Жанр: Электронное издание
alekse03
... товарищей. Упаковали плотно,
обвязали стропами во многих местах, превратив десантников в египетские
мумии. И все равно, в обезличенных этих тюках можно было узнать, кто есть
кто: у Лобана кровила еще простреленная грудь, а у Шурки - живот. Тимоха с
Игорем отнесли мертвых в ангар, положив их в прохладное место, и не
утерпели, вновь обрядились в парашютные постромки, надели ранцевые
двигатели и через полчаса все-таки взлетели.
И долго потом над брошенным аэродромом слышался восторженный и
горький мат.
Ева шипела, как кошка, и, манипулируя перед собой руками,
намеревалась нанести удар. Тяжелый, неуклюжий Заремба стоял перед ней, как
боксерская груша, и улыбался, показывая золотые зубы и поблескивая
глазами. Она стрельнула босой ногой ему в переносье, незаметно и мгновенно
сбросив туфли, ударила будто цыганской плетью - даже щелчок послышался! -
однако сокрушительный этот удар не пошатнул Зарембу и наглую его улыбку не
стер с лица. Только зубы теперь излучали зловещий свет. Ева внезапно
прыгнула к потолку, и перевернувшись в воздухе, достала его тупыми и
жесткими пятками - одной в лоб, другой целила в горло - он продолжал
улыбаться, хотя в уголке толстых губ накопилась черная капля крови и
потекла по подбородку. Стерев ее, Заремба посмотрел на ладонь, и его
ленивую ухмылку можно было расценить как удивление.
- Хватит прыгать-то, - сказал он. - А то допрыгаешься.
Следующий удар полетел ему в зубы, и неповоротливый этот человек
неожиданно ловко и стремительно перехватил пятерней ее ступню, сделал
неуловимое вращательное движение - и Ева полетела на паркет, ударившись
затылком. Она тут же попыталась вскочить и присела, опершись руками об
пол: вывихнутый голеностопный сустав не держал легкого тела, а сама ступня
оказалась развернутой чуть ли не назад.
Адам сидел лицом к углу и делал вороватые попытки обернуться,
втягивая голову в плечи. На всякий случай Заремба вышиб из-под него стул,
накинул на шею провод от вентилятора, затянул.
- Сиди спокойно, - предупредил. - Не дергайся, не люблю.
Тем временем Ева все-таки встала, только на руки, отчего подол ее
легкого, шелкового платья опустился вниз, обнажив серебристый треугольник
тонких трусиков.
Видение это длилось мгновение, как фотовспышка, и так же ослепило,
поскольку Заремба пропустил удар ногой в толстый живот и шатнулся назад, а
раскосая молния в тот же миг выкинула вперед-острый, угловатый, как
осколок камня, кулачок. От тычка в гортань перехватило дыхание, но
запястье Евы оказалось в руке Зарембы, как в стальном браслете. Он мог
переломать ей конечности и в секунду вытряхнуть из сознания, как
вытряхивают сор из волос, но опасался ненароком вышибить жизнь из
стройного, резиново-жесткого тела. Он лишь выбил ей обе руки из плечевых
суставов и бросил на пол, словно муху с оборванными крыльями. Ева не
успокоилась, поползла к окну, а Заремба тем временем сел на край стола и
набрал номер телефона Лугового: своих оперов не оставалось, все улетели в
Питер. К счастью, Луговой оказался на месте и не отказал прислать машину и
людей на Гоголевский бульвар. Договорить с ним Заремба не успел: пришлось
бросить трубку и хватать Еву за ноги - голова ее уже торчала на улице и с
изрезанного стеклом лица стекала густая, алая кровь.
- Ну что ты, дура, - сказал он. - Испортила мордашку. А если шрамы
останутся?
В дверь застучал охранник снизу - прибежал на звон стекла.
- Что там происходит, Павел Михайлович?
Заремба сунул Еву под тумбу стола, вынул пистолет и открыл замок.
