Жанр: Электронное издание
cherubim
...огает никакая охрана, они, как тараканы, лезут из всех щелей".
Спокойно и деловито она проверила ящики стола, обнаружила, что деньги
сына на месте и вообще все в полном порядке. Впрочем, какой-то детали не
хватало.
Промучившись несколько минут, она так и не поняла, что изменилось на
письменном столе. Машинально схватила веник, стала подметать и тут увидела
несколько клочков плотной бумаги. Это были обрывки черно-белой фотографии.
- Ну конечно! - горестно воскликнула она и опять кинулась к столу. Так и
есть. Из-под стекла исчез самый большой и красивый снимок Стаса. Наталья
Марковна сняла телефонную трубку, хотела позвонить сыну и спросить зачем он
порвал свою любимую фотографию, испортил матрац и куда дел покрывало. Но тут
же раздумала. О таких вещах не говорят по телефону. Она должна быстро
собрать вещи и вернуться домой. Возможно, Стас объяснит, что произошло в его
квартире.
Открыв шкаф, она принялась доставать брюки, рубашки, футболки, джинсы,
шорты, легкие пуловеры. Аккуратно сложила пиджак от светлого льняного
костюма.
Все пахло хорошей туалетной водой. Все было чистое, отглаженное. На
полках идеальный порядок. Наталья Марковна почти успокоилась. Она решила,
что чужих в доме не было, никто в шкафах и ящиках не рылся. А что произошло
с покрывалом, почему дырка в матраце и зачем порвана фотография, это
как-нибудь объяснится.
Надо только поговорить со Стасом. Мальчик ничего от них теперь не
скрывает. Ему страшно, он понял, что родители - самые близкие люди.
Наталья Марковна упаковала и застегнула чемодан, позвонила и попросила
шофера Николая подняться.
В машине ей опять стало нехорошо. Она закрыла глаза, попыталась
расслабиться и подумать о чем-нибудь приятном. Надо беречь силы ради сына.
- Деточка, надо беречь силы ради сына, - сказала полная пожилая докторша
в военном госпитале в Абакане, - нельзя все время плакать. Пропадет молоко.
Пойми, наконец, тебе сказочно повезло. Ребенок здоров, у тебя никаких
осложнений. Ну что ты отворачиваешься? Посмотри мне в глаза, скажи
что-нибудь.
Наташа сквозь пелену слез поглядела на докторшу и ничего не сказала.
Докторшу звали Эльза Витольдовна Шнитке, она была из ссыльных немцев.
- Рожать двойню в "газике" на горной дороге, с пьяной фельдшерицей, и
сохранить ребенка - это просто чудо. - Эльза Витольдовна, аккуратно
расправив халат, опустилась на стул и положила холодную мягкую ладонь Наташе
на голову. - Послушай добрый совет. Забудь ты о втором мальчике. Просто
забудь и все. Не было его. Ты носила одного ребенка и родила одного.
Наташа тряхнула головой, скидывая ее руку, и произнесла хриплым злым
голосом:
- Он родился первым. Я назвала его Сережей. Я его люблю. Принесите мне,
пожалуйста, моего сына. Его пора кормить. У меня много молока. Второй
мальчик все не съедает. Молока у меня на двоих детей. Почему вы не приносите
Сережу?
- Наталья, прекрати! - крикнула докторша и нахмурилась. - Ты хочешь,
чтобы я вызвала к тебе психиатра?
- Нет. Не хочу. Я не сумасшедшая, - сердито проворчала Наташа, - вот была
бы я правда сумасшедшая, я могла бы поверить, что родила одного ребенка.
Эльза Витольдовна нахмурилась и тихо, монотонно произнесла:
- Тут у нас на третьем этаже лежит женщина, которая потеряла
единственного ребенка. Теперь у нее никогда не будет детей. Ей удалили
матку. Сейчас мы с тобой пойдем к ней, и ты поймешь, что такое настоящее
горе. Тебе станет стыдно.
Ну вставай, пойдем! Не хочешь?
