Жанр: Любовные романы
Книга Дины
... Уголки губ у Юлии чуть-чуть приподнялись вверх. Дина поняла, что они с
доктором уже не раз говорили на эту тему. Они прекрасно дополняли друг
друга.
Мюллер больше молчал.
— А он опасный? — вдруг спросила Дина.
— Кто? — не понял доктор.
— Ну этот, ваш религиозный фанатик.
— Ах он... Да, для самого себя. Он часто до потери сознания бьется
головой о стену. Никогда не знаешь, когда на него накатит. Я склонен считать
его буйным. Он призывает и Бога, и черта и не делает разницы между ними.
— А почему его держат в больнице?
— Он угрожал семье...
— Мне бы хотелось посмотреть вашу больницу, — сказала Дина.
Удивленный таким желанием, доктор обещал исполнить ее просьбу. И они
договорились о встрече.
По обе стороны коридора было по четыре камеры. Те же звуки, что и в Трондхейме, но не такие громкие.
Здесь содержались и душевнобольные, и преступники. Не самое подходящее место
для дам, так считал доктор. Раздался отчаянный крик, кто-то позвал
доктора, — казалось, какому-то несчастному грозила гибель. Доктор
извинился. Загремел ключами и исчез за одной из дверей.
Через окошко в двери надзиратель подозвал человека по фамилии Йентофт.
В окне показалась грубая, грязная рубаха и выбритая голова. Больной щурился
и мигал от яркого света. Но глаза у него были более живые, чем можно было
ожидать у заточенного здесь человека.
Йентофт пытался схватить Дину, но не мог просунуть руку между прутьями.
Надзиратель сказал ему, что фру Дина Грёнэльв хочет поговорить с ним, хотя
он и умалишенный. Йентофт благословил Дину и осенил ее крестным знамением.
— Бог милостив! — крикнул он так громко, что надзиратель цыкнул на
него.
— Ты знаком с Богом? — быстро спросила Дина и покосилась на
надзирателя, который, чтобы не терять времени, наводил порядок на полках,
висевших по стенам.
— Да! И со всеми святыми!
— Ты знаком с Ертрюд? — настойчиво спросила Дина.
— Я знаком с Ертрюд! Бог милостив! Она похожа на тебя? Она приходила
сюда?
— Ертрюд бывает всюду. Иногда она похожа на меня. Иногда мы с ней
разные. Бывает...
— Перед Богом все равны!
— Ты так считаешь?
— Не я, а Библия! Об этом написано в Библии! — крикнул Йентофт.
— Да. Библия — это Книга Ертрюд.
— Эта Книга всех! Аллилуйя! Мы пройдем в Жемчужные ворота, все как
один! Все падут от меча, если не обратятся в истинную веру!
Надзиратель подошел к Дине и спросил, не хочет ли она прекратить свидание.
— Эта дама пришла, чтобы поговорить с тобой, Йентофт, — сказал он.
— Херувимы бросятся и разрубят их пополам! От темени до пяток! Всех до
единого! Топор уже лежит у подножия дерева... Бог милостив! — кричал
сумасшедший.
Надзиратель смотрел на Дину, как будто прося извинения за Йентофта. Словно
тот был его собственностью, неодушевленным предметом, помешавшим ей на пути.
— Успокойся, Йентофт! — твердо сказал он и закрыл окно перед лицом
разволновавшегося больного.
— Неужели обязательно, чтобы больной человек всегда был заперт только с
самим собой? — спросила Дина.
Надзиратель с изумлением уставился на нее.
— Вы дождетесь доктора? — спросил он.
— Нет, передайте ему привет и благодарность!
Мюллеры устроили прием в честь Дины.
Ее представили книготорговцу Юрдалу. Вряд ли его можно было считать светским
львом. Но когда-то он был мальчиком на побегушках у Хенрика Вергеланда и
имел книжный магазин в Лиллехаммере. Так что он во всех отношениях
принадлежал к сливкам общества.
Юрдал издавал ноты старинных грустных песен. Он зазывал рыбаков в заднюю
комнату своей лавки и разучивал с ними мелодии. Таким образом песни Юрдала
стали широко известны. Дина тоже их знала.
Пока ждали обеда, Дина играла на пианино, а книготорговец пел.
Были приглашены также и епископ с женой.