Охранник сам уперся в ствол.
- Ничего тут не происходит. Ложись на пол. Оружие есть?
Парень дернулся и получил стволом под дых и в следующий миг ногой в
пах. Заремба выдернул из его плечевой кобуры пистолет - газовый,
"Вальтер", выстрелил у самого уха, чтобы струя ушла за дверь.
- На пол, на пол, - швырнул его на паркет. - Лицом вниз.
Мужики послушались, улеглись как положено, а Ева выбралась из-под
стола и снова поползла к окну, извиваясь как змея. Вывихнутые руки не
слушались, одна нога волочилась, но эта тварь словно не ощущала боли. В
самом деле нелюдь!
Заремба взял ее за волосы, вывернул голову назад.
- Сам бы выбросил в окно, да ты мне живая нужна.
И непроизвольно отшатнулся: Ева улыбнулась ему, щуря и так узкие
глаза.
Люди Лугового приехали минут через пять, забили мужиков в наручники и
свели в машину, затем унесли на руках Еву.
- Посадите ее в мою машину, - распорядился Заремба. - А этих - в
контору.
Здесь оставить засаду. Брать всех, кто придет.
Он снова позвонил Луговому, кратко, на эзоповом языке, обрисовал
ситуацию и спросил напоследок, нет ли в конторе какого-нибудь шума вокруг
скандала на правительственном заседании.
- Да нет, вроде бы все спокойно, - отозвался тот. - Ничего не
слыхать.
- Все равно, сходи в столовую, - посоветовал Заремба. - Послушай
радио.
Я позже перезвоню.
В конторской столовой можно было имеющему уши услышать или получить
всю информацию о внешней и внутренней жизни, в том числе и строго
секретную.
И если во всех прочих очередях России передавались домыслы и сплетни,
в этой очереди каждое оброненное слово можно было начертать на скрижалях.
Еву пристегнули наручниками к петле над задней дверцей - пока несли в
машину, успела кого-то укусить. Ехать с ней, несмотря на тонированные
стекла, все-таки было неприлично, - лицо в крови, - поэтому Заремба подсел
рядом и оставшейся от киллеров "фантой" умыл ее, стряхнул с платья пыль.
- Будешь хорошо себя вести - руки вправлю, - пообещал он. - Но все
равно теперь так уж не попрыгаешь. На всю жизнь будут застарелые вывихи.
Чуть неловко дернешься - сустав и вылетит.
Ее восточное лицо оставалось непроницаемым, разве что после мытья
апельсиновым напитком кожа пожелтела еще сильнее.
Заремба снял с пояса пейджер и повесил его на зеркало - вдруг
вспомнит о нем начальство и попросит позвонить, - вырулил на Сретенку и
покатил вперед, без определенной цели, до ближайшего тихого угла, сквера
или пустыря, где можно спокойно допросить пришелицу. И допрос начал уже по
дороге, предварительно вытряхнув сумочку Евы на пассажирское сиденье.
Кроме редкого, австрийского пистолета "литтл Том", помады, теней,
темных очков и прочих дамских принадлежностей, оказался паспорт на имя
Айны Исумото, уроженки Бурятии, с московской пропиской и удостоверением
помощника депутата Гоаударственной Думы.
- Почему же тебя зовут Евой? - спросил он, наблюдая за пассажиркой в
зеркало. - Или ты в самом деле первая женщина на Земле? И от тебя пойдет
новый человеческий род?
Она по-прежнему молчала, сидя с закрытыми глазами, будто молилась про
себя.
- Сказала бы хоть словечко, а то я твоего голоса не слышал. Ты хоть
порусски-то понимаешь? Шипишь, как змея, и больше ничего.
Под светофором он вскрыл пудреницу, затем помаду и тщательно осмотрел
столбик красящего вещества, попробовал проткнуть его шпилькой - не вышло:
маслянистая помада намазана только сверху, внутри твердый стержень. Это
мог быть портативный радиомаяк - штука у пришельцев обязательная.