- Где Сережа?
Докторша вышла из палаты и вернулась через три минуты с младенцем на
руках.
- Вот твой Сережа. Вот он. Успокойся.
Наташа взяла мальчика, долго, внимательно смотрела в розовое сморщенное
личико. Глазки были закрыты. Он спал, и ему что-то снилось. Он смешно
гримасничал, улыбался, хмурился, открывал ротик, как голодный птенец. Но он
был сыт. Десять минут назад Наташа его кормила.
- Это не Сережа. Это второй ребенок. Он сыт. Я должна покормить Сережу.
- Как ты его назвала? - спросила докторша и взяла у нее младенца.
- Не знаю.
- Ну ты что, Наталья? Ему уже скоро неделя. Надо как-то назвать. Смотри,
какой он у тебя получился крепкий, красивый. Чудо, а не мальчик. Отличное
имя Станислав. Пока маленький, можно Стасиком называть, можно Славиком. Как
подрастет, родишь себе еще хоть троих, ты молодая, здоровая. Ну, ты поняла
меня, Наталья?
- Да, Эльза Витольдовна, - смиренно кивнула Наташа, - я поняла. Станислав
- хорошее имя. Стас. Стасик. Но я могу хотя бы посмотреть на Сережу?
Эльза Витольдовна молча вышла из палаты и унесла мальчика по имени
Станислав.
Наташа осталась одна.
В военном госпитале лечились в основном мужчины. Кроме нее, была еще
женщина, у которой умер ребенок, и какая-то партийная чиновница с диабетом.
Наташа лежала в маленьком отдельном боксе, и ей это нравилось. Не надо
было ни с кем общаться, кроме Эльзы Витольдовны, нянек и медсестер.
Стоило закрыть глаза, и перед ней вставала одна и та же картина. Пустое
тихое шоссе. Яркие заросли незабудок и багульника на сером гранитном
подножии горы. Влажный темный брезент над головой. В двух шагах от "газика"
стоит Володя с пестрым свертком на руках.
Ей хотелось посмотреть на ребенка еще раз.
Пантелеевна дала ей второго мальчика, завернутого в ее халат поверх
пеленки. Он громко, требовательно кричал и морщил красное влажное личико.
Наташа его тоже любила и радовалась ему, но все-таки первая, главная
порция счастья была уже пережита и досталась первому мальчику.
- Это ж надо как орет, ну молодец, ну ты смотри, какой шустрый получился,
а? Он вам с Володькой еще даст жизни, - фельдшерица успела достать бутылку
красного сладкого вина, которую взяла для нее Наташа, приложилась к
горлышку, сделала несколько жадных глотков. - Будь здоров, парень, расти
большой!
Сквозь вечерний птичий щебет пробился мягкий далекий звук мотора. Володя
протянул первого ребенка Пантелеевне и вышел на середину шоссе, чтобы
остановить долгожданную машину.
- А этот смирный, тихонький, - умилилась фельдшерица, - прямо херувимчик.
Смотри, уснул как крепко, - она уложила мальчика на сиденье, опять
взялась за бутылку.
- Дай его мне, - попросила Наташа. Второй мальчик заливался бодрым,
требовательным плачем. Первый молчал.
Фельдшерица закусила остатками колбасы, шумно высморкалась, прокряхтела:
- Эх, хорошо. Вон грузовик едет.
- Дай мне ребенка, - повторила Наташа.
- Да пусть спит, - махнула рукой фельдшерица, - ты тут побудь одна, мне
по малой нужде надо. Главное, особо не ерзай, лежи спокойно, отдыхай.
Наташе страшно не нравилась тишина, исходившая от пестрого свертка. Она
казалась какой-то холодной и таинственной. Наташу знобило от этой тишины.
Она осторожно положила второго мальчика, потянулась к первому, неловко взяла
его и чуть не выронила, так сильно тряслись руки.
Он правда был похож на херувима. Личико разгладилось, из ярко-красного
сделалось белым, прозрачным.
