Жанр: Электронное издание
dashko1
...ла песенка в исполнении Аллы
Пугачевой про журавлика:
Я хочу увидеть небо, ты возьми меня с собой...
Потные пары медленно закачались, обнявшись. - Наташк, я провожу тебя? -
прошептал на ухо своей партнерше длинноволосый узкоплечий Петя Сидоркин.
- Посмотрим, - неопределенно пожала она плечами и искоса взглянула на
соседнюю пару.
Она хотела, чтобы ее проводил Сережа Русов, широкоплечий, красивый,
пахнущий иностранным одеколоном. Но Сережа нежно обнимал тонкую талию
Маринки Заславской. Они почти целовались.
- Не-а, Натаха, - заметив ее взгляд, покачал патлатой готовой Петя, - он
же к тебе ни разу не подошел. Он с Маринкой с зимы гуляет, разве ты не
знаешь?
- Ну что ты лезешь, куда не просят?! - шепотом выкрикнула Наташа. - Без
тебя разберусь.
Она отцепила от своей крепкой талии Петины руки и быстро пошла сквозь
танцующие пары к выходу.
- Наташа! - ринулся за ней Петя. - Наташа, подожди!
- Уйди, дурак, надоел! - громко произнесла она и выскользнула в густые
сумерки.
Она шла по пустынным улицам и глотала слезы. Ей с первого курса, с
первого дня, до жути нравился Сережа Русов. Но он никогда не посмотрит в ее
сторону. Куда ей до Маринки! Маринка похожа на Мирей Матье, она самая
красивая в училище.
Наташа так надеялась, что на сегодняшней дискотеке Сережа наконец
взглянет на нее, хоть на один танец пригласит. Мама сшила классную юбку и
блузку. Мамина подруга, тетя Тома, подарила на день рождения красивый
кулон-сердечко, он так стильно смотрится с розовой блузкой... Стрижка новая,
под Мирей, все сказали - очень идет, сразу лицо делается тоньше, интересней.
А Сереженька глядел только на Маринку.
Наташе было так грустно, так плохо, что она не замечала ничего вокруг, не
слышала осторожных шагов за спиной, которые следовали за ней от самого ПТУ,
ни разу не оглянулась и не увидела высокой, широкоплечей фигуры молодого
мужчины в темной свободной куртке из тонкой плащевки.
Она опомнилась только тогда, когда железная рука зажала ей рот и нос. Это
было на краю пустыря, у пустой стройплощадки. Вокруг ни души. Наташа даже не
успела закричать.
- Хватит спать, лентяйки! - Митя распахнул дверь их номера. В руках у
него был большой пакет, из которого он стал извлекать банку с сахарным
песком, кипятильник, куски вчерашнего хлеба.
- Вы бы хоть постучали, сэр. - Лена села на кровати, сладко зевнула и
потянулась. - Который час?
- Половина девятого. В девять пятнадцать за нами приедет бравый
комсомолец, - сообщил Митя, - кофе свой доставай, будем завтракать.
- Эй, а где твоя знаменитая сгущенка? - Ольга выскользнула из-под одеяла
и прошлепала босиком в ванную.
- Будет тебе и сгущенка. Только не сейчас. Мы же сегодня вечером уезжаем
в Тобольск, а как я, по-твоему, открытую банку упакую?
- Жмот ты, братец-кролик, - сообщила Ольга уже из ванной, с зубной щеткой
во рту, - иди тогда в буфет, купи чего-нибудь. Не одним же хлебом
завтракать.
- Ладно. Но чтобы к моему приходу обе были умыты, одеты и кофе чтоб
сварили. - Митя выставил на стол литровую жестяную кружку.
- Есть, герр генерал! - козырнула Лена. А Ольга пробормотала из ванной
полным зубной пасты ртом:
- Ишь, командир полка, нос до потолка!
В гостиничном буфете на втором этаже народу было мало. Пока буфетчица
взвешивала нарезанную колбасу, заворачивала в бумагу вареные яйца и щелкала
счетами, Митя смотрел в окно.
