Жанр: Любовные романы
Улица Райских Дев
...dash; Моя мать охраняет меня. Она придерживается старых обычаев.
— А если она узнает о нас с вами?
— Это было бы ужасно. У меня была сестра, — я не знаю, что она
сделала, — мне было четырнадцать. Но я слышала, как отец кричал на нее,
и он выгнал ее на улицу без вещей. С тех пор в доме не произносится даже имя
Фатимы.
— А что с ней сталось?
— Не знаю.
— Вам страшно?
— Да.
— Не бойтесь. — Он подошел к ней и коснулся ее руки кончиками
пальцев.
— Я уезжаю из Египта завтра, — сказал он. — Мы возвращаемся в
Англию.
Нефиссу раздражали мужские взгляды черноглазых арабов-обольстителей —
дерзкие, обещающие или завлекающие. Но взгляд англичанина был кротким, как
море летом, нежным и грустным, и сердце ее замерло.
— Но что же тогда? — прошептала она. — Мы будем вместе один
час?
— Всю ночь. Я должен вернуться утром. Вы хотите быть со мной?
Она подошла к окну и выглянула в темно-синюю, индиговую ночь, испещренную
цветением белых роз в саду. Соловей пел сладко и томительно.
— Вы знаете сказку о соловье и розе? — спросила она, не поднимая
на него глаз.
Он подошел совсем близко, так что она чувствовала его дыхание на своей шее.
— Нет. Расскажите мне.
— Когда-то, — начала она, чувствуя, что его дыхание опаляет ее
словно пламя, — все розы были белыми, потому что они были
девственницами. Соловей влюбился в розу. Однажды ночью он пропел ей лучшую
из своих песен, сердце ее затрепетало.
Я люблю тебя
, — сказал он ей,
и она порозовела. Соловей прижался к ней, роза раскрыла свои лепестки, и он
взял ее девственность. Но Аллах велел розам сохранять целомудрие, и она
покраснела от стыда. Так возникли алые и розовые розы, и до сих пор лепестки
розы трепещут, когда она слышит песню соловья. Но теперь она не отдается
ему, потому что Бог запретил цветам и птицам любить друг друга.
Положив ей руки на плечи, он поднял ее опущенное лицо.
— А мужчине и женщине Бог разрешил любить друг друга?
Он сжал ее лицо в ладонях и прижался губами к ее рту. От него исходили
запретные для нее запахи сигарет и виски, впитываясь в ее губы. Он
отстранился от нее, снял ремень, кобуру с пистолетом. Дрожащими пальцами
Нефисса расстегнула его мундир. Под ним не было рубашки, и Нефисса увидела
широкие плечи и сильную грудь под туго натянутой, упругой светлой кожей. Она
погладила крепкие мускулы и коснулась плоского твердого живота, невольно
вспоминая мягкое женственное тело своего покойного мужа.
Страстно, чувственно лаская ее плечи, лейтенант стянул с них блузу,
расстегнул и сбросил юбку и замер в восхищении:
— Мой Бог, как ты прекрасна! И время остановилось для них..
— Почему британцы выселяют из Палестины арабов и отдают ее
евреям? — спросил юноша, на вид какой-то заторможенный, — может
быть, от дозы гашиша. — Мы ведь получили эту землю от римлян, а не от
евреев! Скажите мне, какая европейская страна отдаст территорию, которая
находилась в ее владении четырнадцать веков? Разве индейцы требуют вернуть
им Манхэттен? Разве американцы отдали бы им?
Разговор шел на пришвартованной на Ниле яхте Хассана аль-Сабира, где
несколько друзей лежали в шезлонгах, покуривая кальян и угощаясь виноградом
и оливками, хлебом и сыром с медного подноса. Среди них был и Ибрахим — он и
Хассан познакомились в Оксфорде, и дружеское общение помогало им переносить
скрытое недружелюбие британцев к людям Востока. По возвращении в Египет их
дружба сохранилась. Хассан был ровесник Ибрахима, двадцати девяти лет, из
богатой семьи и очень красивый. Он выбрал специальность юриста и уже
преуспел в своей профессии.
— Наверное, проблема в том, кто раньше других жил на территории
Палестины, — заметил Хассан. — Но зачем спорить об этом? Нас это
не касается.