- Извини, придется выбросить, - Заремба тронул машину и ловко
забросил помаду в кабину разгоняющегося рядом "москвича", затем резко
прибавил скорость и пошел вперед.
- Вас все равно уничтожат, - не открывая глаз, произнесла Ева.
- О, какой чудный голосок! - обрадовался он. - Да, когда-нибудь
обязательно уничтожат. Если за это дело взялись помощники депутатов - не
сомневаюсь. А мою голову тебе депутат заказал? Кстати, кто он? Да не
скрывай ты, говори. Это же легко установить, - Заремба показал трубку
сотового телефона. - Сейчас, прямо отсюда... Ну?
- Что вы от меня хотите? - она открыла глаза и сразу стало ясно - не
молилась, а скрывала боль. Прикованные к петле руки не давали покоя
суставам. Боевой каратистский дух ее сейчас упал, обнажив
чувствительность...
- Особенного ничего. Но кому потребовалась моя голова - любопытно. Ты
скажи, если человек этот подходящий, я, может, сам сниму и отдам, как
шляпу.
Он тоже наконец ощутил боль - в переносье, отчего начинался насморк.
Кажется, и два зуба в нижней челюсти расшатались, у одного, с золотой
коронкой, возможно, корень сломался: чте-то здорово качается, если трогать
языком, и ноет...
- Ты же не из шайки какой-нибудь, - продолжал Заремба. - Не шпана
уличная.
Чувствуется же почерк... Так давай говорить как профессионалы. А то
ты как партизанка... Я уже слишком старый, зубы съел в контрразведке. И
хитрый, еще потому что цыган по Национальности. Видишь, я твоих киллеров
сделал. Адама без звука взял и сразу расколол до задницы.
- Дерьмо собачье, - проговорила она.
- Это точно. С такими связываться нельзя, если хочешь дело сделать.
Но ты же это по молодости?.. Бывало и у меня. За один только страх
человека работать не заставишь, особенно в России. Хотя ты восточная
женщина, могла бы придумать комбинацию похитрее. Ты же основной
исполнитель акции? Тебе поручили снять с меня голову. Рассуждать "повезло
- не повезло" - это же не серьезно. Плохо сработала, вот и весь сказ.
Любителю можно простить, тебе - нет. Ни в одной разведке мира такого не
прощают. Думаю, у пришельцев из иной цивилизации дело с этим даже
построже.
Заремба сделал паузу, проезжая перекресток, заметил, что Ева уже не
скрывает боли, вероятно, она становилась мучительной: вздернутые вверх
руки беспокоили растянутые связки, а сустав на ноге распух, сделав
изящную, сильную ступню уродливой колотушкой. Верный признак разрыва
связок...
Миновав мост через Яузу, он повернул на набережную, в сторону парка -
места малолюдные в обеденное время.
- Так что выхода у тебя нет, - надо отвечать на вопросы, - вздохнул
он. - Ты же понимаешь, на тебе висит провал операции. А я сегодня победил.
Твои наемные убийцы - мелочь, жлобы. И Адам - дерьмо. Ясно, у тебя не было
времени основательно подготовиться и ликвидировать меня аккуратно. Поэтому
пришлось воспользоваться тем, что оказалось под рукой. Тебе же только
сегодня утром приказали меня убрать? Где-то после одиннадцати?
- Я не могу отвечать на ваши вопросы, - не сразу проронила Ева.
- А придется. Иначе отвезу тебя в контору, там наширяют уколов,
накачают всякой дрянью и ты расскажешь мне все, даже то, что сама забыла.
- Это не поможет.
- Ну! Еще как поможет. Недавно какая-то новая зараза появилась,
кстати, японского производства. Купили через третью страну. После первого
же укола - состояние полной откровенности. Пациент ощущает сильнейшее
сексуальное возбуждение и на почве этого отказывают самые мощные тормоза.