- Сергей, - прошептала Наташа, - Сергей Владимирович Герасимов.
Сереженька.
Подъехал грузовик. Володя на руках перенес Наташу в кабину. Она
продолжала держать первого ребенка. Второго взяла Пантелеевна и влезла на
сиденье рядом с Наташей, пьяно икая и приговаривая:
- Вот и хорошо, в тесноте да не в обиде.
Володе пришлось остаться на шоссе, стеречь казенный "газик" и ждать
следующей машины, чтобы взяли на буксир или одолжили домкрат.
Водитель грузовика, пожилой маленький тувинец, как только тронулся, сразу
запел. Горловое тувинское пение, монотонное, непрерывное, похожее на гул
фантастической инопланетной машины, незаметно убаюкало Наташу, второго
крикливого мальчика, пьяную в дым фельдшерицу. Проснулись они уже в Абакане.
Была глубокая ночь. Часовой долго не хотел открывать ворота. Машина
чужая, невоенная, водитель плохо говорил по-русски. Но оказалось, что
гарнизонный доктор предупредил по радиосвязи главврача, и Наташу ждали.
Обоих мальчиков сразу унесли, Наташу осмотрели, обработали, как положено,
уложили в отдельную палату. Она проспала десять часов. Ей совершенно ничего
не снилось.
Утром принесли ребенка. Только одного. Она сразу узнала второго мальчика,
еще безымянного. Спросила, где другой, первый. Сестра невнятно пробормотала,
что он немножко приболел.
Второй мальчик жадно сосал молозиво. Наташа думала о первом, о Сереже. За
второго она была спокойна. Его уносили, приносили. В перерывах между
кормлениями и осмотрами она проваливалась в тяжелый тревожный сон.
Просыпаясь, то и дело спрашивала о Сереже и не получала вразумительного
ответа.
На третий день к ней в палату вошел Володя. Он был в белом халате, в
шапочке и марлевой маске. Она не сразу узнала его, а узнав, заплакала.
Он отводил глаза, пытался шутить, говорил о какой-то ерунде, наконец
спросил:
- Как мы сына назовем?
- Старшего Сережей, а младшего - не знаю, - ответила Наташа.
- У нас с тобой один сын, - произнес он еле слышно. - Сергей - хорошее
имя. Мне нравится.
- Как это - один? У нас двое детей. Близнецы. Мальчики.
- Наташенька, второй ребенок умер, - прошептал Володя ей на ухо и сухо
поцеловал ее сквозь несколько слоев марли.
Наташа погладила его руку и улыбнулась:
- Что за глупости, Володя! Я кормила второго мальчика час назад. Он
здоров, у него отличный аппетит. Почему-то первого, Сереженьку, до сих пор
не приносили, говорят, он немного приболел. Ты выясни у врача, что с ним,
они здесь все какие-то бестолковые, ничего не могут объяснить.
Володя отвернулся и повторил чуть громче:
- У нас один сын. Было двое. Остался один, - Подожди, ты ничего не
помнишь, что ли? - рассердилась Наташа. - Родился Сергей. Потом у меня опять
начались схватки. Пантелеевна отдала Сережу тебе и стала принимать второго.
Он не сразу закричал, но Пантелеевна прочистила ему носик, ротик, и он
завопил, как положено. Сережа спокойно спал у тебя на руках, ты услышал, как
едет машина, отдал его Пантелеевне. Он спал.
- Он умер, - мягко произнес Володя, - он просто перестал дышать. Я тоже
думал, что он спит.
У Наташи перехватило дыхание. Володя произнес вслух то, что она уже
знала.
Но категорически отказывалась верить.
- Я похоронил его сегодня здесь, на городском кладбище, договорился со
сторожем, он поставит пирамидку с именем, чтобы можно было потом найти
могилу.
Если ты захочешь.
- Нет, - Наташа так сильно замотала головой, что слетела ситцевая косынка
и немытые свалявшиеся волосы разметались по лицу, - я тебе не верю. Ты
врешь.
