Жанр: Любовные романы
Свет без тени
....
Кобаси терзался угрызениями совести: на глазах у него умирал человек и он
нес за это ответственность. Кобаси поставил капельницу, ввел успокоительное
— словом, сделал все, что мог, но все равно на сердце у него было тяжело.
Кобаси с самого утра бегал то в палату, то в комнату медсестер.
В три часа Норико еще раз спустилась в амбулаторию. Набрала номер. Гудок.
Еще один.
Сейчас возьмет трубку
. Но нет, гудки, только гудки. Видимо, все-
таки не вернулся...
Норико медленно побрела по лестнице, как вдруг почувствовала дурноту. Она
прижала руки к груди, несколько раз глубоко вздохнула, но желудок сжал
мучительный спазм. Закрыв рот рукой, она ринулась в туалет. Норико вырвало
чуть ли не на пороге: ощущение было такое, что ее выворачивает наизнанку.
Норико подождала, пока не перестанет мутить; грудь точно сжимало тисками.
Наконец ей стало легче. Умывшись, Норико медленно подняла глаза к зеркалу. В
уголках глаз блестели слезы.
Она задумалась. На желудок она никогда не жаловалась, продукты сегодня все
были свежие, тошнота подкатила так же внезапно, как и исчезла, — такого
с ней никогда не бывало.
Из-за беременности
, — догадалась она. Норико ощущала сильную
слабость. Увидев в зеркале свое измученное лицо, она вспомнила о Наоэ.
В комнате медсестер Кобаси разговаривал со старшей сестрой.
— Он умрет сегодня вечером или ночью.
— Кто дежурит? — Старшая сестра подошла к висевшему на стене
расписанию. — А, Симура и Каваай.
— Вечно мне не везет! — недовольно надулась Каваай.
— А что, Наоэ-сэнсэй так и не появлялся? — удивился Кобаси.
— Час назад звонила. Нет дома.
— В какой гостинице он остановился в Саппоро? Кажется, в отеле
G.? — Хоть по телефону поговорить, если он еще там...
— Он вам нужен?
— Очень. Я хотел посоветоваться с ним об Уэно. Может, дать ему преднин?
— Попробуем дозвониться? — предложила Сэкигути.
У Норико екнуло сердце:
Отель G.
... Пять дней назад она была там с Наоэ.
Смотрела из окна на заснеженный город. Наоэ обнимал ее... Всего пять дней, а
кажется, так давно.
Саппоро ответил сразу. Это было в порядке вещей, но Норико почему-то страшно
удивилась.
— Алло, алло... — кричала в трубку старшая сестра. — Саппоро?
Гостиница G.?
Не переставая скручивать тампоны, Норико насторожилась.
— На-о-э... да-да... правильно... господина Наоэ Кёскэ, из Токио...
Старшая сестра посмотрела на стоявшего в дверях Кобаси.
Если он в номере, я потом тоже позвоню ему потихоньку
, — подумала
Норико.
— Вот как? Понятно... — протянула старшая сестра. Норико затаила
дыхание.
— Да-да, я поняла, большое спасибо. Положив трубку, Сэкигути
повернулась к Кобаси:
— Три дня назад он выехал из гостиницы.
— Куда?
— Сказал, что в городе живет его семья. Может быть, перебрался к ним.
— А номер их телефона узнать нельзя?
— М-м-м... Не известно, на чье имя он записан. Попытаюсь, конечно,
но...
— Возможно, его уже нет и там.
— Да-да, летит сейчас сюда...
— Ладно, не надо. Как-нибудь обойдусь.
— Надеюсь, уж завтра он выйдет на работу, — процедила старшая
сестра.
— Завтра будет поздно... — Задумчиво вытянув губы трубочкой,
Кобаси постоял немного и вышел из комнаты.
В шестом часу вечера Уэно стало хуже: он потерял сознание. Было ясно, что
конец наступит вот-вот, и Кобаси решил остаться на ночь, поменявшись с
терапевтом Кавахарой.
Подкрашенная глюкоза исправно поступала в тело Уэно, но никакого облегчения
не приносила.
Еще вчера Кобаси сказал жене Уэно, чтобы она пригласила родственников, но
она по-прежнему в одиночестве сидела у постели мужа.
Без десяти минут пять Уэно вздохнул в последний раз и закрыл глаза. Он
метался в бреду целых три дня, а умер легко и тихо.