А у женщин - особенно... Слышала о таком зелье?
- Слышала... Но на меня не действует.
- Да ладно, не бойся, - усмехнулся он, показывая зубы. - Я же тебя
только запугиваю... Ты можешь не отвечать на мои вопросы. Молчи. Просто
молчи и все. А я пойму. Я же цыган, по глазам умею читать.
- Снимите наручники, - вдруг попросила она.
- Снять? Пожалуйста, - Заремба въехал в парк сквозь отсутствующий
пролет в металлической изгороди, загнал машину под сень старых лип. Не
спеша и грузно пересел к Еве на заднее сиденье.
- Болят суставы? - с циничной улыбкой спросил он и как бы со стороны
посмотрел на свою, в общем-то неприятную, мерзкую физиономию - таким он ей
должен казаться.
- Болят, - с покорностью призналась Ева.
Заремба бесцеремонно и грубо расстегнул кнопки на ее платье, залез
рукой за пазуху, ощупал - на шее никаких украшений и бюстгалтера нет,
грудь маленькая - два прыщика. Ева испытующе сузила глаза до темных щелок.
- Придется трусики снять,. - продолжал улыбаться он. - Красивые у
тебя трусики!
И отвернув подол, захватил жесткими пальцами тесемки на бедрах,
сдернул их до колен, преодолевая инстинктивное сопротивление, затем уже
аккуратно и бережно снял трусики с ног. Ева мгновенно расслабилась,
откинула голову на спинку сиденья.
Заремба поправил подол и, не сводя взгляда с ее лица, прощупал,
пропустил между пальцев резинку.
- Нет, ты молчи, - посоветовал он. - Я же все понимаю. Дурочка ты,
хоть и помощник депутата. Разве старого цыгана обманешь?
Под резинкой заднего треугольника трусов оказалась плоская
пластмассовая ампула с бесцветной жидкостью. Заремба упрятал ее на место,
а предмет женского туалета свернул, вложила пластиковый пакет и убрал в
карман.
- Поближе к сердцу, - гнусно усмехнулся. - А теперь можно и наручники
снять.
Махать руками не советую. И больно будет, да и бесполезно. Все эти
ваши "кия!" годятся для худосочного противника, килограмм на сорок. А во
мне весу - все сто тридцать.
Заремба отстегнул ее руки от петли, вытянул левую, и ощупав плечевой
сустав, резким движением поставил его на место.
Ева вскрикнула, вцепившись другой рукой в спинку, блеснула черным
глазом.
- Ничего, потерпи, - буркнул он. - У меня бабка костоправом была,
вывих вправить плевое дело.
Лоб Евы, рассеченный стеклом, покрылся испариной, закусила губу.
Правую руку Заремба вправлять не стал, рывком выдернул фотографию из
кармана.
- Он заказал мою голову?
Ева взглянула мельком, но этого было достаточно: она знала человека с
жилами на лбу в виде латинской "V".
- Молчи. Отвечать не обязательно. Я сам чувствую, когда горячо. Мне
вынесли приговор после правительственного совещания? Нет? Не знаешь?..
Понятно. Значит, за срыв диверсии на Ленинградской АЭС. Кто из ваших людей
работает в фирме "Нейтрон"? Ну, помогай, молча помогай, - он взял ее
правую, безвольную, горячую руку. - Поможешь - вправлю вывих. Ну?
Она отвернулась, показывая ему слабый, беззащитный затылок с короткой
стрижкой блестяще-черных жестких волос.
В этот миг пискнул пейджер и на табло появилась бегущая строка -
срочно позвонить дежурному оперативнику в собственную приемную. Это
насторожило Еву, то ли Заремба привыкал к ее лицу, то ли физическая боль
сняла с него желтизну восточной непроницательности.
Дежурный был взволнован или даже кем-то сильно взведен, поскольку
чуть ли не рявкнул в трубку:
- Слушаю!