Окно выходило на небольшую площадь перед гостиницей. Прямо у входа стояли
милицейский "газик" и микроавтобус "Скорой". Митя увидел, как два санитара
выносят из гостиницы носилки, на которых лежит человек, закрытый простыней
до подбородка.
- Случилось что-нибудь? - спросил он сдобную молодую буфетчицу. - Там
милиция и "Скорая".
- Случилось, - тяжело вздохнула буфетчица. И тут Митя заметил, что у нее
красные заплаканные глаза, а на щеках - полосы растекшейся туши.
- Дочку одной нашей горничной нашли сегодня рано утром на пустыре, - тихо
всхлипнув, сказала буфетчица, - изнасиловали девочку и убили. За матерью
милиция приехала, чтоб везти на опознание, а у нее сердце не выдержало.
Вызвали "Скорую", вот, увозят...
- О Господи... - прошептал Митя.
- Девочке, Наташеньке, шестнадцать годков недавно исполнилось. Я ей
кулончик подарила финифтевый, сердечко с розочкой, она так радовалась. У нас
ведь трудно что-то красивое купить, а девочке хочется. Мы с мамой ее,
Клавой-то, дружим ещё со школы. Одна она Наташеньку растила, без мужа. -
Буфетчица еще раз всхлипнула, вытерла набухшие в глазах слезы рукавом белого
халата. - Месяц назад вот такой же был случай. Только девочка детдомовская,
пятнадцать лет. А милиция не чешется. Хоть всех детей у нас поубивают, им
наплевать.
- Эй, Тамара Васильна, ты говори, да не заговаривайся, - послышался
начальственный мужской голос из буфетного зала.
Митя оглянулся. За столиком сидел вальяжный толстячок в белой рубашке и
галстуке и пил чай из стакана в подстаканнике.
- А мне бояться нечего! - подбоченилась Тамара. - Я правду говорю. В
городе маньяк орудует, детей убивает, весной похожий случай был. Хоть бы в
газетах написали, по радио объявили, чтоб люди детей своих не отпускали от
себя ни на шаг! Так нет, молчат, будто ничего не происходит. У тебя,
Петрович, тоже между прочим две дочки.
- И правильно, что молчат, - авторитетно заявил Петрович, - еще не
хватало панику поднимать. Милиция свое дело делает, поймают убийцу, никуда
он не денется!
- Как же! - усмехнулась буфетчица. - Поймают! Он сначала всех детей наших
погубит...
- Но у тебя-то сын, а не дочка. Тебе-то что волноваться? - Петрович шумно
отхлебнул чаю и вытер потную лысину носовым платком.
- Дурак ты, честное слово! - покачала головой буфетчица. - Хоть и
инструктор горкома партии, а дурак! Два случая в Тобольске было, тоже
девочек изнасиловал какой-то скот и убил, - обратилась она к Мите, - а всем
наплевать.
- То есть всего четыре убийства по области? - тихо спросил Митя.
- Теперь четыре. Наташенька Колоскова четвертая. С дискотеки она не
вернулась, у них в восьмом ПТУ дискотека вчера была. Клава, мама ее, ждала
до двух часов ночи, потом заволновалась, к соседям побежала, у них сын -
однокурсник Наташин. Как узнала, что дискотека еще в половине двенадцатого
кончилась, сразу в милицию. А там даже заявление принимать не хотели. Мол,
два часа - это не срок, мало ли, загуляла ваша дочь с кавалером. А утром
рабочие со стройки ее обнаружили...
- Ты что такой смурной? - спросила Ольга, когда Митя вернулся из буфета с
кульком еды. - Кофе готов, садись завтракать, через двадцать минут
комсомолец заявится.
- Здесь такой кошмар творится... - тихо произнес Митя, достал сигарету из
лежавшей на столе пачки и закурил.
- Я тебе покурю натощак! - прикрикнула Ольга, отвесила брату легкий
подзатыльник и, вытащив сигарету у него изо рта, загасила. - - Ну, что за
кошмар?
Митя рассказал все, о чем узнал только что в гостиничном буфете.