Старушка Тиё не плакала у тела — видимо, разговор с Наоэ подготовил ее. Она
просто ходила взад и вперед, не зная, куда девать руки.
Труп обмыли, сообщили о смерти властям. Предстояло отвезти его домой. Но
потом решили, что утром Тиё с чиновником из отдела социального обеспечения
отвезет покойного прямо в крематорий.
О еде и Кобаси, и медсестры забыли. Только поздно вечером, когда с делами
было покончено, они отправились ужинать.
В меню был суп из соевых бобов, жареная рыба, маринованные огурцы. Есть
Норико совсем не хотелось, она взяла только огурцов и в соседней лавке
купила мандаринов. Она утешала себя тем, что Каваай еще совсем ребенок и не
поймет, что с ней происходит.
После ужина Кобаси пришел к медсестрам в комнату, сел на диван.
— Ну вот, — печально сказал он, — все кончено. Вид у него был
изможденный. Видимо, напряжение дня не прошло для Кобаси бесследно.
Вздохнуть с облегчением после смерти больного — противоестественно. Но для
врачей и сестер — это будни, повседневная жизнь, и теперь они наслаждались
наступившим покоем.
— Я так боялся, — сказал Кобаси, — что она догадается об
обмане...
— Да, сэнсэй, это нелегко — две смерти подряд. Сначала Исикура, а
теперь Уэно.
— Да уж, пожалуй, хватит.
— Куда вы — туда и смерть. Больше, сэнсэй, с вами в паре не
дежурю, — сказала Каваай.
— Это ты ее за собой водишь, — невесело пошутил Кобаси.
Неожиданно Норико показалось, что за дверью кто-то стоит.
— Кто там? — Она открыла дверь и увидела Тиё.
— Можно войти? На минутку...
— Вам доктора? Старушка робко кивнула.
— Вы ко мне? — Кобаси встал и подошел к двери. Старушка
поклонилась и протянула пакет и коробку.
— Что это?
— Мы причинили вам столько хлопот...
— Что вы, бабушка?! — Кобаси отвел руку с подарками. — Если бы мы могли помочь ему...
— Ну как же? Столько крови перелили! Так старались...
— Не надо.
— Муж был так благодарен! Денег-то у нас нету... Спасибо. — Она
поклонилась Кобаси, потом Норико и положила на стол пакет с коробкой.
— Ну что вы, не надо! Да поймите, нельзя! Не за что... — чуть не плача, проговорил Кобаси.
Оставив подарки, Тие заковыляла к выходу, но у порога еще раз остановилась:
— Спасибо вам.
Проводив взглядом ее маленькую сухую фигурку, Кобаси и Норико разом
посмотрели на стол.
— Бегала старушка, покупала, — вздохнула Норико.
В пакете оказались хурма и мандарины, в коробке — виски. Фрукты
предназначались, по-видимому, медсестрам, а виски — Кобаси.
— Нехорошо получилось, — угрюмо проговорил Кобаси, глядя на
бутылку. — Ведь старику-то не помогли.
— Для нее, наверное, расходы немалые, — заметила Норико.
— Совестно брать от нее подарки.
— Она так старалась, хотела сделать приятное. Нет, отказываться
нельзя. — Норико подумала, что, если б здесь был Наоэ, он бы не
отказался.
— А может, и правильно, что послушался совета Наоэ? — закуривая,
пробормотал себе под нос Кобаси.
Было уже почти девять часов. Норико собралась гасить в палатах свет. За
окном чернело усыпанное звездами небо. Верно, похолодало.
Тишину в комнате разорвал телефонный звонок. Норико стояла ближе всех к аппарату. Она сняла трубку.
— Алло, Токио? Клиника
Ориентал
? — послышался пожилой женский
голос.
— Да.
— Я звоню из Саппоро. Моя фамилия Наоэ...
— Как?
— Я сестра Кёскэ Наоэ.
— Слушаю вас... — У Норико оборвалось сердце. — Что
случилось?
— Вчера... Кёскэ скончался...
— Что?! — Леденящий холод охватил Норико.
— Кёскэ умер.
— Умер...
Кобаси и Каваай испуганно вскочили.
— Кто?..
— Он покончил с собой.
Норико слушала, не в силах вымолвить ни слова.
— Утонул в озере Сикоцу...