Володя не пытался ее убеждать. Он просидел с ней еще долго, пока дежурная
сестра не попросила его уйти, и все время он молчал, гладил Наташу по
голове, держал за руку. Она тихо, безутешно плакала.
- Будешь истерики закатывать, скажу врачу, тебе назначат успокоительные и
не разрешат кормить ребенка, - предупредила сестра.
- Хорошо, - согласилась Наташа и насухо вытерла лицо платком, - я больше
плакать не буду.
И действительно, с тех пор она упрямо загоняла слезы внутрь, глотала их,
и ее молоко, наверное, стало соленым. Но второй мальчик ел жадно и набирал
вес.
Каждый день она спокойно, без истерики, просила, чтобы принесли Сережу.
Сестры и няньки смотрели на нее как на сумасшедшую. Врач Эльза
Витольдовна терпеливо и ласково объясняла ей, что Сережи нет. Наташа знала,
но не верила.
Ей казалось, что если она, как все остальные, хотя бы на миг поверит, то
предаст своего первенца. Пусть они думают и говорят что угодно. Для нее
Сережа жив. Они близнецы со Стасиком, и все в последующей жизни будет
происходить у них одинаково. Когда встанет на ножки и сделает первые шаги
Стасик, начнет ходить и Сережа. В один день они произнесут первые слова.
Вместе пойдут в школу. Возможно, у Володи один сын. Это его дело. А у нее их
двое.
Через десять дней Володя приехал забрать ее с ребенком домой, в
гарнизонный городок. На прощание Эльза Витольдовна поцеловала ее и
прошептала на ухо:
- Пусть для тебя он останется живым. Если тебе так легче - пусть. Но не
надо никому говорить. Это твоя тайна. Поняла? У Наташа благодарно кивнула в
ответ.
В гарнизонном городке они прожили еще четыре года. Стасик рос здоровым,
разумным, и поскольку таких маленьких детей в городке больше не было, его
все любили, баловали. Наташа ни разу никому не сказала о Сереже, но
постоянно чувствовала его незримое присутствие. Лоскутное одеяльце, в
которое он был завернут, Володе вернули в госпитале, и позже. Наташа
отыскала пестрый комок в фанерном чемодане под тахтой. Когда ей было плохо -
от усталости, от ссоры с мужем, от капризов Стасика, она потихоньку
доставала это одеяльце, долго сидела на полу, уткнувшись в него лицом.
Однажды Пантелеевна, напившись в дым, стала рассказывать четырехлетнему
Стасику, что у него был братик, который вместе с ним рос в мамином животе,
но потом умер.
- Такой хорошенький, такой лапочка, настоящий херувим, - бормотала она,
проливая пьяные слезы.
Не было взрослых при этом разговоре. Маленький Стасик не любил пьяных,
Пантелеевну не слушал, и в памяти его отпечаталось только одно непонятное
слово: херувим. Потом, коверкая звуки, он спросил у отца, что это такое.
- Ну это вроде ангела. Сказочное существо, которого на самом деле нет, -
объяснил Володя.
За четыре года старший лейтенант Герасимов успел стать капитаном.
Служебные дела шли отлично, из гарнизона семья вернулась в Москву. В
связи с известными событиями в Чехословакии органы укрепляли кадровый
состав, и на этой волне капитан Герасимов получил хорошую должность в одном
из отделов Управления погранвойсками. В знаменитом здании на Лубянке у него
появился собственный стол в просторном кабинете, где кроме него работали еще
пятеро офицеров.
Молодой семье почти сразу дали хорошую двухкомнатную квартиру неподалеку
от метро "Красносельская". Наташа вернулась в институт на заочное отделение.
Устроилась работать учительницей начальных классов в школу неподалеку от
дома.
Стасик начал ходить в один из ведомственных детских садов. Но
капризничал, притворялся больным, устраивал истерики по дороге, в саду вел
себя ужасно.