Он не успел закончить, как в дверь номера постучали. На пороге стоял
комсомолец Володя, все в том же сером костюме со значком на лацкане.
- Доброе утро, Володя, - вежливо поздоровалась с ним Ольга. - Кофе
хотите?
- Спасибо, не откажусь, - кивнул комсомолец, - только по-быстрому. Там
машина ждет.
Отхлебнув горячего кофе из тонкого гостиничного стакана, он критически
оглядел Лену и Ольгу, покачал головой и спросил:
- Вы по-другому одеться можете?
- А что? - удивилась Лена. - Что вас не устраивает в нашей одежде?
- У тебя слишком много ног видно, а у Ольги - пардон, конечно, - декольте
большое, - ничуть не смутившись, сообщил комсомолец. .
На Лене была светлая юбка в складку, чуть выше колен, на Ольге - открытое
платье, глубокое декольте довольно щедро открывало ее роскошную грудь.
Лена и Ольга возмущенно переглянулись, и тут в разговор вступил Митя:
- Слушай, комсомольский Пьер Карден, тебе не кажется, это это их дело,
как одеваться? Они одеты вполне прилично, к тому же не всем ведь в такое
пекло ходить в строгих костюмах!
- До чего же вы, москвичи, обидчивые! - пожал плечами Володя. - Я только
советую, не мне, а вам в ИТУ сегодня выступать.
- Где? - переспросили все трое хором.
- ИТУ - исправительно-трудовое учреждение, колония значит. Перед зеками
лучше не выпендриваться и свои красивые ноги-груди не обнажать. Построже
оденьтесь как-нибудь девчата, очень вас прошу.
- Интересно, - возмутилась Ольга, - кто же это придумал, к зекам нас
послать?
- Начальник колонии просил. В прошлом году группа из журнала "Юность"
приезжала, выступали перед ними. И артисты, и лекторы, все выступают. Зеки,
они ведь тоже люди.
- Ладно, комсомолец, уговорил, - махнула рукой Лена, - выйдите с Митькой
на минутку, мы переоденемся.
Выступать перед зеками Ольга и Лена отправились в длинных юбках и строгих
блузках с длинными рукавами. Попав на территорию ИТУ, они поняли, что
комсомолец был прав. То, что в летней Москве выглядело совершенно нормально
и прилично, здесь, в Тюмени, да еще в колонии, смотрится совсем иначе.
Лену поразил какой-то особый, тяжелый тюремный запах. Стоя на сцене перед
микрофоном, она растерянно оглядывала зал. Все в нем казались на одно лицо,
бритоголовые, в синих бушлатах. Лена подумала, что, наверное, лучше начать
выступление не с рассказа о журнале, не с разговора, а с какой-нибудь
Митиной песенки.
- Здравствуйте, - улыбнулась она залу, - я не сомневаюсь, что вы все
знаете и любите наш журнал. В редакцию приходит много писем, вы задаете
вопросы, присылаете свои стихи и рассказы. Сегодня у нас есть возможность
пообщаться не через почту, а лицом к лицу... Сейчас перед вами выступит
известный московский бард, автор и исполнитель песен Дмитрий Синицын.
Зал оказался благодарным и отзывчивым. Митины песни, Ольгины стихи и
Ленины рассказы о журнале, о работе его отделов, о всяких смешных
эпистолярных казусах вызывали бурную реакцию, крики, аплодисменты. Их долго
не отпускали со сцены, выкрикивали вопросы, писали записки.
"Можно мне выйти на сцену и прочитать стихи собственного сочинения?
Неправедно осужденный. Слепой".
Прочитав эту записку, Лена взяла микрофон.
- Некто, назвавшийся Слепым, хочет прочитать свои стихи со сцены, -
сообщила она залу. Зал загудел и захихикал.
- Эй, Слепак, хорош бздеть, в натуре!
- С понтом деловой! - раздались голоса.
- Неужели вам неинтересно послушать стихи вашего товарища? - спросила в
микрофон Ольга. - Если так хочется человеку, пусть почитает. Нам, например,
очень интересно.
Зал разразился гоготом.
