Жанр: Любовные романы
Свет без тени
... была обширная язва.
Наоэ неторопливо застегивал халат. Кобаси почувствовал, как в нем опять
закипает гнев.
— Обман все равно не скрыть!
— У него рак. Так что обманывать приходится в любом случае.
— Но резать... Разве необходимо лгать до такой степени?
— Все зависит от точки зрения.
— Когда он узнает правду, ему будет очень горько.
— Возможно.
— Как быть, когда он пожалуется, что и после операции ему нисколько не
лучше?
— Выслушать молча.
— А если он припрет нас к стене?
— Не припрет.
— Почему?
— Приближение смерти человек всегда чувствует сам. Нам нет нужды
говорить ему об этом.
— А...
— Больной будет молчать, сознавая, что ему уже никто не поможет. И при
этом — цепляться за последнюю надежду. Он не рассердится, если ему не
скажут, что у него рак...
— Но почему, почему вы считаете, что он будет молча глотать эту ложь?!
— Потому что он сам не хочет поверить в страшную правду! Не хочет
думать, что это — конец. Потому что боится услышать истину. Он будет знать,
что врачи лгут, но охотно поверит им. Если мы будем молчать, он постарается
убедить себя сам. В конце концов, это не так уж плохо — умирать, веруя во
спасительную ложь.
Внезапно во ввалившихся глазах Наоэ проглянула щемящая, отчаянная тоска.
Кобаси неожиданно подумал: а может, Наоэ и прав... Нет! Все-таки это
низость. Надругательство над человеком.
— Я не могу пойти на это, — твердо сказал он.
— Кобаси-сан! — В тихом голосе Наоэ зазвенели металлические
нотки. — Не будьте маменькиным сынком!
— Я не маменькин сынок. — Кобаси вспыхнул. — Просто я хочу
служить людям по возможности честно. Не прибегая ко лжи.
— Вы медик или родственник больного?!
— Конечно, медик.
— Тогда и рассуждайте как медик!
Наоэ смерил Кобаси уничтожающим взглядом, повернулся и вышел из
ординаторской.
Операция началась, как и было намечено, в два часа дня. Исикура Ёсидзо час
назад проглотил таблетку рабонала и уже почти спал, когда его на каталке
ввезли в операционную. К началу наркоза он едва ворочал языком:
— Доктор, вы уж, пожалуйста... постарайтесь... неохота мне умирать...
Кобаси молча нащупал пульс. Частота ударов и наполнение были в норме.
— Доктор, — снова забормотал Исикура, — поаккуратнее... Не
отрежьте лишнего.
— Спите, дедушка. — Норико взяла Исикуру за руку. — Сейчас вы
заснете. Считайте:
Один, два, три...
Помедленнее.
— Хорошо, хорошо... Только вы не забудьте о моей просьбе...
— Можно вводить? — Норико обернулась к Кобаси. Тот молча кивнул.
Из-под маски у него были видны одни глаза.
— Ну, дедушка, начали: раз...
— Раз...
— Еще!
— Раз...
В голубоватую, вздувшуюся под высохшей старческой кожей вену полилась
анестезирующая жидкость.
— Ра-а-аз... До чего приятно...
Исикура зевнул и через несколько секунд негромко засопел.
Когда Наоэ, закончив мыть руки, надел маску и подошел к операционному столу,
было уже два часа тридцать минут. Бестеневая лампа ярко освещала обнаженный
живот Исикуры, выступавший из белых простынь правильным ромбом. Наоэ
внимательно вгляделся в его дряблую кожу, потом рукой в резиновой перчатке
слегка надавил на желудок. У нижнего края прощупывался плотный комок. Он не
выпирал наружу, но при нажатии пальцы сразу же встречали сопротивление,
словно наталкивались на какое-то твердое тело. Точные границы опухоли при
поверхностном осмотре определялись с трудом, однако, вне всяких сомнений,
она была не меньше, чем в пол-ладони.
— Скальпель! — коротко приказал Наоэ, определяя длину разреза.
Исикура крепко спал.
Поскольку было заведомо известно, что операция будет несложной, специалиста-
анестезиолога решили не приглашать, и наркоз давал Кобаси. Ассистировала
Норико.
— Начнем?