Наташа часто слышала от воспитательниц что-нибудь новенькое. Стасик
укусил до крови девочку, которая отказалась с ним играть. Стасик проник на
кухню и высыпал пачку соли в кастрюлю с манной кашей. Клянчил у мальчика
машинку, тот не дал, и Стасик разломал ее, истоптал ногами. При малейшем
запрете, возражении, упреке на него накатывали короткие внезапные приступы
ярости.
Личико багровело, глаза становились белыми. Ругать и наказывать его было
трудно. Сделав очередную гадость, он становился трогательным, ласковым,
клялся со слезами, что совершенно ничего не помнит и не понимает, в чем
виноват.
Некоторое время ходил тихий, робкий, вел себя идеально, а потом опять
выкидывал какую-нибудь пакость.
Наташа рассказывала шестилетнему ребенку о том, что у него был
братик-близнец Сережа. Он умер сразу после рождения, и поэтому Стасик обязан
жить как бы за двоих. Вот братик Сережа никогда бы не укусил девочку. И ни
за что не сломал бы чужую машинку. Она сравнивала живого мальчика с умершим,
и нежный крошечный херувим Сережа всегда выигрывал.
У нее осталась привычка плакать, уткнувшись лицом в лоскутное одеяльце,
как будто жалуясь Сереже на его сложного брата. И вот однажды после
очередного конфликта с сыном она не нашла своего тряпочного талисмана. Стала
метаться по квартире, потрошить ящики, раскидывать вещи.
Была глубокая ночь. Володя уехал в командировку. Стасик спокойно спал.
Наташа совсем потеряла голову. Влетела в комнату сына, включила свет,
принялась выворачивать все из шкафа, опрокинула корзину с игрушками. Стасик
спал крепко, свет и шум не разбудили его. Наташа была готова выдернуть
ребенка из-под одеяла, разворошить его кровать. Она уже не отдавала себе
отчета в том, что творила. И вдруг на дне корзины с игрушками она увидела
знакомый лоскуток, голубой, в белый горошек. Она замерла и перестала дышать.
А потом успокоилась, словно на нее вылили ушат ледяной воды.
Уже не спеша, стараясь не шуметь, она принялась собирать игрушки. Целая
куча разноцветных лоскутков вместе с ошметками серого ватина вывалилась из
большой картонной коробки от конструктора. Наташа увидела, что ткань рвали и
резали ножницами. Несколько минут она стояла, не зная, как быть дальше. Ей
было страшно, и стыдно за собственную истерику, и жаль одеяльца,
единственной вещи, которая осталась от Сережи. Но главное, она не понимала,
как говорить об этом со Стасиком и говорить ли вообще.
Она затылком почувствовала его взгляд. Он давно не спал, но стоило ей
повернуться, тут же закрыл глаза.
- Сынок, зачем ты это сделал? - ласково спросила она, присела на край
кровати и погладила его по голове.
Он продолжал притворяться, что спит.
- Я не буду тебя ругать, наказывать, только скажи, зачем?
Он, не открывая глаз, повернулся к стене и накрылся с головой. Несколько
минут она просидела рядом с ним молча, потом отправилась за веником и
совком, собрала ошметки своего сокровища, прибрала в комнате, выключила свет
и тихонько прикрыла дверь.
Утром, после завтрака, она повторила свой вопрос. Шестилетний Стасик
смотрел на нее совершенно взрослыми стеклянными глазами и недоуменно пожимал
плечиками.
- А что случилось, мама? Какое одеяльце? Нет, я ничего не знаю.
В трамвае, по дороге в сад, он устроил жуткую истерику, упал на грязный
пол в проходе, стал колотить ногами и орать. Наташа решила показать его
детскому невропатологу. Доктор посоветовал ей забрать ребенка из сада и,
если средства позволят, нанять няню.
С тех пор прошло тридцать лет. Когда Наталья Марковна увидела разодранный
матрац, клочья фотографии, она отчетливо вспомнила историю с лоскутным
одеяльцем. И почти не удивилась, что на все ее вопросы тридцатишестилетний
Стас пожимал плечами и, глядя на нее стеклянными глазами, говорил:
- А что случилось, мама? Какая дыра? Какая фотография? Понятия не имею,
куда делось это чертово белое покрывало. Я ничего не знаю, оставь меня в
покое.
