Жанр: Любовные романы
Книга Дины
...о...
Дину начало трясти.
— Да-да, да-да, — приговаривала матушка Карен и непрерывно гладила
Дину по голове. — Любовь — это безумие. Так было, и так есть. Она не
проходит. Даже если ее испытывают буднями и непогодой. Она причиняет боль.
Временами...
Казалось, матушка Карен обращается к самой себе или к кафельной печке.
Взгляд ее скользил по комнате, она переступала с ноги на ногу.
Неожиданно Дина обняла ее, посадила к себе на колени и стала покачивать,
покачиваясь и сама вместе с ней.
В ее объятиях матушка Карен казалась маленькой девочкой.
Они сидели и качали друг друга. А их тени плясали по стенам, и огонь
медленно угасал.
Матушке Карен чудилось, что она снова молода и сидит в шлюпке, которая
должна доставить ее на галеас, на котором она с любимым мужем впервые поедет
вместе в Германию. Она чувствовала запах моря и просмоленной пакли.
— У моего мужа были такие нежные губы, — мечтательно сказала она,
покачиваясь в объятиях Дины. Она закрыла глаза и поболтала ногами. — И
такие светлые вьющиеся волосы, — прибавила она, улыбаясь сквозь синие
жилки век. Из-за них ее мечты окрасились в красноватый цвет. — Когда я
первый раз поехала в Гамбург, я была на втором месяце. Но я никому не
сказала о своей беременности, боялась, что мне не разрешат ехать. А на судне
признаки беременности приняли за морскую болезнь. — Матушка Карен
захлебнулась от воспоминаний и смеха.
Дина уткнулась ей в шею. Обхватила покрепче и продолжала покачивать.
— Рассказывай, матушка Карен! Рассказывай! — попросила она.
Из углов тянуло холодом. Зима проникала повсюду. Тени двух женщин в кресле
медленно поглотила тень от стены. Иаков теперь сидел с ними, но не мешал.
А любовь тем временем продолжала свои вечные поиски на русских проселках, в
русских лесах и больших городах.
— Матушка Карен, но ведь я не могу сама к нему посвататься! —
вдруг с отчаянием сказала Дина, прервав историю матушки Карен, которая как
раз прибыла в Гамбург и мужу стало известно о ее беременности; отец Иакова
подбросил ее в воздух, словно мешок с сеном, и поймал так осторожно, будто
она была сделана из хрупкого стекла.
Матушка Карен была настолько поглощена своими воспоминаниями, что растерянно
замигала:
— Посвататься?
— Ну да, если Лео опять приедет!
— Конечно можешь! Вдова Иакова Грёнэльва может сама посвататься к
человеку, с которым хотела бы соединить свою жизнь! А как же иначе! Конечно
можешь!
Иакова встревожил этот взрыв чувств со стороны матери, и он отступил в
стену.
— А если он мне откажет?
— Не откажет!
— Ну а если?
— Значит, у него есть на то веские причины, хотя я их не вижу, —
сказала матушка Карен.
Дина прислонилась к ней головой.
— Ты считаешь, что я должна постараться получить его?
— Да, нельзя позволить любви уйти из твоей жизни и даже пальцем не
пошевельнуть, чтобы удержать ее.
— Но я искала его.
— Где? Я думала, ты ждала, что он сам подаст признаки жизни, и потому была как зверь в клетке.
— Я спрашивала о нем и в Бергене, и в Трондхейме, — жалобно
сказала Дина.
— Если бы ты встретила его там, это была бы редкая удача.
— Да...
— Ты знаешь, где он может сейчас находиться?
— Может быть, в Вардёхюсе или еще дальше, на востоке...
— Что он там делает?
— Не знаю.
Они помолчали. Потом матушка Карен твердо сказала:
— Этот русский с красивым голосом и изуродованным лицом непременно
вернется в Рейнснес. Как ты думаешь, где он получил этот шрам?
Юхану отправили круглую сумму. Как аванс из наследства. Все было оформлено в присутствии свидетелей.
Матушка Карен написала ему письмо. Втайне от Дины. Просила его, если
возможно, найти Лео Жуковского. Но следов Лео не было нигде. Эта сыскная
деятельность ради будущего Дины из Рейнснеса придала матушке Карен бодрости
и сознания собственной необходимости. Она даже начала учить Вениамина и
Ханну читать и писать, а Дину заставила учить их арифметике.
Так прошла зима со снежными заносами, горящими свечами, приготовлениями к
Рождеству и отправкой людей на Лофотены.
Однажды Дина явилась в конюшню. Она хотела поговорить с Фомой.
— Я тебя отпущу, если ты хочешь пойти с Андерсом на Лофотены, — неожиданно предложила она.
На окнах и на двери с внутренней стороны лежал иней. Углы конюшни промерзли.
Но Фома не хотел идти на Лофотены. Он посмотрел на Дину — один глаз карий,
другой голубой — и продолжал заниматься лошадьми.
— Фома! — мягко сказала она, словно вдруг превратилась в матушку
Карен. — Не можешь же ты навек загубить себя здесь, в Рейнснесе!