Кобаси молча кивнул в ответ. Скальпель вонзился в тело под грудиной, затем
устремился вниз, описал у пупка четкий полукруг вправо и снова заскользил
вниз по прямой линии. Разрез, обычный при резекции желудка. За острием
потянулась алая полоска крови.
— Зажим!
Наоэ, зажав края разреза, быстро остановил струившуюся из раны кровь. Со
стороны его движения могли показаться немного замедленными, но пальцы,
захватывавшие сосуды, двигались безостановочно. В считанные минуты остановив
кровотечение, Наоэ снова потребовал скальпель. За откинутой кожей, под
мышцами, виднелась крепкая беловатая ткань брюшины. Норико взяла крючок и
слегка раздвинула ткани. Наоэ ловко приподнял пинцетом брюшину и легонько
коснулся ее острием скальпеля. Образовалось небольшое отверстие.
— Ранорасширитель!
Наоэ ввел ранорасширитель в крохотную ранку и зафиксировал правый край.
Растянул отверстие влево. Теперь Норико крючками потянула мышцы вверх и
вниз. Ей не требовалась команда Наоэ, она и так знала, что делать: их руки
двигались в едином ритме.
В зияющей тридцатисантиметровой ране виднелись обнажившиеся внутренности
Ёсидзо Исикуры, а он, ни о чем не ведая, спал крепким сном.
Некоторое время Наоэ изучающим взглядом смотрел на волнообразно
сокращавшиеся кишки, затем решительно погрузил обтянутые перчатками пальцы в
полость живота. Желудок, брыжейки, толстая кишка, задняя брюшная стенка...
Чуткие пальцы Наоэ неустанно ощупывали, нажимали, проверяли... Вырезав
увеличенный лимфатический узел, он отложил его в сторону, затем приподнял
желудок, заглянул за него. Раздвинул кишечные петли, обнажил забрюшинное
пространство и прощупал позвоночник.
Он всматривался так пристально, словно старался запомнить все навечно. Но
глаза его были скорее глазами ученого, а не врача, стремящегося помочь
больному, и плоть человеческая представала перед ними привычным объектом
исследования.
...Когда Наоэ наконец поднял голову и вынул руки из брюшной полости, с
момента начала операции прошло сорок минут. Было десять минут четвертого. За
это время, не считая удаления двух лимфатических узлов, не было сделано
ничего хотя бы отдаленно напоминающего настоящую операцию.
— Ясно. Зашиваем.
Внезапно Норико охватило странное чувство.
Столько копаться у человека в
животе... Наверно, не так уж все ясно...
Однако вид у Наоэ был вполне
удовлетворенный.
— Множественные метастазы... — пробормотал он себе под нос.
Норико был знаком этот термин.
Все поражено
, — поняла она.
— Значит, ничего нельзя сделать?
— Месяца два — и конец.
— Неужели так плохо?..
— Поджелудочная вся в метастазах. — В глазах Наоэ светилась
твердая уверенность. — Четвертый шелк.
Приняв от Норико иглодержатель, Наоэ быстро стянул края брюшины и принялся
зашивать. Когда он наложил последний шов, было три часа двадцать минут.
Резекция желудка длится час-полтора. Прошло еще слишком мало времени.
— Артериальное давление?
— В норме, — подал голос Кобаси, кинув взгляд на монитор.
— Все верно. Так и должно быть: потеря крови незначительная. —
Наоэ с вымученной улыбкой отнял руки от живота Исикуры. Норико быстро
подошла к нему сзади и развязала тесемки халата.
Наоэ повернулся к ней.
— Пускай еще с полчасика поспит здесь. Норико кивнула.
— И поставь ему капельницу. Достаточно пятипроцентной глюкозы.
— А это куда? — Норико подняла над столом пузырек из-под
пенициллина, в котором лежали два удаленных лимфатических узла.
— Отправим на исследование.
Он взял у Норико пузырек и, отерев пот, мелкими бисеринками усыпавший лоб,
ушел в ординаторскую.
Ёсидзо Исикура пришел в себя через час. Наоэ осматривал в амбулатории
пациента, пострадавшего в автомобильной катастрофе. Такси, в котором он
ехал, затормозило у светофора, и в этот момент сзади в него врезалась другая
машина. От сильного толчка голова пассажира дернулась, и его пронзила острая
боль. Сейчас он жаловался на тяжесть в голове и болезненные ощущения у
основания шеи.