Стоило заглянуть в большие серые глаза епископши, как все в мире становилось
на свои места. У нее были широкие ноздри и крупный нос. Уголки рта были
приподняты в улыбке, а широкую бороздку над верхней губой как будто
пропахала грусть. Черные волосы, скрытые белым чепцом, разделял прямой
пробор. Кроме обручального кольца единственным ее украшением был кружевной
воротничок.
Юлия говорила, что все женщины, независимо от их положения, находят у нее
утешение.
Епископша по очереди обвела всех глазами. Как будто прикоснулась прохладной
рукой к воспаленному лбу. Ничто в этой женщине не подчеркивало ее высокого
положения. И тем не менее ее присутствие за столом было исполнено значения.
— Вы такая молодая, Дина Грёнэльв, и уже так давно вдовствуете, —
мягко сказала она и налила Дине кофе, словно обычная служанка.
— Да.
— И на вас лежит ответственность за постоялый двор, шхуны и судьбы
людей?
— Да, — прошептала Дина. Ее поразил голос епископши. Глаза.
— Должно быть, вам очень трудно?
— Да...
— Вам совсем не на кого опереться?
— Кое-кто есть.
— На брата? Или, может быть, на отца?
— Нет, на жителей Рейнснеса.
— Но ведь это не близкие вам люди?
— Нет... То есть... Матушка Карен...
— Это ваша мать?
— Нет, свекровь.
— Но ведь это не одно и то же?
— Нет
.— Вы полагаетесь на Бога, я это вижу!
Юлия попросила епископшу принять одну женщину, жившую по соседству, —
она хочет поговорить с епископом, но не смеет прийти без разрешения.
Старая епископша медленно повернулась к Юлии, мимоходом она будто случайно
накрыла своей рукой руку Дины. Легкие, прохладные пальцы.
Дина приняла этот день как подарок.
Крупное, широкое лицо епископа светлело, глаза увлажнялись, когда он смотрел
на жену. Легкие нити тянулись от одного к другому, незаметно задевая
присутствующих.
Дина не стала курить после обеда сигару, ей не хотелось вести себя
вызывающе.
Весь следующий день она была полна смирения. Но поняла, что ей нужно как
можно скорее попасть в Вардёхюс. Она чуть не загнала хозяйскую лошадь,
пустив ее галопом вверх по склону, вокруг озера, через кусты и пролески.
Лето благоухало, и все чувства саднили, как ожог.
ГЛАВА 15
Встретили меня стражи, обходящие город: не видали ли вы того, которого
любит душа моя?
Но едва я отошла от них, как нашла того, которого любит душа моя; ухватилась
за него и не отпустила его, доколе не привела его в дом матери моей и во
внутренние комнаты родительницы моей.
В тот день, когда Мюллер договорился о Дининой поездке в Вардёхюс, задул
жесткий юго-западный ветер. На море поднялось волнение.
Судам, не собиравшимся заходить в Тромсё, пришлось искать там убежища. Их
собралось столько, что, перепрыгивая с палубы на палубу, можно было, как по
суше, уйти далеко в море. Если бы не дождь!
На борту одной лодьи, идущей в Трондхейм, был пассажир, которому остановка в
Тромсё была не с руки. У него были дела в других местах.
Он остановился в гостинице Людвигсена, чтобы избежать переполненных моряками
домов для приезжих. На нем была широкополая фетровая шляпа и кожаные штаны.
Получив номер, он предупредил, что не желает делить его ни с кем, и пошел в
аптеку, чтобы купить средство от нарыва, — по дороге из Вардё у него
начал нарывать палец.
Приезжий стоял и ждал, когда его обслужат. Колокольчик возвестил о приходе
нового покупателя. Не поворачивая головы, приезжий понял, что вошла женщина.
Дождь прекратился, но ворвавшийся в дверь ветер сорвал у него с головы
шляпу.
Это было 13 июля 1855 года, через три дня после того вечера, когда Дина за
столом у Мюллеров увидала Любовь. Наверное, эти три дня были необходимы,
чтобы исполнилось благословение епископши. Так или иначе, Дина подхватила
шляпу Лео и с любопытством стала ее разглядывать.
Аптекарь бросился и захлопнул за Диной дверь. Заливался зажатый стенами
колокольчик.
Глаза Лео блуждали по пальто Дины, как будто он не смел поднять их и увидеть
ее лицо.