- Нехай спляшет, каз-зел! - смачно сплюнув, проговорил могучий
золотозубый зек, который сидел в первом ряду, развалившись на двух стульях.
Справа и слева от него сидели два амбала помоложе и скалили не золотые, а
стальные зубы.
Лена заметила, что у главного, того, который сидит на двух стульях,
поблескивает на груди, под расстегнутыми пуговицами бушлата, большой золотой
крест на толстой золотой цепи. У двух амбалов кресты и цепи были
серебряными.
В зале повисла тишина. Стало ясно, что этот, с золотым крестом, здесь
главный.
- А че, выходи, покрути попкой, Марусенька, - раздался в тишине чей-то
хрипловатый фальцет.
В задних рядах началась какая-то странная возня, стоявший неподалеку
офицер охраны сделал было шаг в ту сторону, но потом раздумал вмешиваться,
махнул рукой и отвернулся, сплюнув сквозь зубы в точности как зек.
Через минуту на сцену выволокли худющего, сутулого парнишку лет двадцати.
Лицо его было покрыто рубцами, оставшимися от обильных подростковых
фурункулов. Лена вдруг поняла, почему его прозвали Слепым. Глаза у него были
очень маленькие, глубоко посаженные. Их почти не было видно под нависшими,
голыми, лишенными бровей надбровными дугами. Когда он оказался на сцене,
стало заметно, что глаза его к тому же какого-то странного, очень светлого
цвета, а зрачки сужены до точек. Белые глаза... Слепой.
- Здравствуйте, - улыбнулась ему Лена как можно приветливей, - для начала
давайте познакомимся. Как вас зовут?
Маленькая, поросшая светлой щетиной головка опустилась совсем низко.
- Василий Слепак, - еле слышно пробормотал он себе под нос.
- Очень приятно, - громко сказала Лена в микрофон, - сейчас перед нами
выступит начинающий поэт Василий Слепак. Попросим.
Оказывается, прозвище просто от фамилии, а не из-за странных глаз.
Она сунула микрофон в его дрожащие руки и тихонько захлопала в ладоши.
Вслед за ней стали аплодировать Оля и Митя.
Зал молчал. Лена всей кожей чувствовала напряженность этого молчания.
Тишина была недоброй, взрывоопасной. Василий Слепак сжимал микрофон в потной
ладошке. И вдруг в тишине раздался его странно-низкий для такой хрупкой
комплекции голос:
Я знаю, ты меня не любишь,
Не встретишь и не приголубишь,
Ты вышла замуж за другого,
За нехорошего, блатного...
Зал взорвался гоготом. Но низкий голос в микрофоне перекрикивал гогот,
читал одно стихотворение за другим.
Так не глумитесь надо мной
Своею правдой нестерпимой,
Жестокой я плачу ценой
За право называть любимой...
Василий Слепак быстро подошел к Лене, отдал ей микрофон и, спрыгнув со
сцены, побежал через свистящий, гогочущий зал. Кто-то подставил ему
подножку, он упал, растянулся...
- Василий! - проговорила Лена в микрофон. - У вас чудесные, талантливые
стихи! Я постараюсь, чтобы они были опубликованы в нашем журнале.
- С ума сошла? - услышала она сзади Ольгин шепот. - Зачем ты ему
обещаешь? Ведь обычная графомания!
- Василий! - продолжала Лена, глядя, как поднимается с заплеванного пола
в проходе между рядами тощая сутулая фигурка. - Вы пишите, присылайте стихи
в редакцию, в отдел литературы! Вы только не бросайте, пишите стихи. Вы
талантливый человек.
Гогот и свист утихли, зал загудел, удивленно и грозно.
- Лучше я тебе напишу, - ощерил золотые зубы громила в первом ряду. -
Давай с тобой подружимся, переписываться будем. Адресок-то домашний дашь
мне?
Лена даже не взглянула в его сторону и спокойно проговорила в микрофон:
- На этом наша встреча закончена. Всего доброго. Спасибо за внимание.