После беглого осмотра Наоэ направил его на рентген, а сам пошел в палату.
Лежавшего на кровати Исикуру было почти не видно под толстым одеялом.
Услышав шаги Наоэ, он открыл глаза и приветливо заулыбался.
— Проснулись?
— Сэнсэй! Какое же вам спасибо.
Исикура говорил еще чуть с хрипотцой, но голос был бодрый.
Наоэ пощупал пульс, проверил капельницу. У кровати Исикуры сидели невестка и
какая-то молоденькая девушка — судя по возрасту, внучка.
— Вы мне все вырезали, доктор?
— Кое-что удалить оказалось невозможно, но сам очаг ликвидировали.
Отвечая, Наоэ взял у Норико стетоскоп и приставил к груди Исикуры. Жадно
выслушав Наоэ, Исикура закрыл глаза. В сердечных тонах изменений не было.
Кобаси, час назад докладывая о состоянии больного, уже сообщал об этом.
Собственно говоря, другого просто и быть не могло. Какие могут быть
отклонения в совершенно здоровом сердце после такой
операции
? Отложив
стетоскоп, Наоэ проверил у Исикуры белки глаз, попросил показать язык.
— Все хорошо, волноваться не о чем. Теперь вам нужно хорошенько
поспать.
— Доктор, а когда мне можно будет есть рис? — нетерпеливо спросил
Исикура.
— Дня через четыре разрешим кашу.
— Дня через четыре? Значит, целых четыре дня будет больно?..
— Придется потерпеть. Все-таки резекция желудка.
— А меня-то пугали: согласишься на операцию — умрешь. Я с самого начала
знал, что все это чепуха. Говорил — пусть режут. И вышло по-моему! —
Исикура торжествующе оглянулся на невестку. — Вон мне уже сколько лет,
а я ничем по-настоящему не болел. Еще и с молодежью могу потягаться!
Наоэ улыбнулся.
— Когда мне разрешат ходить?
— Думаю, дней через десять.
Исикура устремил задумчивый взгляд в пустоту — видимо, считал про себя дни.
— А выпишут когда?
— Дедушка! — не выдержала невестка. — Вам нельзя столько разговаривать. Вы ослабеете.
— В феврале я уже выйду отсюда?
— Мне трудно загадывать так далеко.
— Да-да, конечно... — Исикура послушно кивнул.
— Отдыхайте. — Наоэ встал.
— Спасибо, доктор.
Женщины поклонились, а Исикура слегка приподнял голову от подушки.
На этаже, где находились палаты высшего класса, было очень чисто, стены
сверкали белизной, в коридорах в кадочках росли каучуковые деревца и
ананасы. Едва поспевая за Наоэ, Норико с тревогой спросила:
— Разве можно так обманывать человека?
— А что еще делать?
— И мы должны говорить ему то же самое?
— Естественно.
Наоэ шагал, засунув руки в карманы халата и глядя прямо перед собой.
В амбулатории его дожидался пациент. В истории болезни значилось:
тридцать
пять лет
, но на висках уже пробивалась седина, волосы заметно поредели, да
и вообще он выглядел гораздо старше своего возраста.
— Где вы служите?
— В Токийском муниципалитете, — ответил мужчина, держась рукой за
голову. Его звали Кувана.
— Значит, вы собирались...
— По делам, а потом назад, на работу. Рентгенотехник принес срочно
проявленные снимки шейных позвонков Куваны и выставил их в ряд, прикрепив к
рейке-держателю. Снимки были сделаны в разных проекциях: спереди, сбоку, при
наклоне головы вперед и назад — всего шесть штук. Ни на одном из них Наоэ не
нашел отклонений.
— Позвоночник цел.
Наоэ начал вписывать заключение в историю болезни. Кувана задумчиво изучал
подсвечиваемые экраном контуры собственных костей. Над столбиком из семи
громоздившихся друг на друга позвонков светилась большая тень — черепная
коробка.
— В момент столкновения, когда голова резко откинулась назад, могли
быть частично повреждены некоторые мелкие кровеносные сосуды и мышечные
волокна. Это, вероятно, и вызывает головную боль и неприятные ощущения в
основании шеи, но ни перелома, ни смещения позвонков у вас нет.