Норико выронила телефонную трубку и прижала ладони к лицу. Потом медленно,
как при замедленной съемке, осела на пол. Трубка соскользнула со стола и
раскачивалась из стороны в сторону.
Глава XXII
Когда Норико пришла в себя, то увидела, что лежит на диване, укрытая
одеялом.
— Кажется, очнулась!
Совсем рядом возникло чье-то лицо. Постепенно его черты приобрели четкость.
— Сэкигути-сан... — прошептала Норико.
— Ну наконец-то, пришла в себя. — Старшая сестра погладила Норико
по голове.
Что-то случилось до того, как она потеряла сознание... Норико попыталась
вспомнить.
— Наоэ-сэнсэй?..
Старшая сестра кивнула. Рядом стоят Каваай и Акико с Каору — видно,
прибежали из общежития. Все смотрят на нее.
— Да... конечно... Я тоже пойду... — Кто-то разговаривал по
телефону. — Да, прошу вас.
Норико узнала голос Кобаси. Она медленно поднялась.
— Тебе лучше полежать.
Норико покачала головой: нет, она встанет.
В комнате ничего не изменилось. На столе — хурма, мандарины, бутылка виски,
у стены — шкаф с лекарствами, рядом висит стетоскоп. Под ним — открытый
стерилизатор.
— Голова не кружится?
— Сэнсэй умер? — Норико в упор посмотрела на старшую сестру. Та
молча опустила глаза. — Почему?..
— Ты должна поехать в Икэдзири, к нему домой.
— Зачем?
— Так велела его сестра.
— Мне?! — Норико подняла голову и снова посмотрела на Сэкигути.
— Она просила тебя взять у управляющего ключ и открыть квартиру.
— Зачем?
— Там письмо для тебя.
— Письмо?..
— Сэнсэй оставил тебе посмертное письмо. Его сестра просила, чтобы ты
первой вошла в квартиру и осмотрела ее.
Норико задумчиво смотрела на старшую медсестру, не в состоянии понять, о чем
она говорит.
— Алло, это кафедра хирургии университета Т.? Вас беспокоят из клиники
Ориентал
. Только что нам позвонили из Саппоро. Доктор Наоэ скончался.
Покончил с собой... — Тон у Кобаси был чересчур бодрый и
жизнерадостный. — Да... да... В озере Сикоцу, неподалеку от Саппоро.
Да... Самоубийство...
— А-а... — застонала Норико и снова закрыла глаза.
Тело Наоэ медленно погружается в свинцовую ледяную пучину... Беззвучно.
Мечутся в прозрачной воде руки, ищут опору... Голова запрокинута назад...
Все дальше, все глубже... Со дна навстречу тянутся ветви деревьев... Вот они
сомкнулись над телом: Наоэ в плену воды и деревьев.
Норико показалось, что она уже видела это. Но никак не могла вспомнить
когда. Во сне? И теперь кошмар превратился в явь...
— Да... Сегодня все подтвердилось... Да-да. Хорошо. Спасибо.
Снег падает, падает... Озеро поглотило Наоэ, воды сомкнулись, круги
разошлись и достигли берега — и опять почти неподвижная серо-свинцовая
гладь... Тишина, от которой можно сойти с ума...
— Норико-сан! Тебе лучше?
Лучше? Нет. Но лежать — это слишком мучительно.
— Мы уже позвонили управляющему. Сейчас приедет главврач с супругой, и
мы отправимся в Икэдзири.
Норико кивнула и поднесла руку к голове. Скорее... К нему домой. Откроется
дверь — а он там. Все это — кошмарный сон, он скоро пройдет, стоит только
открыть глаза. Не надо так волноваться.
Это всего лишь сон...
В 10 часов они приехали к дому Наоэ. Управляющий встретил их в ночном
халате.
— Наоэ-сэнсэй скончался? — спросил он, дрожа всем телом, как от
мороза. Глядя испуганными глазами, отдал ключ Норико.
Пятый этаж. Из лифта направо. Третья дверь от конца коридора, по левой
стороне. Белая табличка:
Наоэ
.
Не соображая, что она делает, Норико остановилась у двери, нажала на кнопку
звонка.
Хозяина нет в живых. В квартире пусто. Норико знала это, но все равно
нажимала на кнопку звонка. Сейчас он услышит. Откроет дверь. Выйдет — в
авасэ, руки на поясе. Удивится:
Ты?