Но молодой человек не унимался:
— Разве мы истребляли евреев во время войны? Мы считаем евреев
братьями, они произошли от святого пророка Ибрахима, так же как и мы. Веками
мы жили в мире с евреями. А британцы третируют арабов, не допускают нас в
Каире в свои клубы, называют
гиппо
. Нет, мы должны добиться Египта для
египтян, не то с нами поступят, как с арабами в Палестине. А Израиль будет
не государством преследуемых евреев, а базой для раздувания европейцами
конфликтов на Среднем Востоке.
Хассан вздохнул:
— Не хватит ли говорить о политике? Это утомительно.
Настойчивый молодой человек продолжал гнуть свою линию:
— Нет, британцы никогда не уйдут из Египта добровольно, им нужен наш
хлопок и нужен канал. А что они сделали за восемьдесят лет своего
протектората? Не провели водопроводов в деревнях, не построили ни школ, ни
больниц для бедных. В Египте самая высокая смертность в мире. Из двух
новорожденных один умирает, не дожив до пяти лет. А сколько у нас слепых!..
Хассан встал с дивана, поманил Ибрахима, и они вышли вдвоем на палубу. У
Хассана был дом в городе, где он жил с женой, матерью, незамужней сестрой и
тремя детьми, но он проводил много времени на своей яхте, где принимал
друзей и женщин. Сегодня он сожалел, что пригласил своих младших деловых
партнеров, которые часу не могли прожить без политических дискуссий. Лучше
бы он пригласил
девочек
.
— Сожалею, дружище, — сказал он Ибрахиму. — Больше я их не
приглашу. Ну, как ты поживаешь? Вид у тебя счастливый.
Ибрахим, улыбаясь, смотрел на город и думал, что Нил течет медленно, как
время.
— Да, я счастлив с Элис, — сказал он Хассану.
— Бог тебя благословил, мой друг, — вздохнул Хассан. Друзья были
вместе в Монте-Карло, и оба познакомились со златовласой Элис, но влюбилась
она в Ибрахима, а Хассан в душе немного завидовал ему. Через минуту он вновь
обрел манеру самоуверенного красавца мужчины и с улыбкой обратился к
Ибрахиму:
— Да, между прочим, у меня к тебе просьба. Не можешь ли найти местечко
для двоюродного брата моего шурина? Желательно в министерстве
здравоохранения.
— Я играю в гольф с министром в субботу. Поговорю с ним. Пусть твой
родственник позвонит мне через два дня.
Вошел лакей Хассана и обратился к Ибрахиму:
— Вам звонили из дома. У вашей жены начались роды.
— Хвала Аллаху! — радостно воскликнул Ибрахим. — Надеюсь на
сына...
Ибрахим осторожно закрыл дверь спальни, где Элис отдыхала после родов, и
вошел в комнату, где Амира охраняла колыбель с новорожденным младенцем, а
Кетта снова, как недавно на крыше дома, вперилась в разложенные перед ней
астрологические таблицы. Ибрахим склонился над колыбелью, исполненный
нежности и любви. Она похожа на херувима с картин художников европейского
Возрождения, подумал он, на Божьего ангела. Шелковые золотистые волосики на
голове, тончайшие, нежнейшие... Он назовет ее Ясминой...
Он с грустью вспомнил, что он не приветствовал с такой же любовью рождение в
мир своей дочери Камилии. Он был охвачен таким горем, потеряв свою юную жену-
мотылька, что едва взглянул на ребенка. И даже теперь, год спустя, его
чувство к Камилии нельзя было сравнить с той любовью, которая сейчас
загорелась в нем с рождением крошки Ясмины. Но внезапно радость его
померкла, и он мысленно услышал голос своего отца:
Снова ты обманул меня.
Шесть лет, как я в могиле, а ты не даешь мне возродиться во внуках!
— Разреши мне любить этого ребенка! — взмолился Ибрахим, но Али
повторял:
Ты только отец дочерей, только и всего, только и всего!
Амира ласково тронула сына за плечо:
— Твоя дочь родилась под прекрасной желтой звездой Мирах из созвездия
Андромеды. Кетта говорит, что это предвещает ей красоту и богатство. —
Она замолчала, понимая, какая мысль мучит сына, и прошептала: — Не печалься,
сын моего сердца! Мальчик будет на следующий раз... Иншалла...
— Будет ли, мама? — горько отозвался сын, раздавленный чувством
вины перед отцом.