— Выходит, у меня просто растяжение шеи?
— По-научному это называется не так. Выражение
растяжение шеи
скорее
определяет причину вашего недуга, но не само заболевание.
— А как это будет по-научному?
— Дисторзия связочного аппарата шейного отдела позвоночника.
Мужчина снова уставился на рентгеновские снимки. Над челюстью тянулся ряд
зубов, среди них особенно выделялся один, металлический. Кувана осторожно
потрогал шею.
— Иными словами, связки, соединяющие эти позвонки, временно
ослабли, — пояснил Наоэ.
Внезапно отворилась дверь, и на пороге возник полицейский. За ним маячила
фигура какого-то парня. Лицо полицейского показалось Наоэ знакомым. Это был
тот самый дежурный, что три дня назад доставил в клинику пьяного.
— Что вы мне посоветуете, доктор? — спросил Кувана.
— У вас ничего страшного нет. Но боль пройдет через месяц, не раньше.
— В больницу ложиться не надо?
— Нет. Просто постарайтесь соблюдать пока полный покой. При этом
заболевании боли нередко усиливаются на второй-третий день.
— А кости в порядке?
— Не волнуйтесь.
— Значит, кости целы... — сказал полицейский, обернувшись к
стоявшему сзади парню.
— Это что, виновник аварии? — спросил Наоэ. При звуке его голоса
парень испуганно поднял голову. — Адрес?
— Район Сэтагая, улица Сангэндзяя...
Парень оказался студентом второго курса университета.
— Как все это случилось?
— Влепился в такси на своей спортивной машине, — ответил за парня
полицейский. — Такси-то ничего, только задний бампер поцарапан
немножко, а у этого обе передние фары вдребезги.
— Со страховкой у тебя все в порядке?
Парень кивнул и отвел глаза в сторону. Норико записывала в историю болезни
адрес и телефон.
— Пройдите на укол.
Кувана, еще раз кинув взгляд на парня в свитере, поплелся в процедурный
кабинет.
Полицейский повернулся к парню.
— Обожди в приемной. Мне тут надо с доктором кое о чем потолковать.
Парень покорно вышел.
— Доктор, а как там тот пациент?.. Которого закрыли в уборной... Не
дебоширит?
— Да нет.
— А дружки его больше не заявлялись?
— Кажется, приходили раз, но я их не видел.
— А то я боялся, что у вас могут быть неприятности.
— И правильно боялись.
— А? — Полицейский растерялся. — Что-нибудь случилось?
— Те тридцать тысяч, которые они внесли как задаток, уже на исходе.
При упоминании о деньгах полицейский пристыженно сник, словно это он не
заплатил.
— На сколько еще хватит?
— Я вчера справлялся в канцелярии. Дня на два.
— Всего?!
— Его палата и без лечения стоит три тысячи иен в день, так что
тридцать тысяч — это фактически ничто. Даже на то, чтобы сделать
рентгеновский снимок, уже не хватит.
— Вы уж извините меня, доктор.
— Что проку в ваших извинениях?
— Не может быть, чтобы у его дружков не было денег...
— Я же сразу сказал: как только кончатся деньги, выписываю.
— А как он себя чувствует?
— Рана немного гноится... Ничего. Долечится амбулаторно.
Наоэ подошел к раковине и начал мыть руки.
Глава V
После пяти вечера уже начинало темнеть. Промозглый холодок осенних сумерек
пронизывал до костей. Наоэ собирался домой. Завязав галстук, он подошел к
окну ординаторской.
Под низким, занавешенным тучами небом тянулись бесконечные крыши домов,
устремлялись ввысь огромные небоскребы. Словно прорастая из-под земли, один
за другим замелькали бесчисленные огоньки, и, по мере того как их
становилось все больше, густела тьма. Наоэ любил это время суток: когда
сумерки медленно перетекают в ночь. Именно в этот час — на мгновенье —
проявляется, словно нарисованное волшебными чернилами, истинное лицо города.
Лицо, столь не похожее на дневное...
Вот так же пробуждается в человеке его
второе, скрытое я"
, — подумал Наоэ, любуясь вечерним городом.
