Жанр: Любовные романы
Книга Дины
...Дины. Она
работала как здоровый работник. Вставала на рассвете, а далеко за полночь
люди видели в окнах ее тень и слышали музыку, доносившуюся со стеклянной
веранды.
Фома был прикован к будням Рейнснеса. Он чуял присутствие Дины в бочках с
сельдью, жиротопне и в испеченном Олине хлебе. И он благословлял тот день,
когда русский уехал из Рейнснеса и Дина снова, как вол, впряглась в работу.
Фома ощущал ее запах, видел ее бедра, замечал, что запястья у нее стали
тоньше. Что волосы начали терять упругость.
Она не брала его больше с собой, когда ездила верхом. Игра кончилась. Взгляд
у нее стал острым, как у артельного рыбацкой ватаги. И голос редко, но
напоминал раскаты грома.
Когда она переехала в бывший дом Нильса, он все ждал, что она пришлет за
ним.
Дверь веранды была видна только со стороны моря.
Однажды в Рейнснес пришло письмо с сургучной печатью. На имя Юхана.
Весенний день полнился криками чаек и голосами людей, снаряжавших карбасы
для поездки в Берген.
Юхан стоял в лавке с письмом в руке. Там никого не было, поэтому он вскрыл
письмо. В нем сообщалось, что ему наконец-то дали приход. Маленькое рыбацкое
местечко в Хельгеланде.
Юхан ходил среди морских пакгаузов. Смотрел на причалы, дворовые постройки,
большой господский дом и бывший дом Нильса, который уже начали называть
Домом Дины. Слышал шум на берегу, где шла погрузка. Арендаторы, ребятишки,
случайные люди. Зрители и помощники. И над всей этой суетой звучали властные
голоса Андерса и штурмана Антона.
Насколько хватал глаз, вверх по склону, до перелесков, поля были уже
зеленые. Фьорд и горы скрывались в молочном мареве.
Неужели он все это покинет?
Юхан смотрел на большой белый дом, окна залы как будто подмигивали ему, а по
аллее навстречу ему шла Дина в красном платье. Волосы ее развевал ветер.
Глаза у Юхана вдруг наполнились слезами, и он отвернулся.
Письмо, которое он уже и не чаял получить, вдруг показалось ему приговором.
— Чего ты грустишь? — спросила Дина, подходя к нему.
— Мне дали приход, — беззвучно ответил он, пытаясь поймать ее
взгляд.
— Где?
Он назвал место и протянул ей письмо. Она медленно прочитала его, сложила и посмотрела ему в глаза.
— Тебя никто не заставляет принимать его. — Дина вернула ему
письмо.
Она читала его мысли. Видела его насквозь, понимала его обращенную к ней
мольбу. О чем он вряд ли подозревал сам.
— Не могу же я оставаться в Рейнснесе.
— Ты нам нужен, — коротко сказала она.
Их глаза встретились. Ее — требовательные. Его — молящие. Полные вопросов,
на которые она не давала ответа.
— Детям нужен учитель, — продолжала Дина.
— Но матушка хотела совсем другого...
— Твоя мать не могла заглянуть в будущее. Она не знала, кому ты можешь
понадобиться. Она только хотела, чтобы ты занял свое место в жизни.
— Думаешь, она бы не огорчилась?
— Нет.
— Ну а ты, Дина? Что такое пастор без прихода?
— Хорошо иметь в усадьбе своего пастора. — Она сухо
засмеялась. — Между прочим, приход, который тебе дали, такой маленький,
что это выглядит оскорблением.
В тот же день, позже, Дина проверяла по спискам все, что надлежало везти в
Берген. Она ходила по пакгаузам и смотрела, что еще не погружено.
Из стены вышел Иаков, он был голый, его детородный орган был нацелен на нее,
как копье.
Неужели она забыла, на что способен старик Иаков? Как глубоко проникал в
нее? Как умел заставить ее кусать простыни, обезумев от страсти? Забыла, как
он ласкал ее? Что по сравнению с ним этот пустослов русский? Почему бы ей не
объяснить ему, какой был Иаков? Чем она докажет, что любовь русского слаще?
Что руки у него нежнее?
Дина ощущала Иакова всем телом.
Ну что ты тоскуешь по этому перекати-полю, который сам не знает, куда
держит путь — в Берген или в Архангельск?!
— презрительно сказал Иаков.
Динина рука с бумагами дрожала.