И Норико белкой юркнет в квартиру,
быстро захлопнет дверь и ключом закроет ее изнутри.
Что же он медлит? Может быть, спит? Или проснулся, но нет сил встать,
открыть дверь? Или стоит и смотрит через глазок на нее?
— Там никого нет... — мягко проговорила старшая сестра.
Норико, очнувшись, протянула ей ключ.
Как она жаждала получить этот ключ! До сегодняшнего вечера мечтала об этом.
Тогда бы она могла приходить сюда и встречаться с Наоэ когда угодно. Если
его не было бы дома — убирать квартиру, готовить ужин и ждать. А когда он
придет, можно спрятаться и напугать его...
Но он так и не дал ей ключа. Правда, она не просила. Хотя, если бы и
попросила, все равно не дал бы. И вот теперь, когда его уже нет, ключ лежит
в ее ладони. Только после смерти он захотел раскрыть перед ней душу.
Норико осторожно вошла в квартиру, стараясь ступать бесшумно.
Прихожая, за занавеской — кухня. Посередине кухни стоит обеденный стол,
вокруг расставлены стулья. На металлической мойке — завернутая в бумагу
бутыль с сакэ, рядом пустой стакан — Наоэ, похоже, пил перед дорогой. Норико
едва сдержалась, чтобы не поставить бутыль на место.
За раздвинутой фусума комната. Кровать, слева, у двери на балкон, письменный
стол. Котацу. Кровать аккуратно заправлена.
— Пусто... — То, что было совершенно естественно, повергло Норико
в изумление.
— А вот же оно, посмертное письмо. — Старшая сестра заметила белый
конверт, лежащий на котацу.
На нем тушью было написано:
Госпоже Норико Симуре
.
С минуту Норико отрешенно смотрела на конверт, не видя его, потом с опаской
взяла в руки, как какую-то очень страшную вещь.
В конверт было вложено несколько густо исписанных белых листочков.
Мы больше не встретимся. Еще не знаю, как все это произойдет, но я решил
умереть у озера Сикоцу.
Почему именно здесь? Особых причин нет. Просто хочу умереть на севере, чтобы
никто не мешал мне. Кроме того, труп мой никогда не всплывет наверх. Я хочу,
чтобы мое обезображенное тело навеки осталось там, на дне озера, среди
затонувших деревьев.
Ты, я думаю, уже поняла, что я болен. У меня рак костей. Точное название
моей болезни: миелома. Я узнал о своей болезни два года назад. Сейчас
медицина еще бессильна помочь мне. Правда, есть несколько способов лечения,
но все они могут лишь облегчить мои страдания, но не излечить. Я давно
изучал эту болезнь, и вот, по злой насмешке судьбы, заболел сам. Мне
осталось жить три месяца. Сейчас раковая опухоль появилась уже на правой
ноге; через месяц я бы не смог ходить.
Очаг в позвоночнике возник восемь месяцев назад. Ты знаешь, там множество
нервных центров, и потому временами я мучился от невыносимых болей. Только
поэтому я столько пил и принимал наркотики.
Из университета я ушел потому, что понял, что у меня не хватит сил работать
дальше. Лучше дать дорогу молодым. Кроме того, я получал наркотики из
университетской клиники, и потому мне тем более следовало уйти.
Я знаю, ты очень переживала, думая, что я краду наркотики в клинике,
злоупотребляю своим положением. Не волнуйся, это не так. Лишь иногда, когда
мне подолгу не присылали из университета, я вынужден был одалживать их на
время в
Ориентал
.
Я причинил немало горя. Особенно тебе. Мне кажется, тебе я доставлял только
страдания. Но зато я увидел, как ты добра. Почему же я огорчал тебя?
Попробую ответить коротко: лишь потому, что смерть ходила за мной по пятам.
Странно, но на пороге смерти я научился видеть людей такими, какие они есть
— без прикрас. Я отбросил свой прежний идеализм и веру в справедливость. Я
упорно старался под пестрой оболочкой разглядеть в людях изначальное добро и
зло. Возможно, это одна из причин антипатии, которую питает ко мне Кобаси-
сан... Я должен извиниться перед ним за то, что так долю испытывал ею
терпение.
Никто лучше меня самого, врача, не мог знать, когда смерть настигнет меня.
Смерть не знает отдыха. Я не верю, что перевоплощусь в Будду, не верю в
бессмертие души. Не останется ничего. Сдуть с ладони горстку пепла — и
пустота. Вот что такое смерть.