Странное сравнение... Но оно почему-то испугало его. Рядом нескончаемым
потоком текли машины, шли люди, а с высоты огромных зданий город, должно
быть, казался застывшим и безмолвным...
В дверь постучали. Наоэ оторвался от окна.
— Войдите.
В комнату несмело вошла дочь главного врача, Микико.
— Вы еще не ушли? Микико слегка запыхалась.
— А что случилось?
— Пожалуйста, если не очень торопитесь, загляните перед уходом в
канцелярию. Там вас ждут.
— Ваш отец?
— Нет, мама.
Микико взглянула на Наоэ в упор.
Он кивнул, надел пиджак и перекинул через руку пальто. Микико безмолвно
дожидалась у дверей.
— Ну, пошли?
Микико распахнула дверь и первой шагнула в коридор. Мимо прошла уборщица.
Заметив Наоэ и Микико, она почтительно поклонилась.
Канцелярия находилась на том же этаже, что и ординаторская. Здание было
построено буквой
П
, и для того, чтобы попасть в канцелярию, нужно было
пройти по коридору и завернуть за угол. Одной стеной канцелярия выходила на
лестничную клетку. Дойдя до лестницы, Микико остановилась.
— До свидания.
— Домой?
— Нет, сегодня у меня занятия икебаны. Мне непременно надо там быть.
На Микико был белый плащ с поясом, на шее голубая косынка, в руках
молодежная складная сумочка.
— Тогда до завтра?
— Нет, подождите, пожалуйста... Наоэ обернулся.
— Как вы относитесь к балету?
— Гм... К танцам?
— Да. В конце этого месяца начинаются гастроли...
— Ты будешь выступать?
Наоэ только сейчас вспомнил, что Микико занимается балетом.
— Нет. На этот раз выступает не наша школа. Балетная труппа
Тото
.
Если я... Если вы не возражаете... У меня есть билеты.
— Когда спектакль?
— Двадцать девятого и тридцатого — два дня подряд.
Голос у Микико от волнения слегка охрип, она запиналась.
— Твердо обещать не могу, но думаю, что пойду.
— Так я отложу для вас билет? А если у вас появятся какие-нибудь дела и
вы передумаете, предупредите пожалуйста.
Она повернулась и, словно спасаясь от кого-то, стремительно побежала вниз по
лестнице.
В комнате сидели Рицуко и работавшая в канцелярии молодая женщина.
— Простите, что задержала вас. Вы, верно, уже собирались домой? —
Рицуко сложила лежавшие перед ней бумаги и усадила Наоэ на диван. —
Надеюсь, я не отрываю вас от важных дел?
— Да нет.
Рицуко подошла к стоявшему в углу комнаты шкафчику.
— Чай? Кофе?
— Все равно.
— А может, пиво или виски?
— Прошу вас, не беспокойтесь.
— Рабочий день закончился. Можно позволить себе немного выпить.
Она достала из холодильника пиво, сняла с полки бутылку виски и бокалы и
поставила их на столике перед Наоэ.
— Чем-нибудь закусите? Может, сыру? Наоэ замялся.
— Ну тогда сасими. Мураками-сан, — повернулась она к
женщине, — будьте любезны, позвоните в
Тамадзуси
, попросите срочно
принести нам сасими.
— На сколько человек?
— На одного. Пусть сделают ассорти: понемногу всего самого вкусного.
— Право, к чему такое беспокойство, — снова сказал Наоэ.
Рицуко села напротив, наполнила его бокал пивом. Был уже шестой час,
управляющий и вторая конторщица ушли домой.
— Придется немного подождать. Минут десять.
— Конечно. Благодарю вас.
Ясуко Мураками навела порядок у себя на столе, открыла шкаф и начала
одеваться.
— А где главврач? Чем он занят сегодня? — поинтересовался Наоэ.
— У него заседание в правлении Ассоциации врачей.
— Все в заботах...
— Он с удовольствием сам себе ищет забот, — передернула плечами
Рицуко. — И сегодня вечером не преминет куда-нибудь улизнуть.
— Слишком много у него дел...
— Ничего. Если хватает сил развлекаться, значит, здоровье есть! —
Рицуко рассмеялась.
— Так я пойду? — спросила Мураками.
— Не забудьте. Эти бумаги необходимо подготовить к завтрашнему
дню, — напомнила, прощаясь, Рицуко.