Я Дина. Юхан входит со мной в воду. Мы идем. Но он этого не знает.
Я-то плыву. Потому что меня держит Ертрюд. Так мы наказываем Иакова.
Наказываем Варавву. В тот же вечер под предлогом, что им надо обсудить дела Рейнснеса и будущее
Юхана, Дина принесла бутылку вина и пригласили Юхана на стеклянную веранду,
освещенную полуночным солнцем.
Она хотела показать ему свой дом.
Должен же он наконец увидеть комнату, выходящую на море, в которой она спит.
Он пошел за ней. Главным образом потому, что не знал, как отказаться, не
обидев ее. Ведь, наверное, у нее в мыслях было совсем не то, что у него...
Дина никогда ничего не скрывала. При свете дня творила все, что хотела.
Например, ей захотелось показать пасынку свою спальню. Наедине. И прижаться
к нему так, чтобы он потерял рассудок и забыл все слова.
Она поймала его, как кошка полузадушенную ею птицу. Несколько минут она
держала его в когтях. Забавлялась его испугом, стоя между кружевными
занавесками и кроватью. Подбиралась к нему все ближе и ближе. Наконец ее
руки скользнули по его телу.
— Нет, Дина! Нет! — твердо сказал он.
Она не ответила. Прислушалась к тому, что делается на дворе. И жадно
приникла к его губам.
Иаков вышел из стены и попытался спасти своего сына. Но было уже поздно.
Природа одарила Юхана не хуже, чем Иакова. Хотя он был не такой высокий и
сильный, как отец.
Его орудие неожиданно оказалось большим и могучим и было покрыто синими
прожилками, которые, словно сеть, удерживали то, что рвалось наружу.
Дина руководила им.
Юхану нечего было дать ей, кроме того, что он получил от Бога. Она раздела
его, и в душе у него зазияла большая дыра. Он пытался скрыть ее от них
обоих. Робко. Но ученик он был хороший. Ведь он был сыном не только Иакова,
но и старика Адама.
И раз уж так случилось...
Потом Юхан лежал в мерцающем свете за белыми задернутыми занавесками, с
трудом дыша, и думал о том, что предал Господа, свой приход и своего отца.
Он чувствовал необыкновенную легкость и как орел парил высоко над морем.
Ему было мучительно стыдно, что он так открылся перед ней. Он не только
излил в нее свое семя, он вообще был перед ней наг и ничтожен. И не знал,
как перевести дух.
По Дине он видел, что грех этот ему придется нести одному. Наконец-то он
понял, что таилось за его беспредельной тоской по дому, которая точила его в
Копенгагене, понял, почему он не смел раньше вернуться домой.
Дина сидела и курила большую сигару, подол рубашки задрался. Она с улыбкой
наблюдала за Юханом. Потом спокойно начала рассказывать о своей первой ночи
с Иаковом.
Юхана замутило. Все было как во сне. Слова, которые она употребляла, и то,
что говорила об его отце. Потом в нем проснулось любопытство. Он как будто
заглянул в замочную скважину в спальне отца.
— Если ты станешь пастором, напрасно потеряешь время, — сказала
она, откидываясь на подушки.
Он в ярости набросился на нее. Таскал за волосы. Разорвал рубашку.
Расцарапал руки.
Она прижала его к себе, спрятала его лицо у себя между грудями и стала
качать, как ребенка. Больше она ничего не сказала. Он был дома. Хуже уже
быть не могло.
Худшее уже свершилось, и это было непоправимо.
Ушел Юхан не через заднюю дверь. Хотя люди уже проснулись и могли видеть
его. Так велела Дина.
— Кто ходит через заднюю дверь, тот прячется, — сказала
она. — А тебе прятаться нечего. Запомни это. Ты имеешь право приходить
и уходить, когда я захочу. Рейнснес и все, что в нем есть, принадлежит нам.
Он потерпел кораблекрушение и нагой выбрался на острые камни. Солнце уже
искупалось в море. И теперь струилось на поля.
Юхан не понимал детей. Он вообще никогда никого не понимал.
Мало того, у него не было опыта общения с ними. Он и не старался установить
с ними связь.
Дети всегда пребывали в движении. Он не успевал слова сказать, как менялись
их мысли, менялось положение их тел в пространстве.
Юхан не считал, что дети многое узнают во время занятий с ним.
Вениамин быстро научился сбивать с толку учителя и мешал Ханне. Или смешил
ее.