Оба затаили дыхание. Наконец их глаза встретились. Они стояли в двух шагах
друг от друга.
Дина держала шляпу, словно щит. У Лео было такое лицо, будто он увидел
летающую лошадь. И только когда аптекарь спросил. Что вам угодно?
— Дина
опомнилась и засмеялась, заливисто и свободно:
— Вот ваша шляпа! Добро пожаловать!
Шрам Лео выглядел бледным нарождающимся месяцем на коричневых небесах. Он
протянул ей руку. Больше они не видели ничего вокруг. Рука была холодная.Дина провела указательным пальцем по его запястью.
Они вышли на ветер, так и не купив ни капель для матушки Карен, ни бинта с
йодом для Лео. Приветливый аптекарь, открыв от изумления рот, слушал, как
колокольчик провожает их своим звоном.
Дина и Лео шли по разрытой, грязной дороге. В нижней части улицы рабочие
укладывали тротуар.
Сперва они молчали. Он взял ее руку и уже не отпускал. Потом наконец
заговорил. Низким, красивым, завораживающим голосом. Этот голос отчетливо
выговаривал каждое слово. Но всегда что-то утаивал.
Дина поскользнулась. Лео с трудом удержал ее, чтобы она не упала. Прижал к
себе. Подол Дининой юбки полоскался в лужах, она не могла подобрать юбку,
потому что придерживала рукой шляпу. Лео этого не замечал. Невидящими
глазами он смотрел, как с каждым шагом грязь жадно цепляется за ее подол.
Они поднимались по склону. Наконец город и грязь ослабили свою хватку. Дину
и Лео обступили поля и березовый лес. Они шли, удерживая шляпы. Но вот Дина
опустила руку, и ее шляпой завладел ветер. Лео бросился за ней, однако не
догнал. Они видели, как шляпа с развевающейся лентой летела на север.
Красивое зрелище.
Лео водрузил Дине на голову свою большую черную шляпу и надвинул на самые
глаза.
Внизу раскинулся город. Но Дина его не видела. Она видела только губы Лео,
красные, с горькими темными складками вокруг. Обожженные солнцем.
Дина остановилась и положила руку ему на губы. Медленно провела пальцами по
обожженным местам.
Он закрыл глаза, обеими руками удерживая на ее голове шляпу.
— Большое спасибо за подарки, которые прошлой весной привезла русская
лодья! — сказала она.
— Как ноты? Тебе понравились? — спросил Лео, не открывая глаз.
— Да! Большое спасибо. Но ты не написал даже двух слов!
Он открыл глаза:
— Не мог...
— Откуда ты это послал?
— Из Тромсё.
— Ты был в Тромсё и не доехал до Рейнснеса?
— Не мог. Торопился в Финляндию.
— Зачем?
— Искал приключений.
— А в Рейнснесе ты их больше не ищешь?
Он негромко засмеялся, но не ответил. Его руки все еще лежали у нее на
плечах. По-видимому, чтобы удерживать черную шляпу.
В конце концов он прижался к Дине, крепко и тяжело.
— Ты собирался приехать в Рейнснес?
— Да.
— И до сих пор собираешься?
Он долго смотрел на нее. Потом еще крепче прижал ее к себе вместе со шляпой:
— А там меня еще ждут?
— Думаю, да.
— Но ты не уверена?
— Нет!
— Почему ты так сурова, Дина? — прошептал он и приблизился к ее
губам, словно боялся, что ветер унесет ее ответ.
— Так нужно. А вот ты жестокий человек. Обещаешь и обманываешь, не
приезжаешь... Заставляешь ждать и томиться в неведении.
— Я послал подарки.
— Но даже не написал, от кого они!
— Тогда было нельзя.
— Может быть. Но это жестоко!
— Прости!
Рукой с нарывающим пальцем он поднял ее лицо за подбородок. И вдруг,
смутившись своей грубой руки, опустил ее.
— Я была в тюрьме в Трондхейме и спрашивала о тебе. Там для тебя
оставлено письмо.
— Когда это было? — Его слова унес ветер.
— Год назад. Я ездила в Берген... Ты не был в Бергене?
— Нет, я был на берегах Финнмарка и смотрел, как англичане играют с
порохом.
— И тоже играл с порохом?
— Да, — честно ответил он.
— Ты хоть думал о чем-нибудь?