Глава 20
В коридоре послышались шаги. Сергей быстро сел, спустил ноги и уставился
на дверь. Он откровенно признался себе, что ждет Юлию Николаевну с таким
чувством, словно у них назначено свидание где-нибудь на Патриарших или на
Чистых прудах. За несколько секунд ему успели привидеться утки, скамейки,
чугунная ограда, букет тюльпанов и даже хруст целлофана, в который завернуты
цветы. Но в палату вошел полковник Райский, и все встало на свои места.
Белый халат был небрежно накинут на плечи. Очки поблескивали, губы
раздвинулись в приветственной бодрой улыбке.
- Добрый день. Дайте-ка на вас посмотреть, - он подошел, наклонился и
уставился в лицо Сергею. От его пристального ледяного взгляда заныли сразу
все швы.
- Ну что, вы довольны результатом? - спросил Сергей, зло глядя в глаза
полковнику и видя сразу две свои бесформенные, сине-красные физиономии в
стеклах его очков. - Слушайте, а почему такая враждебность? - Райский
отступил на шаг и опустился на стул. - Кажется, я не слишком часто утомляю
вас своей скромной персоной, а вы прямо в видеокамеру заявляете, что устали
от меня. Обидно, честное слово.
- Я устал от неопределенности. От вранья, которым меня здесь кормят по
вашему приказу, - объяснил Сергей, не поднимая головы.
Райский сделал вид, что не расслышал, и продолжал:
- Я уже говорил на эту тему с Юлией Николаевной. Она извинилась за вашу
совместную выходку. Между прочим, я вовсе не запрещал ей снимать маску в
вашем присутствии. Я просто попросил. Неприятно, когда из тебя делают злодея
и деспота. Мы поговорили с ней, она извинилась. Теперь ваша очередь.
- Вы ждете моих извинений, полковник? Они вам нужны?
- Ну а как же! - Райский снял очки и принялся протереть их полой халата,
хотя стекла и так были идеально чистыми. - Мы работаем вместе, у нас должны
сложиться открытые, доброжелательные отношения. Иначе нам будет тяжело.
Ладно, если не желаете извиняться, не надо. Давайте просто забудем этот ваш
спектакль перед видеокамерой. В каком-то смысле я даже рад, что вы повели
себя так непосредственно, так по-детски, и особенно рад, что у вас с Юлией
Николаевной столь теплые отношения. Надо дружить со своим доктором. Это
способствует выздоровлению.
- С чего вы взяли? - смущенно рявкнул Сергей.
- Да ладно вам, - Райский противно улыбнулся и даже подмигнул, -
присутствие красивой умной женщины всегда бодрит. Если вы. обращаете на нее
внимание, значит, поправляетесь. Вы нужны мне здоровым, майор. Здоровым и
сильным.
- Зачем? - Сергей тоже попытался улыбнуться. Конечно, не получилось. Он
впервые почувствовал, до чего трудно разговаривать без всякой мимики, когда
твое лицо и не лицо вовсе, а какой-то говорящий гнилой овощ.
- Да, я могу представить, как давно вы ходите задать мне этот вопрос и
еще множество других вопросов, - медленно, задумчиво проговорил Райский,
надел очки и после паузы спросил уже другим, резким хриплым голосом:
- Вы готовы к разговору, майор?
Было в этом нечто театральное, заранее продуманное. Полковник кокетничал,
красовался перед человеком, который полностью зависел от него. Кроме
зависимости он хотел еще и личной симпатии.
Сергей не собирался подыгрывать. Он ничего не ответил, лишь слегка кивнул
головой.
- Вас прежде всего интересует, почему я решил изменить вам внешность и не
предупредил об этом заранее, не поставил в известность? Так или нет?
- Вообще-то хотелось бы знать.
- Хотелось бы... А сами не догадываетесь? Ну скажите, ведь у вас
наверняка есть какое-то собственное объяснение?