Они занимались за столом в гостиной. Кое-какие книжные знания они все же
приобрели, но главным образом научились составлять заговоры и обмениваться
тайными знаками.
Они существовали в стане дерзких слов, переглядываний и всяческих подвохов.
Они читали катехизис и заповеди.
—
Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни
раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего
твоего!
— тонким голоском выговаривала Ханна и водила пальчиком по
строчкам.
— Юхан, почему у тебя нет ни жены, ни имения? — спросил Вениамин,
когда Ханна на мгновение умолкла.
— Жены у меня нет, но имение есть, — коротко ответил Юхан.
— А где оно?
— Это Рейнснес, — с отсутствующим видом ответил Юхан и кивнул
Ханне, чтобы она читала дальше.
— Нет, Рейнснес принадлежит Дине! — заявил Вениамин.
— И Дине, и мне, — поправил его Юхан.
— Но ведь вы не женаты!
— Нет. Дина была замужем за Иаковом, моим и твоим отцом.
— Но ведь Дина тебе не мать?
— Нет, однако мы вместе владеем и управляем Рейнснесом.
— Я никогда не видел, чтобы ты чем-нибудь управлял в Рейнснесе, —
сказал Вениамин и захлопнул катехизис.
Не успев опомниться, Юхан влепил ему пощечину. На щеке Вениамина выступила
красная полоска. Глаза стали похожи на черные пуговицы.
— Ты еще пожалеешь об этом! — крикнул Вениамин и пулей вылетел за
дверь.
Ханна соскользнула со стула и, как тень, бросилась за ним.
Юхан стоял у стола, ладонь у него горела.
Юхан понял, что так продолжаться не может. Он вынул письмо с королевской
печатью и с отвращением думал о своем положении.
Он часто ловил на себе косые взгляды, слышал вопросы: неужели до сих пор ему
еще не дали прихода? Или он решил остаться в Рейнснесе? Ведь он столько
учился, чтобы стать пастором, у него такая светлая голова!..
Ленсман прямо заявил, что взрослому человеку из хорошей семьи негоже служить
учителем у своей мачехи. Юхан весь сжался и не знал, что на это ответить.
Сын Ингеборг и Иакова не умел защищаться.
Юхан написал, что принимает приход. Он старался не заходить в контору и не
оставаться с Диной наедине.
Последние дни перед отъездом Дина и Юхан были как чужие. Он заглянул в
гостиную и буркнул, что прощание они отложат на утро. Андерс и матушка Карен
растерялись. Решение Юхана принять приход было для них неожиданностью.
Атмосфера была тягостная.
Стине встала и подошла к бледному молодому человеку в черном платье. Она
взяла его руку обеими руками и сделала низкий реверанс.
Юхан был тронут, он повернулся и ушел.
Тут же ушла и Дина, не пожелав никому доброй ночи. Она нагнала Юхана на
лестнице. И быстро ухватила за полу сюртука:
— Юхан!
— Что?
— По-моему, нам надо поговорить!
— Может быть.
— Идем! Пошли ко мне!
— Нет! — прошептал он, испуганно оглядываясь на стены, которые
могли и слышать, и видеть их.
— Юхан!.. — позвала она.
— Дина, это большой грех...
Он осторожно передвигал ноги. И поднимался вверх по лестнице. Уже наверху он
оглянулся и посмотрел на нее. Он весь взмок. Но спасся.
С той ночи она стала для него святой блудницей. Посланницей его страстей.
Пусть живет в Рейнснесе и управляет тут всем, а он отправится служить
Господу, как и хотелось его матери. Грех он заберет с собой и постарается
искупить его. Он оправдывал себя тем, что Дина слишком неуемна в своей
чувственности и совершенно не думает о том, что заняла место его матери.
Всевышний не может не понимать, что есть предел, за которым человек не
властен над собой.
Он уплыл с пароходом на другой день. Дина пришла проводить его на берег. В
виде исключения. Как-то она сумела изобразить все так, будто он был обычным
гостем, покидавшим Рейнснес.
Юхан вошел в лодку и в знак прощания поднял шляпу. Приказчик Петер
оттолкнулся веслом от берега.
Вениамину было велено стучаться в дверь, если он хотел зайти к Дине. Так
сказала Стине. Первые дни, после того как Дина переехала в новый дом, он
плакал и отказывался спать. Потом разработал свою стратегию. Он прибегал к
всевозможным уловкам, пускал в ход все свое обаяние, чтобы повелевать всеми
женщинами в усадьбе. Начал он со Стине, но она тут же раскусила его замысел
и одним взглядом привела его к послушанию.