— Все время.
— О чем?
— Например, о Дине Грёнэльв.
— Думал, но не приехал.
— Да.
— У тебя были более важные дела?
— Да.
Она вдруг с яростью ущипнула его за щеку, потом поддала ногой камень так,
что он попал Лео в щиколотку. В лице у него не дрогнул ни один мускул. Он
только передвинул ногу. И, сняв шляпу с ее головы, надел на свою.
— По-моему, ты занимаешься какими-то темными делишками.
Она процедила это сквозь зубы, как судья, удивленный внезапным
сопротивлением человека, которого собирался осудить. Лео долго испытующе
смотрел на нее. И улыбался.
— Что же ты собираешься предпринять?
— Собираюсь все выяснить! — отрезала она. Неожиданно он начал
читать стихотворение, которое переводил ей в последнюю ночь, когда был в
Рейнснесе.
Играет и воет, как зверь молодой, Завидевший пищу из клетки железной; И бьется о берег в вражде бесполезной, И лижет утесы голодной волной... Вотще! нет ни пищи ему, ни отрады: Теснят его грозно немые громады. Дина сердито смотрела на него.
— Это описание реки, помнишь? — сказал он. — Пушкин
сопровождал русские войска в Турцию. Я тебе рассказывал...
Она мрачно смотрела на него. Кивнула.
— Ты похожа на дикую реку, Дина.
— Ты просто смеешься надо мной, — упрямо сказала она.
— Нет... Я пытаюсь найти с тобой общий язык.
Я Дина. Стихотворение Пушкина — это мыльные пузыри, которые
вылетают у Лео изо рта. Его голос заставляет их держаться в воздухе. Долго.
Я насчитала двадцать один пузырь. Потом они лопнули, и брызги упали на
землю. А мне пришлось заново все обдумывать. Уже по дороге обратно она спросила, куда он теперь направляется.
— В Трондхейм, — ответил он.
— И по пути нигде не остановишься?
— Нигде.
— Тогда можешь забрать там в тюрьме свою книгу с подчеркнутыми
словами! — с торжеством сказала она. — Я знаю, она имеет отношение
к твоим темным делишкам, о которых ты не рассказываешь. Из-за которых не
написал письма и не подписал своего имени на подарках. Я спрашивала о тебе,
но никто про тебя даже не слыхал.
— А кого ты обо мне спрашивала?
— Русских моряков. Бергенских торговцев. Управляющего тюрьмой в
Трондхейме.
Он в изумлении не сводил с нее глаз.
— Зачем? — прошептал он.
— Затем, что у меня была твоя книга, я хотела ее тебе вернуть.
— И из-за этого ты доставила себе столько хлопот в Бергене и в
Трондхейме?
— Да. Теперь ты сможешь получить ее обратно.
— Так я и сделаю, — спокойно сказал он, но голос у него
дрогнул. — Кому ты ее оставила?
— Управляющему.
Он на мгновение нахмурился:
— Почему?
— Потому, что не хотела больше держать ее у себя.
— Но почему ты отдала ее управляющему?
— А кому же еще? Но пакет запечатан сургучом. — Она усмехнулась.
— Я ведь сказал, что ты можешь оставить ее себе.
— А я не хотела держать ее у себя. Да и ты так ею дорожил...
— Почему ты так решила?
— Потому, что ты притворился равнодушным.
Наступило молчание. Он остановился и долго не спускал с нее глаз.
— Тебе не следовало этого делать, — серьезно сказал он.
— Почему?
— Этого я не могу тебе объяснить.
— Управляющий твой недруг?
— Я не уверен, что Пушкину у него будет хорошо...
— Ты его знаешь?
— Нет. Перестань меня допрашивать, Дина! Она быстро подошла и влепила
ему пощечину.
— Зря ты меня ударила, Дина. Ни людей, ни животных бить нельзя.
Лео медленно пошел вниз, в правой руке он держал шляпу. Левая, как
остановившийся маятник, висела вдоль туловища.
Дина не двинулась с места. Не услышав ее шагов, он остановился и позвал ее.
— Можешь сколько угодно напускать на себя таинственность! —
крикнула она.
Шея у нее вытянулась, как у гусыни, которая уворачивается от ножа мясника.
Крупный нос был похож на клюв. Солнце разорвало тучи. Ветер усилился.