— Тебе кажется, что я гублю себя здесь?
— Ты никуда не ездил. Нигде не бывал...
— Я хотел летом поехать в Берген, да не вышло...
— И потому ты не хочешь идти на Лофотены?
— Не гожусь я для этого.
— Кто тебе сказал?
— Сам знаю.
— Ты еще долго собираешься сердиться на меня из-за Бергена?
— Я не сержусь. Но я не хочу, чтобы ты отсылала меня прочь, будто я
тебе здесь мешаю! — еле слышно проговорил он.
Наморщив лоб, Дина покинула конюшню.
Андерс ушел на Лофотены, и Дина не находила себе места. Она беспокойно
ходила по своему дому, ей было не с кем выпить вина и выкурить сигару.
Она вставала на рассвете и принималась за работу. Или же устраивалась возле
лампы и читала Книгу Ертрюд. Читала торопливо, как осенью гонят с гор овец
или как путник карабкается по крутому склону, чтобы сократить путь.
Ертрюд приходила редко. А если и приходила, то всегда ее сопровождал крик. В
спальне гулял сквозняк. Занавески взлетали от ветра, стекла звенели. Дина
одевалась и шла в пакгауз Андреаса, чтобы утешить и получить утешение. Она
брала с собой маленькую перламутровую раковинку. Медленно крутила ее в
пальцах и направляла фонарь на восточный угол, умоляя Ертрюд выйти к ней.
Из-под потолка свисал невод для сельди. Неподвижный, как тяжелые мысли.
Волны громко плескались под самыми половицами.
Иногда она сидела на стеклянной веранде и пила вино. Было полнолуние. Дина с
трудом держалась на ногах.
Когда дни посветлели, приехал Юхан. Сказал, что предпочитает жить в
Рейнснесе и учить детей, чем замерзнуть насмерть среди чужих и не верующих в
Бога людей. У него дрожали губы, и он следил глазами за Диной.
Матушка Карен испугалась: как это он ни с того ни с сего отказался служить
Богу?
Юхан считал, что у него есть уважительная причина. Он болен. Уже несколько
месяцев он кашляет и не может жить в холодном пасторском доме. Там только
одна исправная печь. Неужели он должен сидеть на кухне вместе со служанкой и
писать там свои проповеди и служебные письма?
Матушка Карен поняла его. Она написала письмо епископу, и Юхан подписал его.
Вениамин отдалился от взрослых. Он всегда был мрачный. Его напускная угрюмая
многоопытность очень раздражала Юхана. Но когда Вениамин хотел, он учился
легко и охотно. Он делил свою любовь между тремя женщинами — Стине, Олине и
Ханной. Этих представительниц трех поколений он использовал для разных
целей.
Однажды Стине застала Вениамина, когда он пыхтя знакомился с телом Ханны.
Ханна с закрытыми глазами лежала на их общей кровати.
Тут же было решено, что отныне Вениамин будет спать в отдельной комнате. Он
горько плакал из-за предстоящей разлуки, гораздо горше, чем от стыда.
Стине ничего не стала объяснять ему. Но настояла на своем. Вениамин будет
спать отдельно.
Дина, по-видимому, не слышала всего шума, и слово Стине стало законом.
Тем же вечером Дина возвращалась из конторы. В лунном свете она увидела
голого Вениамина, который стоял на окне второго этажа.
Окно было открыто, занавески развевались вокруг него, как флаги. Дина
поднялась к нему, встала у него за спиной и окликнула по имени. Он не хотел
ложиться. Был безутешен. Отказывался с ней разговаривать. И даже не плакал
от бешенства, как бывало.
Он оторвал подошвы от своих лучших башмаков, из вязаного покрывала вырезал
лепестки и звезды.
— Ты чего так сердишься, Вениамин?
— Я хочу спать с Ханной! Мы всегда спали вместе!
— Но ведь ты плохо поступил с Ханной.
— Как плохо?
— Ты раздел ее.
— Я всегда раздевал ее, когда мы ложились спать! Она еще маленькая!
— Нет, теперь уже большая. — Нет!
— Вениамин, ты уже слишком большой, чтобы спать с Ханной. Мужчины не
спят с женщинами.
— Но ведь Юхан спит с тобой! Дина отпрянула.
— Кто тебе это сказал? — хрипло спросила она.
— Я сам видел. Он тоже не любит спать один.
— Не говори глупостей! — строго сказала Дина. Она взяла его за
волосы на затылке и стала тянуть, пока он не слез с окна.
— Нет! Я сам видел!
— Замолчи! И сейчас же ложись, а то я тебя выпорю! Вениамин до смерти
испугался. Не спуская с нее глаз, он быстро поднял обе руки и прикрыл ими
голову, словно боялся, что она его ударит.
Дина отпустила его и вышла из комнаты.
Весь вечер Вениамин неподвижно стоял на окне и смотрел на Дом Дины.