- Эй, сероглазая! - раздался в гробовой тишине голос из Первого ряда. - Я
вопрос тебе задал, адресок-то дашь домашний?
- Адрес редакции напечатан в каждом номере журнала, на последней
странице. Пишите, милости просим.
- На х... мне твоя редакция, - сплюнул золотозубый, - ты сама-то замужем,
или как? А, сероглазая?
Лена отложила микрофон. Она боялась взглянуть вниз, в первый ряд. Она
заметила, как один из офицеров охраны что-то быстро сказал другому, тот
вышел, а через минуту в обе двери зала вбежало несколько солдат с
автоматами.
- Отвечай, когда к тебе обращаются! - вполне мирно произнес один из
приближенных златозубого.
- А даже если и замужем, - махнул рукой в татуировках златозубый, - я
ведь только дружить хочу. Подружись со мной, сероглазая! Прямо сейчас. Я и
место подходящее знаю, ты не думай, здесь тоже можно уединиться.
Два амбала лениво, как бы нехотя, поднялись со своих стульев и шагнули к
сцене. Одновременно к Лене с двух сторон подскочили Митя и Ольга и встали
рядом с ней, вплотную. Прохода за сцену не было, выйти можно было, только
спустившись в зал.
Через минуту вся тройка была окружена солдатами, и только так, в плотном
кольце, они покинули зал.
Лена пришла в себя в кабинете начальника колонии. Залпом выпив стакан
воды из графина, она закурила, и только тогда ее перестало трясти.
- Объясните мне, что я сделала не так? - тихо спросила она начальника,
пожилого полковника.
- Да в общем, ничего особенного вы не сделали. Здесь свои законы, вы их
знать не обязаны. Просто этот Слепак, он опущенный. То есть самая что ни на
есть презренная личность. Тут, в первом ряду, Гриценко, - авторитет,
коронованный вор. Вы как бы пошли наперекор, похвалили того, над кем можно
только издеваться. Нарушили закон. Но вы не переживайте, в прошлом году один
писатель, который с "Юностью" приезжал, догадался прочитать рассказ с
откровенной любовной сценой. Очень даже откровенной.
- И что было? - спросил Митя.
- На сцену ринулись, там две женщины, одна средних лет, завотделом,
другая молоденькая, корреспонденточка. В общем, пришлось как следует
вмешаться, свалка на сцене получилась. Так что ваш случай - еще цветочки.
- Скажите, если это опасно, зачем вы приглашаете выступать? -
поинтересовалась Ольга.
- Ну, особой-то опасности нет, - усмехнулся полковник, - охрана
вооруженная, все под контролем. Зона есть зона, но и здесь тоже - люди.
- А за что сидит этот Слепак? - спросила Лена.
- По сто шестьдесят первой, пункт "а". Ларек грабанули они с приятелем.
За грабеж сидит.
Вечером они должны были отправиться в Тобольск. После выступлений остался
всего час на отдых и сборы. Но собирать было особенно нечего.
Они пили чай в номере, когда вошел комсомолец Володя. Рядом с ним стоял
высокий, широкоплечий светловолосый человек лет двадцати пяти, с приятным
интеллигентным лицом и умными, чуть растерянными зеленовато-голубыми
глазами. На кармашке темно-синей куртки-ветровки краснел маленький
комсомольский значок.
- Познакомьтесь, ребята, Вениамин Волков, завотделом культуры Тобольского
горкома ВЛКСМ, - представил его Володя, - он прилетел по делам сегодня утром
и сегодня же с вами поедет в Тобольск. Он будет вас сопровождать.
- Вениамин. Очень приятно, - представился, пожимая руки всем по очереди,
тобольский комсомолец.
У него была простодушная, очень обаятельная улыбка И мягкий тихий
баритон. Он вообще был намного симпатичней ухаря Володи.
Глава 13
Москва, март 1996 года
- Наверное, я зря вам звоню. Но мне показалось, вы тоже... В общем, вы
тоже думаете, что Митя не сам это сделал. Или я ошибаюсь, вам тоже все
равно? - Истерические нотки в голосе Кати Синицыной пропали. Теперь она
говорила монотонно и равнодушно.