— Ты ездишь повсюду и привязываешь к себе людей. А потом исчезаешь и не
подаешь признаков жизни! Что ты за человек? Кто ты? Что за игру ты ведешь?
— Спускайся сюда, Дина! Нечего кричать оттуда!
— Где хочу, там и стою! Сам иди сюда!
И он пришел. Как будто уступил ребенку, которого сам же чуть не довел до
слез.
Они стали спускаться, прижавшись друг к другу.
— Ты редко плачешь, Дина?
— Не твое дело!
— Когда ты плакала последний раз?
— В прошлом году в Фолловом море во время шторма! — сказала она.
Он чуть заметно улыбнулся:
— Давай заключим мир?
— Не раньше, чем я узнаю, кто ты, откуда и куда едешь.
— Но мы же с тобой увиделись!
— Этого мало!
Он стиснул ее руку и сказал просто, словно разговор шел о погоде:
— Я люблю тебя, Дина Гренэльв!
Много лет назад, как раз в том месте, где они проходили, кто-то поставил
дорожную тумбу. Не будь ее, Дина села бы прямо в грязь.
Она сидела на тумбе и тянула себя за пальцы, точно хотела оторвать их.
— Что же это такое? Что же это такое? — в отчаянии кричала она.
Он ждал, когда она успокоится. Внешне он был невозмутим.
— Может, довольно уже, Дина?
— Почему ты так говоришь? Почему редко приезжаешь в Рейнснес?
— Слишком далеко, Дина. — Он растерялся.
— Тогда расскажи мне, чем ты занимаешься!
— У мужчин иногда бывают причины молчать.
— Неужели чаще, чем у женщин?
— Не знаю. Я же не спрашиваю тебя ни о чем. Что-то надорвалось в их
отношениях.
— Ты думаешь, можно приезжать и уезжать из Рейнснеса, как будто...
— Я приезжаю и уезжаю когда захочу. И пожалуйста, перестань
расспрашивать всех обо мне. Я НИКТО! Запомни это!
Он рассердился.
Она встала с тумбы и взяла его за руку. Они снова стали спускаться. Вокруг
еще были лес и поля. Ни домов. Ни людей.
— Чем же ты все-таки занимаешься? — Она доверчиво прижалась к
нему.
Он сразу понял ее уловку. Но все-таки ответил.
— Политикой, — грустно сказал он.
Она взглядом разобрала его лицо на части. Подбородок, рот, нос. И
задержалась на глазах.
— Одни преследуют тебя. Другие — прячут.
— Ты преследуешь меня, — засмеялся он.
— Что же ты такое натворил?
— Ничего, — ответил он, на этот раз серьезно.
— Это по-твоему, а по-моему...
— И по-твоему тоже.
— А уж это позволь мне решить самой. Расскажи! Он безнадежно развел
руками, снял шляпу и сунул ее под мышку. Ветер растрепал ему волосы.
Наконец он собрался с духом и твердо сказал:
— Мир хуже, чем тебе кажется. Кровь. Виселицы. Голод. Бедность.
Предательства и унижения.
— Неужели он так плох?
— Плох, хотя мог бы быть и хуже. Но он более жесток, чем ты думаешь.
Из-за этого я и стал человеком, которого не существует.
— Тебя не существует?
— Да. Но когда-нибудь времена изменятся.
— Когда же?
— Не знаю.
— И тогда ты приедешь в Рейнснес?
— Да, — твердо сказал он. — Примешь ли ты тогда человека,
который проезжает мимо и не существует?
— Я не могу выйти замуж за человека, которого не существует.
— А ты хочешь выйти за меня замуж?
— Да.
— А моего согласия ты спросила?
— Нас с тобой благословили. Этого достаточно.
— Чем же я буду заниматься в Рейнснесе?
— Жить со мной и тушить горящую крышу, если потребуется.
— Ты думаешь, мужчине этого достаточно?
— Иакову было достаточно. И мне тоже.
— Но я не ты и не Иаков!
Они мерили друг друга взглядом, как два самца, отстаивающих свое право на
самку. Любви в их глазах не было. Наконец Дина сдалась. Она опустила глаза и
тихо сказала:
— Ты мог бы быть шкипером на одном из судов.
— В шкиперы я не гожусь, — мягко ответил Лео. Он по-прежнему
держал под мышкой скомканную шляпу.