Тогда он кинулся в объятия матушки Карен. Ведь она его бабушка. Правда?
Только его. Не Ханны. Этим он заставил плакать и Ханну, потому что матушка
Карен оказалась только его собственностью. С ее тростью с серебряным
набалдашником, пучком на затылке, кружевным воротничком, брошкой и всем
прочим. И Ханна еще раз поняла, что ее положение в этом доме зависит от
настроения других, — когда этим другим было хорошо, они забывали, кто
она, и не вспоминали о своих правах. Матушка Карен пожурила Вениамина, но
вынуждена была признаться, что Ханне она бабушка лишь понарошку. Еще была
Олине. Ею нельзя было управлять, используя родство или ее положение в доме,
зато Олине можно было очаровать, и тогда она забывала обо всем. Тогда
Вениамину разрешалось сидеть на кухне и пить чай с медом, хотя на самом деле
ему уже давно полагалось лежать в постели. Он часто подкрадывался босиком и,
послушав у двери, одна ли Олине на кухне, составлял ей компанию в любое
время.
Не забыл он и о Фоме. Но Фому Вениамин видел, только когда тот задавал корм
лошадям. У Фомы было много обязанностей, и найти его порой было трудно.
Вениамин поднимал на Фому большие серьезные глаза и просил разрешения
посидеть на лошади, пока Фома ее запрягает или ведет в поле. А иногда просто
вкладывал свою ладошку в большую руку Фомы и ходил вместе с ним.
Вениамин завел обычай залезать на стул и открывать в комнате окно,
обращенное на Дом Дины. Он становился на подоконник и неподвижно стоял там,
глядя на Динины окна.
Это привело к тому, что Стине стала чаще наведываться в комнату; она снимала
Вениамина с подоконника и закрывала окно. Не говоря ни слова.
— Я хотел только поговорить с Диной, — жалобно оправдывался
Вениамин, пытаясь снова влезть на окно.
— Дина не разговаривает с детьми так поздно, — говорила Стине и укладывала его в постель.
В конце концов Вениамина охватывала такая усталость, что он не мог даже
сердиться. Лишь тихонько всхлипывал и не двигался, пока Стине читала
вечернюю молитву. Потом она подтыкала вокруг него одеяло.
И ночь вдруг делалась шаром, наполненным светом и криками чаек. И Вениамин
оставался один на один с подземными силами. Чтобы избавиться от них, он
заставлял себя заснуть.
ГЛАВА 6
На ложе моем ночью искала я того, которого любит душа моя, искала
его и не нашла его. Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и
буду искать того, которого любит душа моя; искала я его и не нашла
его. В том году светлые ночи мешали Дине больше обычного. Люди слышали, как она
то выходит из дому, то снова возвращается в дом. Мается, как зверь в клетке.
Это началось после отъезда Лео. После того случая, который показал, что в
это лето Лео уже не вернется. Во фьорде бросила якорь русская лодья. Капитан
и штурман привезли какой-то товар. Ящики и бочки. Все думали, что русские
хотят что-то продать или обменять. Оказалось, это дары от безымянного друга.
Дина знала, кто этот безымянный друг и что отправил он эти дары потому, что
не приедет сам.
Там были прочные веревки для Андерса и большой ящик с немецкими книгами для
матушки Карен. Олине получила красивый воротничок с французскими кружевами.
В рулоне, надписанном для Дины, были ноты для виолончели и фортепиано.
Русские народные песни и Бетховен.
Дина заперлась у себя, предоставив матушке Карен и Андерсу самим принимать
русских моряков.
Русские остались довольны приемом и задержались в Рейнснесе. Штурман немного
говорил по-норвежски и занимал всех забавными историями.
Он был осведомлен в вопросах политики и торговли на севере и на востоке.
Россия и Англия никак не могут договориться. Конечно, из-за Турции. Нелады с
этими турками начались уже давно. Он только не знал, из-за чего именно.
Андерс слышал, что русский царь очень несговорчив, когда дело касается
Турции.
— Нельзя считать себя правым только потому, что ты царь, —
заключил Андерс.
На другой день Дина ужинала со всеми. Играла на пианино по новым нотам.
Русские пели так, что дрожали потолочные балки. Подогрел настроение и пунш.