— Мы не можем знать, Ибрахим. Сыновей дарует Бог. Все записано в Книге
Судеб. Веруй в его милость и сострадание к людям.
Вдруг он вспомнил, что проклял Бога в ночь, когда родилась Камилия.
— Нет, Бог не дарует мне сыновей, ведь я его проклял! Я навлек на себя
злосчастье...
— Что ты говоришь? — спросила Кетта, уставившись на него темными
непроницаемыми глазами. Хотя Кетта много лет жила в доме Рашидов и
присутствовала при рождении Ибрахима, он всегда чувствовал себя неуютно в ее
присутствии.
— В ночь, когда умерла мать Камилии, я проклял Бога. Я не понимал, что
делаю. Я был в великом горе. — Он не в силах был взглянуть на
мать. — И поэтому, наверное, я сам теперь проклят. У меня никогда не
будет сына.
— Ты... проклял... Бога? — спросила Амира. Она вспомнила свой сон
— в ночь накануне возвращения Ибрахима из Монако — комнаты в пыли и паутине,
полные джиннов и иблисов, — неужели это предвестие гибели рода Рашидов?
Был только один способ узнать будущее.
Следуя указаниям Кетты, Амира заварила крепчайший кофе, положила в него
много сахару, налила в чашку и велела Ибрахиму выпить. Кетта взяла пустую
чашку и стала вглядываться в узоры кофейной гущи.
Прочитав узоры судьбы Ибрахима, она закрыла глаза. Дочери, только дочери...
Но вырисовывалось и что-то еще.
— Саид, — сказала она почтительно, голос ее был удивительно юным,
хотя Ибрахим знал, что Кетте девяносто. — Вы прокляли Бога в отчаянии,
но Бог милосерден. Над вашим домом нависла беда. Ее можно отвести, есть
надежда на прощение. Спешите на улицы города, вам встретится возможность
проявить великодушие или пожертвовать собой. Бог любит тех, кто творит
добрые дела, и он простит вам проклятие. Он милосерден и сострадателен.
Только спешите, спешите! Попытайтесь!
Ибрахим посмотрел на мать и ринулся из дома. Около машины он остановился. С
необычайной ясностью он вдруг осознал, что ненавидит отца, внедрившего в
него с детства комплекс неполноценности. Отец называл его
собакой
, считая,
что суровым обращением воспитывает настоящего мужчину. Память об отце
заставила его проклясть Бога после рождения Камилии и мешает ему полюбить
Ясмину. И сколько бы ни родилось девочек, он не в силах полюбить их, —
покойный отец ждет от него сына, иначе род Рашидов угаснет...
Он сел в машину, но не стал заводить ее, а сидел в оцепенении, прижавшись
лбом к рулю. Подняв голову, он неожиданно увидел рядом с машиной девочку-
нищенку с ребенком на руках. Ибрахим помнил ее — она часто бродила по улице
Райских Дев и робко поглядывала на него так, как будто его знала. Сейчас он
узнал ее — маленькая феллаха, которая год назад на берегу канала вылила всю
воду из своего кувшина, помогая ему справиться с дурнотой. Год назад, в ту
лунную ночь, когда он проклял Бога!
— Как твое имя? — спросил он.
Она уставилась на него огромными глазами и ответила еле слышным голосом:
— Захра, господин...
— Твой ребенок плохо выглядит, — сказал он.
— Мальчику не хватает еды, господин...
Ибрахим посмотрел на девочку с запавшими голодными глазами, на ребенка,
похожего на скелетик, обтянутый кожей, и почувствовал, что Бог осенил его.
— Если ты отдашь мне сына, я спасу его, — голос его был мягким и
убедительным. — Он вырастет богатым и счастливым.
Захра подняла на него испуганные глаза. Она подумала об отце ребенка. Имеет
ли она право отдать его сына? Но этот господин так похож на Абду... Может
быть, это сходство неспроста? Она была так голодна, что мысли путались в ее
голове. Она посмотрела через ограду, где в саду цвели померанцевые деревья и
из окон большого дома лился золотой свет. Она вспомнила, что мадам Наджиба
каждый день гонит ее на улицу просить милостыню, и все равно и она и ребенок
умирают от голода. Может быть, этот незнакомец, похожий на Абду, послан ей
Богом? И она ответила:
— Да, господин.
Он велел ей сесть в машину, и они поехали.
