака - не человек.
Только с Юрой она не чувствовала себя виноватой, он не считал, что
так сильно переживать из-за собаки ненормально, неприлично. Перед ним не
стыдно было плакать от жалости и бессилия. Он понимал ее без всяких
объяснений. С ним хорошо было молчать, сидя в машине, и слушать, как
сентябрьский дождь стучит по крыше. Для того чтобы успокоиться и
согреться, достаточно было просто уткнуться носом в его плечо, вдохнуть
запах прокуренного свитера.
Лота умерла ночью, после долгих мучительных судорог. Лиза сидела на
полу, держала ее голову на коленях и чувствовала, как отчаянно борется
со смертью живое существо. У животных нет бессмертной души, им страшнее
умирать, они уходят в никуда, в черноту. Возможно, это глупость,
приторные сантименты, которые не стоят ни гроша.
Возможно, прав был муж, когда говорил, что она ведет себя словно
выжившая из ума слезливая старая дева. В мире столько кошмара,
настоящего человеческого горя, а тут всего лишь собака, к тому же
капризная, недобрая, к тому же с ней было так тяжело в последнее время,
она ходила под себя, и запах не истреблялся никакими моющими средствами,
она громко всхлипывала ночами, все пыталась встать на четыре лапы,
падала с грохотом, будила мужа и детей, которым рано вставать.
- Послушай, ты хотя бы отдаешь себе отчет, что это ненормально -
так переживать из-за собаки? - услышала Лиза голос мужа. и только тогда
заметила, что Лота уже не дышит, а сама она захлебывается слезами.
С тех пор прошло совсем немного времени, ей часто снился дождливый,
до черноты пасмурный день, когда вместе с Юрой они поехали в поселок
"Большевик", который теперь назывался Батурине, чтобы там, в дубовой
роще, похоронить собаку.
Из-под колес вишневой "шкоды-фелиции" летели брызги, дождь заливал
ветровое стекло.
- Почему ты дрожишь, Лизонька? - не отрывая глаз от дороги, Юра
тронул ее руку. - Если холодно, я могу включить печь.
- Не нужно. Это нервное.
- Ты боишься, нас увидят?
- Нет. В поселке сейчас пусто, в плаще под капюшоном вряд ли кто-то
узнает. К тому же темнеет... Нет, ничего я не боюсь, просто я не была
здесь пятнадцать лет. Я очень любила в детстве эту дорогу поворот к
роще. Почти ничего не изменилось.
Машину оставили у небольшой поляны, где когда-то была волейбольная
площадка, в рощу зашли со стороны соседней улицы. Лиза издалека
заметила, что в окне старого деревянного дома горит свет, и отвернулась.
Лопата легко входила в мягкую мокрую землю. Стало совсем темно,
Лиза зажгла карманный фонарик. Когда все было уже закончено и над
собачьей могилой вырос небольшой холмик, совсем рядом послышались шаги.
Кто-то приближался к ним в темноте, хрипло, надрывно кашляя. Тонкий
tnm`pm{i луч выхватил из мрака капюшон плащ-палатки, сморщенное
старческое лицо.
- Покурить не найдется? - произнес хриплый голос.
Юра вытащил пачку сигарет из кармана, чиркнул зажигалкой. Старик
судорожно закашлялся от первой глубокой затяжки и спросил:
- Кто такие?
- Мы так, проездом, - ответила Лиза.
- А что копали-то здесь?
- Собаку похоронили.
- Почему здесь?
- А где же? Ведь не на кладбище, и не на помойку выбрасывать, -
ответил Юра и закурил.
- Это я понимаю, но почему именно здесь? Между прочим, документы у
вас имеются?
- Зачем?
- Может, вы не собаку, а труп здесь зарыли. Известно, какое сейчас
время.
- Да, конечно. Труп, - грустно усмехнулась Лиза.
Что-то в голосе старика, в его сморщенном пропитом лице было
знакомое.
- Ты, дамочка, так не шути. Давайте-ка мне документы, а то сейчас
за милицией пойду.
- Николай Петрович? - внезапно вспомнила Лиза. - Надо же, дядя
Коля... Вы здесь до сих пор сторожем работаете?
- Верно, сторожем. А ты откуда знаешь?
- Да уж знаю. Я здесь, можно сказать, выросла. В детстве каждое
лето приезжала. Как Наталья Даниловна, здорова?
- Померла Наталья Даниловна, - старик опять закашлялся, потом
произнес уже другим, спокойным голосом: - Что-то я тебя не узнаю,
дамочка. На себя посвети, чтоб я видел.
-
...Закладка в соц.сетях