— Конечно, я взяла их с собой.
Мураками поклонилась и вышла из комнаты. Проводив ее взглядом, Наоэ поднял
бокал.
— Может, и мне выпить с вами?
— Разве вы пьете?
— Совсем мало. У меня уже от двух рюмок голова идет кругом.
Рицуко снова наполнила бокал Наоэ и, чуть-чуть плеснув себе, пригубила.
Немного неживое, но красивое узкое лицо... Пожалуй, не дашь сорока восьми
лет. Медсестры сплетничали: в молодости главный врач на коленях умолял
Рицуко стать его женой. Теперь, конечно, молодость ушла, но следы былой
красоты остались.
— А может, все-таки виски, сэнсэй? Позвольте за вами поухаживать.
Рицуко достала чистый бокал, положила в него лед, налила виски.
— Мой супруг всегда разбавляет виски водой.
— Не надо.
Наоэ выпил залпом. Он любил это ощущение — обжигающе горячей волны, медленно
стекающей по пищеводу в желудок. В эти мгновения в мозгу Наоэ неизменно
возникала одна и та же картина: ярко-алая влажная слизистая оболочка
постепенно чернеет, обугливается...
— Извините, что заставил вас ждать... На пороге стоял посыльный из
ресторана. На продолговатом блюде лежали красиво украшенные ломтики ассорти.
— Соевого соусу?
Рицуко убрала пепельницу и поставила на стол блюдо с сасими.
Наоэ предпочитал пить виски не закусывая. Ему было достаточно соленых
орешков, а если не было и их — просто запивал водой. Как правило, так и
бывало, когда он в одиночестве сидел вечерами в своей холостяцкой квартире.
— Вы не любите рыбу?
— Почему же? Люблю.
— Вы, кажется, родились на Хоккайдо?
— В Саппоро.
— Хоккайдо богат рыбой.
— Это верно. Я вообще больше люблю рыбу северных широт. Может, оттого,
что я привык к ней с детства. Мне кажется, там она вкуснее, дольше сохраняет
свежесть.
Наоэ подцепил палочками ломтик тунца.
— У вас в Саппоро есть родственники?
— Мать.
— Она живет одна?
— С моим младшим братом и замужней старшей сестрой.
— Вам, доктор, тоже надо поскорее жениться.
Наоэ молча допил виски. Он пил крупными глотками, но медленно, стараясь
продлить удовольствие. Острота ощущения от стекающего по горлу огненного
сгустка уже немного притупилась.
— Я все думаю, не посватать ли вас... Рука Наоэ, державшая бокал,
застыла.
— Не хотите? Такой интересный мужчина — и один! Просто жаль. У меня
есть на примете одна чудесная девушка. Может, встретитесь с ней, посмотрите?
— Нет.
Ответ Наоэ прозвучал грубо.
— Жаль... — разочарованно протянула Рицуко. — А она бы с
удовольствием.
Наоэ упорно молчал.
— Закончила университет К., отделение английской литературы. Ей
двадцать шесть. Конечно, возраст... Но такая хорошенькая! И выглядит очень
юно. Отец у нее ревизор в банке Т. Она в семье единственная дочка, и
родители на нее не надышатся. Когда отца послали работать в лондонский
филиал банка, жена осталась дома, а дочку он взял с собой, потому и
засиделась в невестах. — От выпитого пива глаза Рицуко блестели. —
Жила за границей, а совсем не зазналась. Скромная, чуткая... Просто
прелесть. Я с ней лично знакома: она иногда заходит к нашей Микико.
Лицо Наоэ оставалось неподвижным, как маска; было непонятно, слушает он или
нет.
— Мы с мужем на днях говорили об этом. И решили, что она очень бы вам
подошла.
Рицуко вопросительно подняла на Наоэ глаза.
— Ну хоть на фотографию взгляните.
— Не надо.
— Я же прошу просто посмотреть!
Она встала, выдвинула ящик стола и вытащила из него белый бумажный пакет.
— Вот она.
Рицуко протянула Наоэ фотографию. Снимки были сделаны словно специально для
показа женихам: на одном — девушка в кимоно, на другом — она же, но в
европейской одежде.
Девушка в к
...Закладка в соц.сетях