Лена вспомнила, что у наркоманов очень часто меняется настроение.
- Нет, Катя. Мне не все равно, - мягко сказала Лена, - и позвонили вы не
зря. Я сама хотела еще раз поговорить с вами. Простите, я, кажется, обидела
вас тогда, на лестнице.
- Да что вы! Нет, вы меня совершенно не обидели, я иногда веду себя
похамски... Знаете, я нашла листочек в кармане Митиной куртки... Я уже
поделилась этим с одним человеком, но она сказала, это похоже на бред. Она
хороший человек, доктор, хочет помочь мне. Но мне надо поговорить с кем-то,
кто не скажет, будто это - бред. Я прочту вам, что написано на листочке. Там
ваша фамилия есть...
Лена слушала странный, разбитый на пункты текст, который читала Катя в
трубку очень медленно, почти по слогам, и думала: "Хороший человек...
доктор... доктор-женщина... Та фальшивая докторша осматривала Лизу очень
профессионально и на мои вопросы отвечала как настоящий медик. Умный,
опытный врач. И при этом настойчиво уводила разговор к суициду, словно
прощупывала меня, ждала, что я поддержу эту тему, мол, вы знаете, вот
недавно брат моей подруги..."
- Катя, - почти выкрикнула Лена, когда та кончила читать, - как зовут
того доктора, с которым вы поделились своими подозрениями?
- Я не могу вам сказать, - ответила Катя тихо и растерянно, - простите, я
не могу. Эта женщина помогает мне. Пытается вылечить. Но она просила с
самого начала никому не называть ее имени. Она очень известный
психотерапевт, к ней все рвутся на прием, донимают звонками и просьбами, это
Мешает ей работать. Поэтому она с самого начала просит тех, кому берется
помочь, не называть ее имени и не рассказывать о ней... Простите. Я вот еще
забыла сказать, пропал Митин ежедневник, из которого вырван этот самый
листочек, а в его сумке я нашла учебник судебной психиатрии, и еще... Ой,
подождите, мне, кажется, в дверь звонят. Я сейчас.
Катя положила трубку рядом с аппаратом. Лена услышала ее удаляющиеся
шаги, потом совсем далекий голос:
- Ой, здравствуйте... - Она назвала какое-то имя, но Лена не разобрала,
то ли Инна, то ли Галина, а уж отчество - совсем непонятно. Слишком далеко
от телефона...
Через несколько минут послышался характерный звук, кто-то взял лежавшую
рядом с аппаратом трубку и легко задышал в нее.
- Алло, Катя... - осторожно позвала Лена.
В ответ - тишина, потом гудки отбоя.
Лена с удивлением обнаружила, что у нее дрожат руки. Чтобы успокоиться и
собраться с мыслями, надо сварить себе крепкий сладкий кофе, выкурить
сигарету. Но сначала надо записать то, что прочитала по телефону Катя. Это
очень важно. Надо записать, пока не вылетело из головы... Куда? На клочок
бумаги? Ни в коем случае! Лучше всего - ввести это в компьютер.
Пока закипал чайник, Лена включила свой "ноутбук", создала в той
программе, в которой обычно работала, новый файл и назвала его английским
словом "Rabbit" - кролик. Так Ольга называла Митю с раннего детства:
братец-кролик. Не слишком лестное прозвище для мальчика, но в их семье это
звучало очень тепло и ласково.
Быстро набрав текст по памяти, Лена вставила в магнитофон Митину кассету,
отмотала пленку к тому месту, где звучали странные слова после последней
песни, и набрала их как бы под Митину диктовку. Потом она взяла новую пустую
дискету и перегнала на нее написанное.
Чайник закипел. Катя не перезванивала. Залив кипятком молотый кофе в
маленькой джезве, Лена стала искать свою записную книжку. На глаза ей
попалось письмо из Нью-Йорка, которое она так и не распечатала до сих пор. А
ведь оно пришло давно. Оно от Майкла Баррона, профессора Колумбийского
университета... Ладно, сначала надо позвонить Кате. Может, просто
разъединился телефон? Кто мог прийти к ней так поздно? Подруга? Ольга
говорила, у Митиной жены нет подруг. У Кати было занято. Лена набрала номер
еще и еще раз.