Хассан смотрел изумленно на друга:
— Что я должен сделать для тебя?
— Мне нужно жениться на этой девушке, — сказал Ибрахим,
подталкивая к Хассану Захру. — Ты — юрист, составишь контракт и будешь
представлять ее семью...
Гостиная яхты Хассана еще не была убрана после приема гостей, но Ибрахим
сдвинул бутылки на столе и вложил в руку Хассана ручку. Тот отступил,
растерянно говоря:
— Да ты сошел с ума, дружище! Зачем тебе на ней жениться? У тебя же
есть Элис!
— Хассан, мне не девушка эта нужна, а ребенок! Элис родила дочь, и
предсказательница нагадала, что я должен совершить благое дело — тогда у
меня будут сыновья. Я возьму этого ребенка, заявлю, что это мой сын, и
воспитаю его.
— Опомнись, как ты сможешь выдать его за собственного сына? Ты провел
десять месяцев в Монте-Карло, все это знают...
— Девушка говорит, что ребенку три месяца. Значит, это мог бы быть мой
ребенок. Я поклянусь в этом перед свидетелями, и ребенка признают моим. Это
будет законно.
Хассан сопротивлялся недолго. Вспомнив, что через час к нему должна прийти
женщина, он быстро составил брачный контракт: Лакей засвидетельствовал
подписи, Хассан и Ибрахим обменялись рукопожатием. Брак приобрел законную
силу. Для следующего этапа были необходимы четыре свидетеля — мужчины.
Хассан послал лакея за поваром и уборщиком, и они вчетвером выслушали слова
Ибрахима:
— Я признаю этого ребенка своим. Он — мой сын, я — его отец. Он должен
носить мое имя.
Хассан заполнил свидетельство о рождении, и свидетели поставили свои имена.
Тогда Ибрахим повернулся к Захре и, согласно обычаю и закону, трижды
произнес:
— Я даю тебе развод, я даю тебе развод, я даю тебе развод!
Он взял из ее рук ребенка и сказал:
— Ребенок теперь мой, перед Богом и законом Египта. Ты не имеешь права
требовать его у меня. Тебе понятно?
— Да, господин, — прошептала Захра и упала в обморок.
Не веря своим глазам, Амира смотрела на Ибрахима с ребенком на руках.
— Ты говоришь, что это твой ребенок?
— Он мой, и я назвал его Захария.
— О, мой сын, нельзя назвать своим ребенка другого человека, это
запрещено Кораном.
— Я женился на его матери и признал ребенка своим. У меня законные
бумаги.
— Законные! — вскричала мать. — Признать своим чужого ребенка
— это против Божьего закона! Ибрахим, сын моего сердца, умоляю тебя — не
делай этого! — Амира была в полном смятении. Отобрать ребенка у
матери...
— Я уважаю и чту тебя, мама, и рад бы повиноваться тебе, но ведь Кетта
сказала, что я должен совершить богоугодное дело. Я спас ребенка от голодной
смерти.
— Бога не обманешь, Ибрахим! Вот увидишь, твой поступок навлечет беду
на наш дом. Верни ребенка матери.
— Это невозможно, — ответил он.
Амира увидела в его взгляде беспомощность и печаль и склонилась перед
неизбежным.
— Иншалла! — сказала она. — Божья воля. Теперь это наша
тайна. Никто не должен знать, откуда этот ребенок, Ибрахим. Не говори ни
другу, ни родственнику. Во имя чести семьи надо сохранить тайну. —
Голос ее прервался. — Завтра я отнесу нашего нового сына в мечеть...
Ему сделают обрезание.
Взяв себя в руки, Амира спросила Ибрахима:
— А где же его мать?
— Я обещал, что позабочусь о ней. Амиру снова охватило смятение:
— Нет, нет, ребенка нельзя разлучать с матерью Приведи ее сюда. Она
станет служанкой в нашем доме и будет видеть мальчика.
И Амира взяла на руки легкое тельце:
— Я принимаю тебя как внука, — сказала она ребенку. — Если
Небо создало тебя, на земле должно найтись для тебя место.
Глядя в глаза ребенка, она снова вспомнила свой загадочный сон, который не
могла истолковать Кетта, — о лагере в пустыне и ночном набеге. Сон
снился накануне рождения младенца, после этих снов появились в доме Камилия,
Ясмина и теперь маленький Захария. Их судьбы уже записаны Богом в Книгу
Судеб.