- Что, рома, жарко в конторе? - спросил Заремба.
- Для вас есть срочная информация, - умерив пыл, сообщил опер. -
Весьма важная.
- Из Питера? - глядя на Еву, прислушивающуюся к разговору,
поинтересовался он: затылок у нее был выразительнее, чем лицо. Возможно, и
третий глаз где-нибудь прятался в смоляных волосах...
- По телефону не могу, товарищ полковник, - смутился дежурный. - Вам
приказано немедленно ехать в контору.
- А ты через не могу! - Заремба чуть развернул трубку, чтобы слышала
Ева. - Ну, говори! Разрешаю.
- Из Карелии. Там "логово" накрыли.
- Хорошо, сейчас приеду, - бросил он. - А с кем ты сейчас там
разговаривал?
- Со спецпрокурором.
- Что, сердитый?
- Не то слово. Там же гора трупов.
Заремба отключился, бросил на сиденье телефон.
- Слышала? И тут я вас сделал... Да ладно, слышала ведь! Накрыли мы
ваше "логово", разорили гнездо. Мне с тобой теперь и говорить-то не
интересно. Поедем в тюрьму.
Ева резко обернулась к нему - из подсохших разрезов на лбу и скуле
засочилась кровь: верный признак сильного внутреннего напряжения, давление
подскочило...
- Не нужно нервничать, - уже без всякого развязного цинизма сказал
он. - Тебя же учили не только ручками-ножками махать. Предлагал же тебе
разговор профессионалов - не согласилась. А теперь в тюрьму, в бывшие
подвалы КГБ.
Слышала?.. Ничего ты не слышала. Успокойся, внутренняя тюрьма не в
подвалах.
Сидеть будешь на третьем этаже... Или тебе трусики вернуть, с
ампулой? Хочешь, сам надену? И ампулу в ротик твой положу да зажму, чтоб
не выплюнула. Оболочка у этой штуки рассасывается, правда?
- Не хочу, - вымолвила она.
Заремба взял ее левую, вправленную руку, примкнул наручником к петле
над дверью и пересел за руль, запустил двигатель.
- А работать на нас - хочешь? Не понял?
Ева попросила носовой платок и стала промокать кровь на лице, едва
шевеля непослушными пальцами.
- Ладно, подумай, - согласился он. - Только не долго, сутки, сама
понимаешь, если согласишься, придется объяснять свое долгое отсутствие,
доказывать по минутам... И не надейся, свои тебя не спасут. Я лучше сожру
тебя вместе с трусами, но не отдам.
Дежурный оперативник едва успевал хватать трубки телефонов и даже по
такому "нагреву" можно было определить, что в конторе начинается шторм.
Заремба приказал ему еще на пять минут взять на себя эту ударную волну,
сам же содрал пиджак и упал в кресло. Для тщательной проработки всех
сообщений - текущих, срочных и особо важных - не хватило бы и пары часов,
поэтому он не стал даже открывать папки, сложенные в отдельные стопки по
значимости информации. Сидел, тупо глядя перед собой, шевелил языком
сломанный зуб, державшийся на мягких тканях челюсти. Шатал, пока не
оторвал его, и сразу же во рту ощутился сладковатый вкус крови. Он
выплюнул зуб на ладонь: золотая коронка и в самом деле была давно съедена
и оставался лишь тонкий желтый ободок.
В кабинет вошел дежурный опер с пистолетом в руке.
- Шеф требует к себе, - сказал он. - Ему доложили, что вы здесь.
- Сейчас пойду, - отвлеченно выговорил он, сглатывая кровь.
- Ваш пистолет привезли из Дома Правительства. Говорят, вы его забыли
на пропускном пункте.
- Старый стал, - пробурчал Заремба. - Ничего уже не помню...
Еще во всю бушевала "Гроза" на Ленинградской АЭС, а приходилось
объявлять новую, в "бермудском треугольнике".