- Есть. Но лучше я воздержусь.
- Да что уж там, выкладывайте все честно, я не обижусь.
- Вы ломали меня, - медленно, чуть слышно сказал Сергей, - вы решили
использовать меня в какой-то своей игре, и вам понадобилась полная,
абсолютная власть надо мной. Вы хотели показать мне, что меня больше нет,
есть только ваша воля, которой я должен слепо подчиняться.
- Ай-ай-ай, - Райский укоризненно покачал головой, - звучит прямо как
цитата из дурного шпионского романа. Абсолютная власть... Откуда в вас это,
майор? Надо проще смотреть на вещи и лучше думать о людях.
- Ну, значит, я глупей, чем вам кажется, - дожал плечами Сергей, - с
удовольствием выслушаю вас, Михаил Евгеньевич.
Райский достал сигареты, предложил Сергею. Они оба закурили. Полковник
встал, прошелся по палате в глубокой задумчивости и наконец заговорил,
медленно, негромко, как бы размышляя вслух:
- Вы, майор Логинов, выжили случайно. Я люблю случайности. Я им верю. От
них, знаете ли, пахнет промыслом Божьим. Я атеист, но запах дивный. Есть два
варианта вашего дальнейшего существования. Вариант первый. Мы вас подобрали,
вылечили и с чистой совестью сдаем вашему руководству, вместе с
видеоматериалами и готовыми заключениями наших экспертов. А может, и без
них. В конце концов, это не наши проблемы, пусть разбираются сами, верно? И
вот тут встает вопрос: захотят ли они разобраться? Провал сверхсекретной
операции элитного спецназа ГРУ-это ведь позорище какой! Вспомните
обстоятельства, при которых вы попали в плен. Как вам кажется, Исмаилов был
предупрежден?
- Возможно, - нерешительно кивнул Сергей.
- Он отлично подготовился к встрече, - продолжал Райский с грустной
усмешкой, - возглавляемая вами подгруппа нападения была отрезана. Боевиков
оказалось в двадцать раз больше, чем вы ожидали. Как вы думаете, почему? И
каким образом удалось взорвать вертолет вместе с вашей подгруппой
обеспечения?
Аллах надоумил Исмаилова срочно подтянуть к селу еще четыре сотни своих
людей?
Нет? Я тоже так не думаю. Как вам кажется, на каком этапе могла произойти
утечка информации? Через радиоперехват? Исключено. Ваш отряд был обеспечен
новейшей системой связи, способов перехвата пока не существует. Ладно,
давайте скажем прямо: Исмаилова мог предупредить только человек из вашего
штаба. Что из этого следует лично для вас, майор? Правильно. Этот человек
сделает все возможное, чтобы без всяких разбирательств вас отдали под
трибунал. Вы единственный, кто уцелел после позорного провала. Но вы
согласились перейти на сторону боевиков, существует документальное
подтверждение. А показаниям предателя нельзя верить. Скорее всего, и
трибунала никакого не будет. Вас тихо и бесследно уничтожат. Ну разве не
обидно? Мы вас вытащили с того света, подняли на ноги.
- Спасибо, - Сергей загасил сигарету, встал, подошел к высокому окошку и,
приподнявшись на цыпочки, открыл его.
- Да на здоровье! - широко улыбнулся Райский, проводив его взглядом. -
Итак, мы с вами проговорили первый вариант. А теперь давайте уясним второй.
Тот, по которому, собственно, мы и действуем. Чтобы обеспечить вам
безопасность, было решено изменить внешность, снабдить новыми документами,
ну и так далее. К счастью, семьи у вас нет. Единственный близкий человек,
ваша мама, скончалась. Вы начинаете жить с нуля. Случай уникальный -
биография новорожденного младенца и опыт командира спецназа ГРУ. Вы поняли
меня наконец?
- Почти.
- Что не ясно?
- Почему этот разговор происходит сейчас, а не до пластической операции?
- Так получилось, - пожал пле
...Закладка в соц.сетях