У бородатого штурмана было крупное лицо и живые глаза. Он был уже не первой
молодости, но хорошо сохранился. Большие уши упрямо выглядывали из-под
густых волос. В его руках приборы и рюмки казались кукольными.
Постепенно разговор оживился. После ухода матушки Карен сигарный дым поплыл
по комнате.
В открытые окна доносились крики чаек. Мягкий свет ласкал грубую одежду
моряков, подчеркивал задубелость их кожи, играл на золотистых щеках и в
темных глазах Стине. Падал на руки Дины, летавшие по клавишам. И нежно
прикасался к золотому обручальному кольцу Иакова, которое Дина носила на
среднем пальце левой руки.
Гаги, которых пестовала Стине, склонив головы набок, с блестящими глазами и
трепещущим на груди пухом прислушивались к голосам и звону бокалов. Стоял
май, и небо на юге было еще новорожденное.
Дина попыталась узнать у русских, в каком городе они взяли на борт подарки
от Лео. Сперва они долго не понимали ее. Она без конца повторяла свой
вопрос.
Наконец штурман сказал, что они получили эти подарки в Хаммерфесте. С другой
лодьи, которая шла на восток. Отправителя никто из них не знал. Но им было
точно указано, куда все следует доставить. И еще им обещали, что им будет
оказан радушный прием.
Новый управляющий лавкой в Рейнснесе энергично кивал головой. Это был тощий
тридцатилетний человек с жидкими волосами. Сутулый и косоглазый. Он носил
пенсне и цепочку для часов, но самих часов у него не было. Теперь, после
праздничного обеда и трех бокалов пунша, он обнаружил новые стороны своей
натуры. Он умел смеяться!
И прежде чем все успели опомниться, рассказал историю об одном торговце из
Бремена, который видел у русских много распятий из мореного дерева и
литографий. Они привозили их с собой на своих лодьях.
На другой год этот торговец взял с собой целый короб таких распятий и
литографий, намереваясь выгодно продать в России. Но русские не стали их
покупать. Он стал выяснять причину и узнал, что на его распятиях голова у
Христа повернута влево, а не вправо и к тому же Он безбородый, как ребенок.
Русским был не нужен такой немецкий Христос. Они не верили, что он может чем-
нибудь помочь русским морякам. Однако торговец не растерялся. Он тут же
предложил свой товар норвежцам, и те охотно все раскупили за полцены,
считая, что совершили выгодную сделку. Они были добрые лютеране, и потому
безбородый Христос вполне их устроил. Вскоре эти распятия и литографии
висели уже во всех домах на побережье.
Все смеялись. Андерсу в его поездках доводилось видеть такие распятия.
Значит, управляющий не солгал.
У русского капитана создалось другое впечатление и о норвежцах, и о
норвежской торговле.
Они выпили за торговое братство и гостеприимство. Потом выпили за ячмень из
Кольской земли, который отличался замечательными свойствами и созревал
быстрее, чем ячмень из других мест.
Через некоторое время гости и хозяева вышли, чтобы полюбоваться полуночным
солнцем. Оно зацепилось за крутой склон, где погиб Иаков.
Дина попыталась еще раз расспросить о Лео штурмана, который немного говорил
по-норвежски.
Но он сокрушенно покачал головой.
Дина поддала камень ногой, нетерпеливым движением разгладила юбку и
попросила штурмана передать Лео поклон и сказать, что его ждут еще до
Рождества. Если он не приедет, подарки ему не помогут.
Штурман остановился и взял ее руку:
— Терпение, Дина из Рейнснеса. Терпение!
Вскоре Дина пожелала всем доброй ночи. Она пошла в конюшню и отвязала
Вороного. Вороной был недоволен.
Она нашла обрывок веревки, подвязала юбки, вскочила на Вороного и направила
его вверх по склону через березовую рощу. Вместо шпор она пользовалась
носком башмака. Вороной вытянул шею и заржал. Весенний ветер подхватил его
гриву. И они полетели.
На скалах возле причала стояли русские моряки и смотрели вслед хозяйке
Рейнснеса. Штурман решил, что она даже более русская, чем их женщины.
— Слишком мужеподобна, — заметил капитан. — Курит сигары и
сидит на лошади, как мужик!
— Но у нее красивые розовые ногти! — сказал второй штурман и
громко рыгнул.
Они сели в лодку и направились к своей тяжелой лодье.
Она чуть-чуть покачивалась на волнах. Было безветрие.