Последние несколько месяцев я жадно искал женщин. Но не потому, что таков по
натуре. Нет, они мне были нужны для того, чтобы забыться. Я точно
оправдываюсь, но все же только они и наркотики помогали мне не думать о
смерти. Лишь с ними я чувствовал, что принадлежу себе, все остальное время
мною владело Ничто...
Я хотел оставить после себя память — детей. Я мечтал о том, чтобы после меня
осталось как можно больше детей. Может, это покажется парадоксальным, но,
чем ближе подступала ко мне смерть, тем острей становилось это желание.
Ведь скоро я должен был раствориться в небытии...
В этом письме я хочу попросить у тебя прощения: никого я не мучил так, как
тебя. И еще. Может быть, ты родишь мне ребенка — увы, это случится уже после
моей смерти.
Возьми в правом ящике стола банковский счет. Денег у меня немного — пять-
шесть миллионов, но все же... Возьми их, когда они тебе понадобятся. Можешь
воспользоваться ими даже в том случае, если захочешь избавиться от ребенка.
И еще. В стенном шкафу в левом углу стоят три картонные коробки с моими
рентгеновскими снимками и записями о течении болезни. Думаю, более
подробного и объективного исследования поражения миеломой позвоночника еще
не было. Прошу тебя, передай эти коробки доценту Сэнде с кафедры хирургии
университетской клиники. Он единственный уже два года знает о моей болезни,
это он посылал мне наркотики.
Скоро я увижусь с тобой в аэропорту Ханэда. Странно, что я пишу все это
человеку, с которым через час буду лететь в одном самолете.
До сих пор я обманывал тебя, и ты простодушно мне верила. В последний раз я
воспользуюсь твоей доверчивостью. Надеюсь, ты будешь моим последним другом.
Кёскэ Наоэ Норико сидела на диване, бездумно глядя куда-то вдаль.
Письмо по очереди читали главврач, Рицуко; потом старшая сестра; Акико
заглядывала ей через плечо.
У Норико не возникало желания отнять письмо, спрятать его. Да, там
говорилось о том, что было их тайной — ее и Наоэ. Теперь об этом узнают все.
И пусть.
Все равно скрыть бы не удалось.
О том, почему Наоэ покончил с собой, пришлось бы сказать главврачу и старшей
сестре. Об этом могли написать и из Саппоро. А так даже лучше: исчезнут
подозрения относительно наркотиков.
Ну а отношения между Наоэ и Норико... Они давно всем известны. Конечно,
лучше бы скрыть пока про поездку в Саппоро, но это — их личное дело. Все
равно о ребенке, который жил у нее под сердцем, когда-то пришлось бы
поговорить со старшей сестрой, а уж она не преминет сообщить главврачу с
Рицуко. Так что зачем скрывать, обманывать? Смерть Наоэ могут истолковать не
так.
Странная апатия охватила Норико. Наоэ нет, а все остальное — что будет с
ней, что подумают люди, — все это уже не имеет значения. Изменить
ничего нельзя.
Норико всегда подчинялась воле Наоэ: он говорил
белое
— она думала
белое
, говорил
черное
— она верила
черное
. Она не изменилась и теперь:
что ж, его нет, надо жить, как получится.
Но что-то все же надо делать... Голова идет кругом... Она никак не могла
сосредоточиться.
Наконец она вспомнила про грязный стакан, который заметила, входя в
квартиру. Когда она приходила к Наоэ, мытье посуды, уборка приносили ей
абсолютный душевный покой.
— Стенной шкаф там? — спросил главврач, закончив читать письмо.
Норико кивнула, подошла к шкафу и открыла правую створку.
Внутри по-прежнему стояли три картонные коробки. Главврач вытащил одну из
них.
На крышке было помечено:
октябрь—декабрь
.
Ютаро достал пакет со снимками, выбрал один и поднес к свету.
Все столпились вокруг.
— Н-да... — протянул Ютаро.
— Покажи, где опухоль? — попросила Рицуко.
— Видишь в углу черное круглое пятнышко? Выемка. Это она и есть.
Норико было видно, что на снимке ключица. Ближе к плечу, там, где показывал
главврач, виднелась черная округлая впадинка. Кость плавно изгибалась, но в
этом месте сам дьявол оставил свой черный след.