Она успела сварить и выпить кофе, выкурить сигарету, распечатать письмо.
"Дорогая Лена! - читала она, слушая в очередной раз безнадежные частые
гудки. - Во-первых, поздравляю тебя с рождением дочери. Поздно, конечно,
поздравлять, когда ребенку уже два года, но, что делать, все мы ленивы и не
любим писать письма просто так, без делового повода. Сейчас он у меня
появился.
Я начал работать над историей русской Сибири. Смешно, конечно, человеку,
не знающему ни слова по-русски, заниматься историей этой страны. Но то, что
смешно, уже не грустно...
Мне очень нужна твоя помощь. Я собираюсь в ближайшее время посетить
Россию и проехать по нескольким сибирским городам. Прежде всего меня
интересует город Тобольск с его уникальным деревянным кремлем и прочими
достопримечательностями.
Я помню твои рассказы о Сибири и об этом городе в том числе. В любом
случае мне, как ты понимаешь, понадобится в моем путешествии толковый
переводчик. Я знаю, что у тебя маленький ребенок, но я был бы очень
благодарен тебе, если бы ты смогла сопровождать меня в моей сибирской
поездке в качестве переводчика и консультанта. Мне не хотелось бы нанимать
для этого чужого человека.
Путешествие продлится не больше десяти дней. Я имею возможность платить
тебе двести долларов в сутки. Все дорожные расходы, гостиницы и питание,
разумеется, беру на себя.
Если необходимо, я могу оплатить и бебиситтера для твоей дочки на эти
дни. Дата моего приезда зависит только от твоего решения. У меня уже куплен
билет в Москву с открытой датой. Я могу вылететь, как только ты скажешь. Жду
твоего звонка.
Большой привет твоему мужу и дочери.
Искренне твой, Майкл".
Далее шли номера телефонов.
А у Кати было по-прежнему занято. Лена посмотрела на часы: без десяти
два. Надо позвонить в Нью-Йорк, в любом случае. Надо сказать да или нет. А
почему, собственно, нет?
Лизу можно оставить с Верой Федоровной, можно купить им на эти дни
путевки в хороший подмосковный дом отдыха, Лена давно это хотела сделать, и
Вера Федоровна просила. Две тысячи долларов за десять дней - это совсем
неплохо. Впереди лето, Лиза достаточно подросла, чтобы съездить с ней на
море. На это нужны большие деньги.
И тут раздался длинный, междугородний телефонный звонок.
"Ну вот! - успела подумать Лена, снимая трубку. - Наверное, это Майкл.
Неудобно получилось..."
- Ленуся! Ну с кем это ты разговаривала полтора часа подряд? - услышала
она голос мужа.
- Сереженька!
Его было слышно так хорошо, будто он звонил не из Лондона, а из соседней
квартиры.
- Я так соскучился, уже дни считаю до возвращения. Как у вас дела? Как
Лизонька?
- У нас все в порядке, Лизонька здорова, по тебе очень скучает, каждый
день спрашивает по десять раз, когда вернется папа.
- А ты? Ты по мне скучаешь?
- Конечно, Сереженька, ужасно скучаю. Расскажи, как тебе там живется?
- По телефону не буду, приеду, расскажу все подробно, комкать впечатления
не хочу. В общем, нормально.
- Сереженька, мне надо с тобой посоветоваться. Я только что прочитала
письмо из Нью-Йорка, прямо за минуту до твоего звонка.
- То, которое я из почтового ящика достал? Это оно у тебя столько времени
валялось? Ну, ты даешь!
- Да, оно самое. Просто руки не доходили. Лена пересказала мужу У Регины не выходили из головы несколько фраз, которые словно, в
гипнотическом подсознательном бреду, произнес Веня.
- Она могла бы меня спасти. Если бы она не оттолкнула меня тогда, я пошел
б
...Закладка в соц.сетях