Все люди из подразделения Зарембы были задействованы в Питере,
поэтому в Карелию вылетела сборная команда из многих отделов. Едва
уместились в самолете ЯК-40, вылетевшем спецрейсом из Москвы прямо к месту
событий - на брошенный военный аэродром. Предупрежденная диверсия на
атомной станции, а потом еще и штурм "логова"
диверсионно-разведывательного формирования всколыхнул контору и фамилия
Зарембы билась под потолками высоких кабинетов, как случайно залетевшая
птица.
Знающие толк в оперативном деле, способные понять и оценить
произошедшее начальники тихонько поздравляли виновника переполоха, однако
сам он, не менее других ошеломленный стремительными действиями Поспелова,
все время чувствовал смутное беспокойство и выглядел хмурым, озабоченным -
в точности как спецпрокурор, летевший в составе сборной команды. Не так-то
прост был "бермудский треугольник", чтобы покончить с ним одним махом,
одним даже самым удачным штурмом. Да, предотвратить акцию пришельцев -
диверсию на станции - при наличии информации, умных голов императивности
было легче - это всего лишь один вектор приложения сил таинственных еще
пока обитателей "треугольника". Даже по той скудной информации, которую
успели добыть в Карелии, подобных областей деятельности у них не менее
десятка. Так что торжествовать победу было еще рано.
Группа быстрого реагирования, тоже сборная, вылетела двумя часами
раньше и уже приступила к негласному прочесыванию и розыску оставшихся в
сопках и необнаруженных пришельцев. Объявлять крупномасштабную операцию
"Гроза-2" не имело смысла, хотя отдельные ее механизмы были приведены в
действие - дополнительными нарядами перекрыта государственная граница,
усиленные сотрудниками спецслужбы милицейские кордоны взяли под контроль
все дороги, а поднятый в воздух самолет-разведчик вел тщательное
наблюдение за районом.
Конторское руководство относилось к произошедшему весьма сдержанно:
всех смущала пожарная десантура, отличившаяся в "бермудском треугольнике",
и позиция Зарембы, утверждающего, что в данном случае даже самый крутой
спецназ не принес бы лучших результатов.
Основные претензии пока высказывались лишь по поводу почти полной
ликвидации диверсионно-разведывательного формирования - так теперь
именовались "драконы".
Единственный пленный не совсем устраивал начальство, и потому Зарембе
строго-настрого приказали оставшихся "диверсантов" брать только живыми.
Вся эта прилетевшая сюда к шапочному разбору гвардия была Зарембе
давно знакома, в чем-то близка и понятна - мужики где-то в глубине души
своей все понимали и принимали, но были уже в том состоянии и положении,
что не могли безрассудно отдаться стихии чувств. Да, им еще позволялось
совершать необдуманные поступки, но только из ряда неофициально
разрешенных, например, они могли собраться в сосновом бору, раскупорить
бутылку водки и, дожидаясь, когда дожарятся шашлыки, выпить, закусывая
крупнонарезанным куском хлеба. В этом мужицком деле чувствовалось еще
что-то от прошлого, от вечного - чарка вина после битвы, братина на пиру,
сто наркомовских граммов; однако уже курился сладкий, дразнящий дымок от
шашлычниц, предусмотрительно притащенных сюда из столицы расторопными
адъютантами и просто прихлебателями. Да ведь и битвы-то не было...
И Заремба готов был поклясться, что все чувствуют это, хотя побывали
в подземельях, понюхали еще не выветрившийся запах пороха и со слепу
измазали ботинки в лужах вражеской крови, не успевшей впитаться в бетон. И
многие из этих людей, в прошлом оперов и вояк, испытывают невероятную
зависть к мальчишкам, к великовозрастным пацанам, опьяненным запахом
оружия и восторга победы.