— Бедный... — Рицуко поднесла к глазам платочек и
отвернулась. — Представляю, какие боли...
Норико медленно встала и пошла на кухню мыть стакан. Никто ее не просил.
Просто это вошло в привычку.
Теперь Норико почти все время спала.
Собственно, это был не сон. Она лежала в постели с закрытыми глазами, а мозг
ее бодрствовал. Она все слышала, понимала — и завывания ветра, и шаги
разносчика молока, и топот почтальона, когда он взбегал по бетонной
лестнице.
В ту ночь вместо нее дежурила Акико. Из квартиры Наоэ старшая сестра с Каору
привезли Норико в общежитие, уложили в постель; старшая сестра все время
гладила ее по голове; Каору сидела рядом — присмиревшая, как после нагоняя.
Что было дальше — Норико помнила очень смутно.
Удивительно четко ей запомнился только один эпизод: утром кто-то позвонил, и
она даже, кажется, отозвалась:
Да-да!
Но с кровати не встала, не было сил;
и посетитель, видно, ушел, потому что в комнате снова воцарилась тишина.
Что происходит? Усталости нет, и ничего не болит. Но тело не подчиняется ей;
оно стало безвольным и мягким, как вата. Норико даже злилась на себя за эту
слабость. Позовут — ответит; оставят в покое — по-прежнему будет лежать...
Норико пролежала почта весь день, до четырех часов.
А в четыре — дальше она помнила хорошо — ее разбудили.
Она открыла глаза: перед ней сидела Сэкигути.
— Проснулась? Как самочувствие? — Старшая сестра низко склонилась
над Норико, сонно смотревшей в потолок. — Я к тебе заходила сегодня
утром. Позвонила — ты ответила, я успокоилась и ушла.
Значит, действительно не показалось: звонок был...
— Приехала сестра доктора Наоэ.
— Сестра?
— Вчера вечером ты говорила с ней по телефону...
С этой секунды мозг Норико лихорадочно заработал.
— Где она сейчас?
— В клинике, скоро придет сюда.
— Надо встать...
— Совсем не обязательно. Если неважно себя чувствуешь, лучше полежи.
— Нет, встану.
— Тогда я сбегаю, приведу ее?
Странно... Трагедия вселила в старшую медсестру еще большую живость.
После ее ухода Норико села на кровати и огляделась. Солнце уже клонилось к
западу.
Вчера она так и легла в чем была — в тапочках, не переодевшись в ночную
рубашку. Торопливо натянув свитер и юбку, Норико подошла к зеркалу и начала
причесываться. В это время в дверь постучали.
— Мы пришли, — сказал за дверью голос старшей сестры.
Норико смутилась: зачем так быстро? Даже не успела привести себя в порядок.
Она хотела попросить их обождать, но потом передумала. С полураспущенными
волосами она пошла открывать дверь. Теперь, после смерти Наоэ, на нее будут
смотреть как на его жену.
— Извините... — В комнату вошла женщина в кимоно. — Я сестра
Наоэ.
— Норико Симура... — поклонилась Норико и взглянула на женщину.
Что-то в ней было родное. Лет сорока, очень похожа на Наоэ — такое же
удлиненное лицо. Кимоно очень элегантное, морковного цвета, с мелким
рисунком.
— Вы столько сделали для брата, спасибо... — поклонившись, сказала
женщина. — Обидно, что ничего не знала о вас раньше. Сюда следовало,
конечно, приехать маме — она так хотела встретиться с вами, — но после
всего, что случилось, она совсем ослабела. Вместо нее приехала я...
Норико нечего было сказать. Она смотрела на женщину и чувствовала, что сердце постепенно оттаивает.
— Вы, должно быть, сердитесь на нас... Так уж случилось. Простите, если
можете.
— У меня нет на вас обиды.
— Думаю, брат был бы рад это услышать... Норико не отрываясь смотрела
на женщину. Тень снова пробежала по ее лицу, и Норико подумала:
Как же они
похожи!
— Он действительно бросился в озеро? — тихо спросила Норико.
— Позавчера к вечеру на озере нашли пустую лодку, в ней его пальто и
письмо.
— Кто-нибудь видел его самого? Как он плыл в этой лодке?
— Нет. Никто не видел. — Женщина медленно покачала головой.
— Значит, это не точно?..
— Пятого января он поехал на озеро. Портье гостиницы видел, как брат
спускался к б
Закладка в соц.сетях