Записана и судьба ее дочери Нефиссы, которая ушла из дому с горящими щеками
и еще не вернулась. Страх объял Амиру.
— Слушай, сын, — сказала она Ибрахиму, — завтра в мечети
раздай милостыню и молись об искуплении своих грехов. И я буду молиться, да
услышит нас милостивый Господь.
Она говорила спокойно, но сердце ее было полно тревоги.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1952 — Почему пустые улицы? Разве сегодня праздничный день?
Водитель такси посмотрел в зеркальце обзора на пассажира, который задал ему
вопрос. Водитель посадил его только что на главном каирском вокзале, хотя не
сразу на это решился. Он мог бы сказать:
— Вы, англичанин, неудачно выбрали день приезда в Каир. Разве вы не
знаете о вчерашнем кровавом побоище — ваши солдаты убили в районе Суэцкого
канала пятьдесят египтян? И о том, что египтяне поклялись отомстить за это
зверство. Власти предупредили англичан, что лучше им сегодня не показываться
на улицах. — И еще он мог бы добавить: — Ведь вы чудом достали такси. Я
согласился везти вас на улицу Райских Дев, потому что вы предложили большую
плату, а я сегодня ничего не заработал. И все равно — только безумец может
везти сегодня англичанина.
Но водитель не сказал ни слова и только выразительно пожал плечами. Этот
белый вообще ни в чем не разбирается — сел на заднее сиденье, а пассажир-
мужчина должен сидеть рядом с водителем.
Но Эдвард Вестфолл, двадцатишестилетний сын графа Пэмбертона, не придавал
значения ни хмурому виду водителя, ни безлюдности улиц воскресного Каира. Он
приехал в Египет навестить сестру и был настроен весело, как резвый школьник
на каникулах.
Они проезжали широкой улицей аристократического округа Эзбекия, а в это
самое время молодые египтяне с дубинками и топорами собирались объявить
священную войну.
— Я сделаю сюрприз сестре, — оживленно болтал Эдвард. — Она
замужем за египетским пашой, он — личный врач короля Фарука. Сегодня я буду
обедать в королевском дворце.
Водитель снова бросил мрачный взгляд на пассажира.
Англичанин, да еще друг
короля, — подумал он, — вот уж не вовремя тебя принесло. Уезжал бы
сразу подобру-поздорову...
Но вслух сказал только:
— Да, саид...
— Воображаю, как она обрадуется! — Восторг Эдварда не унимался.
Он не видел сестру с тех пор, как она в 1945 году, сразу после войны,
поехала погостить к друзьям на Французскую Ривьеру и вернулась оттуда с мужем-
египтянином. Это было шесть с половиной лет назад.
— Я впервые в Египте, — продолжал болтать Эдвард, прислушиваясь к
звукам, напоминающим взрывы. — Я хочу проехать с Элис по Нилу в Нижний
Египет, где столько знаменитых памятников. Думаю, она еще не была там.
Водитель не ответил — он прислушивался к отдаленным взрывам. Через минуту
они почувствовали запах дыма.
— Что такое? — Эдвард выглянул в окно машины. Появилось множество
людей с палками.
— Аллах! — воскликнул водитель, увидев гневные лица и сжатые
кулаки, и свернул в боковую улицу так резко, что Эдвард стукнулся головой о
стекло. Доехав до конца улицы, он увидели пламя, вырывающееся из окон дома,
муравьиную суету людей — и ни одной пожарной машины. Эдвард высунулся из
окна и увидел на земле оторванный от стены горящего дома щит с надписью —
Смит и сыновья. Английские галантерейщики. Компания основана в 1917 году
.
Водитель завернул машину в аллею, но в конце ее снова вспыхнуло пламя,
осветившее мрачные лица юношей в галабеях, бросающих горящие тряпки в окна
дома богатого английского меховщика.
— Да, — прошептал Эдвард, — такого я не думал увидеть...
Когда такси, обогнув горящее здание, скрылось за углом, главарь толпы,
подняв кулак, прокричал:
Смерть неверующим!
, и сотни людей начали
скандировать его призыв.