Их голоса далеко разносились в тишине. Они звучали стройно, напевно,
незнакомо. Почти нежно. Словно убаюкивали ребенка.
Той майской ночью Дина приняла решение. Она поедет со шхуной в Берген.
Теперь уже она могла и заснуть.
Повернув Вороного, Дина поехала домой.
Болота цвели. На березах у ручья появились листочки, маленькие, словно
мышиные ушки.
Из кухонной трубы поднимался тонкий дымок. Значит, Олине уже встала и
готовила завтрак.
Когда Дина снимала башмаки, явился Иаков. Он напомнил ей, как они вместе
ездили в Берген. Об их скачке в постели на постоялом дворе в Грётёйе.
Но Иаков явно боялся, что она уедет. Ведь в Бергене столько мужчин. По всему
побережью много мужчин. Всюду одни мужчины.
Когда шхуна была уже оснащена и нагружена, Дина объявила, что тоже едет.
Матушку Карен эта новость испугала — до отъезда оставалось всего три дня.
— Как ты можешь ни с того ни с сего бросать дом, милая Дина?! Это же
безответственно! Управляющий лавкой — человек новый, ему еще нельзя доверить
всю бухгалтерию и товары. И кто будет руководить сенокосом и ходить за
скотиной, если Фома тоже уедет?
— Человек, который каждую субботу в любую погоду по любой дороге идет
через горы, чтобы навестить своего отца, и возвращается обратно каждое
воскресенье, как-нибудь справится с мертвыми вещами, что хранятся в ларях и
на полках. А Фома... Фома останется дома.
— Но, Дина, он же просто бредит этой поездкой!
— Будет, как я сказала. Раз я уезжаю, он тем более необходим здесь.
— Но с чего тебе вдруг понадобилось в Берген? Почему ты не сказала об
этом раньше?
— Мне надо вырваться отсюда. — Дина хотела уйти. Она стояла в
комнате у матушки Карен. Старушка сидела у окна в мягком вечернем освещении.
Но в ней самой мягкости не было.
— У тебя слишком много забот, милая Дина. Тебе надо отдохнуть. Я
понимаю... Но ведь поездка в Берген — это не развлечение. И ты это знаешь.
— Я не собираюсь гнить в Рейнснесе год за годом. Мне хочется увидеть
что-нибудь новое!
Слова были как крик. Словно Дина лишь сейчас поняла, что ей нужно.
— Я видела, что не все так уж ладно... Но до такой степени...
Дина не уходила, но нетерпеливо переминалась с ноги на ногу.
— Ведь ты сама много ездила в молодости, матушка Карен!
— Да.
— Скажи, разве справедливо, что я прикована к одному месту на всю
жизнь? Я должна быть свободна, а то я за себя не ручаюсь... Ты понимаешь?
— Я понимаю, тебе кажется, что жизнь обошла тебя стороной. Может, тебе
следует найти себе мужа? Ты бы ездила почаще в Страндстедет. К ленсману. К
знакомым в Тьелдсунд.
— Там я мужа не найду. Мужчины, которых стоило бы привезти в Рейнснес,
не растут на березах в Тьелдсунде или в Квефьорде! — сухо сказала
Дина. — Ты сама так и осталась вдовой, после того как приехала в
Рейнснес.
— Да, но у меня не было усадьбы, постоялого двора и судов. На мне не
лежала ответственность за людей, животных и торговлю.
— Я не собираюсь мотаться по округе и искать кого-нибудь, кто начнет
меня учить, что и как нужно делать в Рейнснесе. Лучше уж просто уехать...
— Но почему ты так быстро все решила, милая Дина?
— Нужно делать что решишь, пока в тебя не закрались сомнения, —
ответила Дина.
И ушла.
Фома собирался в дорогу. Он еще никогда не бывал за пределами прихода. Им
владело нетерпение. По телу бежали мурашки, словно он лежал на можжевеловых
ветках.
Он рассказал о предстоящей поездке людям, которые приходили в лавку. Побывал
дома в Хелле и получил благословение родителей и подарки от сестер. Олине и
Стине, каждая на свой лад, позаботились, чтобы в дороге он ни в чем не
нуждался. Он чистил скребницей лошадей и объяснял новому конюху все, что
тому следует делать.
В конюшню пришла Дина.
Некоторое время она следила за его работой, потом дружелюбно сказала:
&md
...Закладка в соц.сетях