Они все знают, что это уже не про них, и потому угасший воинский дух
потребует удовлетворения в виде наигранного и неприятного снобизма,
строгого соблюдения принципов морали и законности. Заремба думал так, ибо
испытывал эти чувства и с мстительным азартом к самому себе, раздразнивал
и унижал себя, уверяя, что не способен плюнуть на все, без явной нужды
обвешаться доспехами и оружием, красоваться и качать свои права.
В первый день пребывания в Карелии столичная команда еще как-то
сдерживала себя, отдавая дань истинным победителям, однако уже на
следующий обвыклась и вспомнила о своем начальствующем положении. Дело в
том, что о десантуре - неких только что зачисленных контрактниках - только
говорили, но никто ее из начальства в глаза не видел, в том числе и сам
Заремба. Едва самолет из Москвы приземлился, скромные герои в тот же час
удалились в сопки за аэродромом, прихватив с собой двух своих убитых
товарищей, оружие, амуницию и кое-какие трофейные вещи. Они почемуто не
хотели мозолить начальству глаза, и это расценивалось сначала как
природная русская застенчивость, вызывало уважение и даже восхищение. Но
на следующий день посланный за ними сотрудник вернулся ни с чем, объяснив,
что десантура не желает выходить из леса, а наоборот, собирается уходить в
свое село и просит у начальства единственного - дать вертолет, поскольку
нести на руках погибших неудобно, потому что живых осталось трое и им не
хватает одной пары рук для носилок. И тогда в руководстве спохватились,
что за суетой не то чтобы обидели, а недооценили подвиг добровольцев. Тут
же было решено всех шестерых Представить к орденам "За личное мужество", -
двоих посмертно, а бывшего пилота и теперь агента Витязя - к званию Героя
России. (Штатные сотрудники представлялись к наградам по отдельному
списку.) Известить об этом и привести наконец десантуру на аэродром
намеревались послать Зарембу и Поспелова, однако выяснилось, что они со
вчерашнего вечера уединились со спецпрокурором и будто тот делает
выволочку обоим, грозя возбудить уголовное дело за превышение служебных
полномочий, повлекших за собой смерть людей.
Законника кое-как удалось оттащить, отвлечь на деятельность
"пришельцев-диверсантов", а полковника со своим подчиненным отправить к
партизанам. Они ушли и будто в воду канули. Поведение десантуры да и
самого Зарембы начинало постепенно раздражать московскую команду и
особенно "главкома" - представителя от руководства конторы. А тут еще
вездесущий спецпрокурор добрался-таки и до контрактников, заявив, что
никакие они не военнослужащие, ибо оформление документов произведено
неправильно, приказ о зачислении в вооруженные силы не издан, и что
десантура - это незаконное вооруженное формирование, которое следует
немедленно разоружить и тех, кто выдал им стволы, привлечь к
ответственности.
Это и стало последней каплей в чаше терпения. Пока Заремба и Поспелов
уговаривали мужиков показаться начальству, оружие у десантуры было решено
изъять, как, впрочем, амуницию и все трофеи в виде "драконовского"
камуфляжа со скафандрами, парашютов и ранцевых двигателей. Зарембе
объявили об этом, когда он вернулся от партизан, и, мало того, обязали
провести разоружение, поскольку именно он посылал оружие в Карелию.
После этого спецпрокурор обещал допросить каждого в качестве
свидетеля, а "главком" посулил дать вертолет до села Покровского.
Заремба лишь пожал плечами и снова уединился с законником.
В полдень Поспелов вывел десантуру из леса и построил перед ангаром.
Расставаться со своими убитыми товарищами они не пожелали и положили
завернутые в парашюты тела рядом, на бетон рулежки.
Раненный Пашка по-прежнему находился на ферме и официально оружия не
получал, агент Витязь пока что выполнял задание Поспелова и лазил где-то в
сопках. На десантуру вышла посмотреть чуть ли не вся команда, и смотрели
как на пришельцев.
Мужики стояли в прожженных энцефалитках и драных, об
...Закладка в соц.сетях