В передних рядах толпы в восторге кричал и сжимал кулак Абду, крестьянский
юноша, семь лет назад покинувший свою деревню. Семь лет он готовился к
великой битве за возрождение Египта и чистоты ислама, и теперь душа его
ликовала. Он хотел бы только, чтобы его триумф увидела Захра. Он не забыл
милую круглоликую девочку и до сих пор любил ее, хотя думал, что она стала
женой, а теперь уже, может быть, вдовой шейха Хамида, почтенного лавочника.
Наверное, у нее много детей. Он взял ее девственность семь лет назад на
берегу канала, и если она вышла замуж, кровь не обрызгала брачные простыни.
Но вспоминая жадный взгляд, которым Хамид вперялся в молоденькую Захру, и
цену, которую он заплатил за невесту, Абду был уверен, что лавочник не
огласит своего позора и применит старинный трюк — укол булавкой в большой
палец, перед тем как обмотать его носовым платком для
проверки
девственности
.
За время, которое Абду провел в Каире —
матери городов
, — охваченный
неистовым религиозным чувством
Мусульманского братства
, Захра превратилась
в его памяти в смутное видение. В Каир приехал Абду, который в родном селе
вместе с другими крестьянами в деревенской мечети послушно внимал
усыпительным молитвам старичка имама. В Каире в устах деятелей
Мусульманского братства
те же стихи Корана, Святого Послания к людям,
зажигали и вдохновляли сердца. Абду чувствовал, что его душа впитывает,
алчет Святое Писание, как голодный алчет хлеба и мяса. Цель теперь была ясна
и дорога открыта — мусульманские братья приведут Египет к Богу и Его
милосердию.
Главарь, встав на возвышение, начал неистовую речь. Они покажут всему миру,
что Египет освободится от ига империалистов. Британцы не хотят уходить
добровольно— что ж, их вывезут из Египта в гробах!
Юноши встретили эту речь восторженными кликами:
Ла иллаха илла Алла!
И Абду кричал, потрясая поднятой палкой:
Нет Бога кроме Бога!
Как могучая
волна, толпа хлынула на соседнюю улицу. Абду, с радостно бьющимся сердцем, с
сияющими зелеными глазами, был в первом ряду.
Главнокомандующий британской армией в Египте поднял бокал и провозгласил
тост:
— Джентльмены, мы пьем за наследника трона!
За банкетными столами во дворце Абдин сидело не менее шестисот человек —
офицеры египетской и британской армий, видные иностранцы, крупные чиновники.
Хассан наклонился к Ибрахиму и прошептал:
— Понимаешь, все мы пьем за то, чтобы сохранить при наследнике свое
место за королевским карточным столом удачи!
Ибрахим улыбнулся.
В свете ярко горящих канделябров гости накладывали с золотых блюд себе на
тарелки спаржу, утку с апельсинами, малиновый щербет, жареное мясо газели,
вишни в горящем спирту, запивая все эти деликатесы разнообразными импортными
винами и коньяками и чрезмерно сладким и густым кофе по-турецки. Раздавался
смех, звучала оживленная беседа, но Ибрахим чувствовал скрытую напряженность
шумного собрания — смех иногда звучал фальшиво, голоса — чересчур громко.
Арабы и британцы улыбались друг другу явно натянуто. Всем было известно, что
королю Фаруку после Исмаилийской бойни и волнений в городе советовали
отложить празднество, но он не пожелал.
Если кто должен тревожиться, так
это британцы, — заявил он, — а мне ситуация не внушает никаких
опасений
.
Король выглядел счастливым, как никогда. Он развелся с королевой Фаридой,
которая не могла дать ему наследника, трижды произнеся:
Я даю тебе развод
,
и тотчас женился на шестнадцатилетней девственнице Нариман. Он осыпал ее
экстравагантными подарками — об этом писали в журналах всего света, —
на следующий день после свадьбы рубиновое ожерелье, на другой день —
швейцарский шоколад и редчайшие орхидеи, на третий — котенок.
Она в благодарность ровнехонько через девять месяцев после свадьбы родила
ему сына и наследника. Ни кровавые события, ни слухи о назревающем восстании
не помешали отпраздновать его рождение.
Ибрахим сидел за главным столом недалеко от короля, на случай его внезапного
недомогания. Король Фарук, лет пятнадцать назад красивый и стройный, сейчас,
в январе 1952 года, весил двести пятьдесят фунтов — он съедал тройное
количество блюд, запивая десятью стаканами ор
...Закладка в соц.сетях