— Но не могу же я быть женой человека, который ездит в Россию и еще Бог
знает куда! — крикнула она.
— А тебе и не надо выходить замуж, Дина. По-моему, ты не годишься для
роли жены.
— Но кто же тогда будет рядом со мной?
— Я!
— Но ты же не существуешь!
— Для тебя существую! Пойми это! Но мои дороги нельзя обнести оградой.
Это приведет только к ненависти.
— К ненависти?
— Да! Людей нельзя держать в загоне. От этого они становятся опасными.
Так поступили с русским народом. И это чревато взрывом!
Ветер гнал по полю соломенную труху. Кое-где дрожали испуганные
колокольчики.
— Людей нельзя держать в загоне... Они от этого становятся
опасными! — шептала Дина. — Они от этого становятся опасными!
Она сказала это в пространство, словно ей вдруг открылась истина, которой
она прежде не понимала.
Им не нужно было обнимать друг друга. Их связывали узы прочнее морских
канатов.
На другой день к Мюллерам пришел посыльный с пакетом. На имя Дины.
Это была ее шляпа. Она выглядела так, будто всю зиму пролежала под снегом.
Но в тулье в заклеенном конверте лежала записка:
Независимо ни от чего я вернусь
. И все.
Дина уехала с первым же пароходом, который шел на юг. Лео уехал двумя днями
раньше. Радости она не чувствовала. Но немного успокоилась.
Епископша показала ей, что Любовь существует. К тому же ей уже незачем было
ехать в Вардёхюс, в это дикое, забытое Богом место с тюрьмой и крепостью в
форме звезды, обнесенной каменными стенами. Так ей сказали.
— Людей нельзя держать в загоне. Они от этого становятся
опасными! — шептала Дина, ей оставалось только считать горные вершины
да рукава фьордов.
Люди на борту в счет не шли.
Помилуй меня, Господи, ибо тесно мне; иссохло от горести око мое, душа моя и
утроба моя.
Дина была уже на пути домой, когда матушка Карен вдруг поникла в своем
вольтеровском кресле и потеряла дар речи.
Фому послали верхом через горы за доктором. И Андерс с попутными судами
послал письмо Юхану, который гостил у пастора в Вогене.
Доктора дома не оказалось, но и, окажись он дома, он все равно уже ничем не помог бы матушке Карен.
Юхан быстро собрался и поспешил к смертному одру своей бабушки. Как и все в
Рейнснесе, он считал матушку Карен бессмертной.
Олине совсем растерялась от горя. Это чувствовалось и по ее стряпне. Все
казалось пресным и безвкусным.
Стине не отходила от матушки Карен. Она готовила травяные отвары и поила
больную с ложечки. Обтирала ее, меняла под ней белье. Мыла и присыпала ее
крахмалом. Развесила полотняные мешочки с душистыми травами и розовыми
лепестками, чтобы в комнате у больной лучше пахло.
Время от времени матушке Карен казалось, что она находится в садах Эдема и
уже можно забыть ту долгую дорогу, которую ей пришлось преодолеть, чтобы
попасть туда. Стине согревала шерстяные тряпки и обкладывала ими дряблое
тело матушки Карен, взбивала подушки и перины, приоткрывала окно. Только чуть-
чуть, чтобы свежий воздух все время тек в комнату.
А тем временем августовское солнце было обжигающе горячим, созревала черника
и последнее сено перевезли наконец под крышу.
По приказу Олине Вениамин и Ханна старались держаться подальше от дому. Они
бродили вдоль берега, высматривая судно, на котором могла бы вернуться Дина
и привезти им подарки.
Вениамин понимал, что матушка Карен тяжело больна. Но слова Олине о том, что
она скоро умрет, принял за ее обычное преувеличение. Ханна же, напротив, как
и Стине, предчувствовала неотвратимое. Как-то, стоя в воде и подцепив
палочкой перевернутого краба, она сказала:
— Матушка Карен умрет еще до воскресенья!
— Почему ты так говоришь?
— Потому, что у мамы такое лицо. И у матушки Карен тоже. Все старые
люди умирают!
Вениамин рассердился.
— Матушка Карен не старая! Это только так кажется, будто она
старая, — сказал он.
— Она очень старая!
— Нет! Ты дура!
— Почему ты споришь? Все умрут, и она тоже. И нече
...Закладка в соц.сетях