Наконец она снова поднялась к нему. Сняла его, дрожавшего, с окна и уложила
в постель. Потом подобрала юбки и спокойно легла рядом с ним. Кровать была
достаточно широка для двоих. Маленькому мальчику, который привык спать рядом
с теплой Ханной, кровать, конечно, казалась слишком большой и неуютной.
Впервые за много лет Дина видела, как Вениамин заснул. Она погладила его
вспотевший лоб, тихонько спустилась вниз и прошла через двор к своему дому.
В ту ночь Дина очень нуждалась в Ертрюд, поэтому она беспокойно кружила по
комнатам, пока не увидела в окне серый парус утра.
ГЛАВА 13
Враждуйте, народы, но трепещите, и внимайте, все отдаленные земли!
Вооружайтесь, но трепещите; вооружайтесь, но трепещите!
Крымская война создала благоприятную конъюнктуру для морской торговли и
рыболовства. Но привела к разрыву налаженных связей с русскими. В прошлом
году Белое море почти все лето находилось в блокаде. И было похоже, что
нынешним летом блокада повторится. Русские суда из моря не выпускались.
Осенью шхунам из Тромсё пришлось самим идти за зерном в Архангельск.
В ту осень, когда Дина и Андерс вернулись из Бергена, Андерс собирался на
одной из шхун отправиться на восток. Но вместо этого занялся снаряжением на
Лофотены и вообще делал то,
для чего был предназначен
, как он выражался.
Всю весну Дина следила за газетами и пыталась понять, заставит ли война
купцов из Тромсё опять посылать свои шхуны за хлебом. Ей хотелось наладить
связи со шкиперами в Тромсё, которые могли бы привозить продовольствие. Но
это было так же трудно, как ободрать живого угря.
— Мне надо самой поехать в Тромсё и там договориться! — сказала
она однажды, когда они с матушкой Карен и Фомой обсуждали этот вопрос.
И хотя в прошлую осень в приходе многие собрали хлеба сам двадцать —
двадцать пять, что считалось неслыханным урожаем, этого было недостаточно.
В Рейнснесе хлеба почти не сеяли. Было лишь одно небольшое поле — матушка
Карен считала это необходимым. Фома же говорил, что забот с полем больше,
чем пользы. Про себя он каждый год проклинал это поле матушки Карен.
После урожайной осени матушка Карен набралась смелости и стала убеждать
всех, что хлеба следует сеять больше. Особенно теперь, когда снова нависла
угроза блокады. В тот день она торжественно прочитала Дине и Фоме газетную
статью управляющего епархией Моцфельдта, который писал, что благодаря войне
народ пробудился и понял: нельзя рассчитывать на хлебные поля за морем, это
ненадежно. Он призывал людей напрячь силы и пережить зиму без русской муки.
Напоминал о необходимости беречь хлеб, стремиться получить от своей земли
хлеба больше, чем они получали раньше, и растить его в поте лица своего.
— Я всегда говорила то же самое. Нам надо сеять больше хлеба, —
сказала матушка Карен.
— Земля в Рейнснесе не подходит для хлеба, — спокойно заметил
Фома.
— Насколько возможно, мы должны обеспечить себя сами. То же самое говорит управляющий епархией.
Олине стояла в дверях. Прищурившись, она глянула в газету и сухо сказала:
— Вряд ли этому Моцфельдту приходится так потеть ради хлеба насущного,
как нам в Рейнснесе!
— Мы не привыкли сами выращивать хлеб, — сказала Дина. — Но
если матушка Карен считает, что нам следует сеять больше хлеба, мы обратимся
за советом в Сельскохозяйственное общество. Это в нашей власти. Но тогда
нашим арендаторам придется больше работать на нас. Матушка Карен, ты
считаешь, это будет справедливо?
— А разве нельзя нанять работников? — Матушка Карен не думала о
практической стороне вопроса.
— Мы должны делать то, что нам выгодно. Нельзя заготавливать корм для
такого количества животных и в то же время выращивать хлеб. Ведь у нас, на
севере, хлеб хорошо родится далеко не каждый год. Но немного увеличить
посевы мы, конечно, могли бы. Можно распахать землю на южном склоне, хотя
она и не защищена от ветра с моря.
— Сколько еще придется поработать, пока посевы на том склоне
окупятся! — Фома был недоволен.
— Рейнснес — торговый дом, — сказала Дина. — Все цифры
говорят о том, что именно торговля дает нам самый большой доход. У матушки
Карен были добрые намерения, но ей не знаком крестьянский труд, зато она
лично знакома с управляющим епархией и он пользуется ее расположением.
— Управляющий епархией не понимает — нельзя жить надеждой, что зимние
заморозки начнутся поздно, — сказала Олине.
Матушке Карен нечего было возразить им, но она не сердилась.
Когда шхуна и карбас под командой Андерса вернулись с Лофотенов, Дина
собралась ехать по делам в Тромсё.
Похоже, война продлится еще долго, надо приготовиться к тому, что муку
придется везти из Архангельска, так сказала Дина. Она не хочет больше
платить втридорога за русскую муку, которую привозят купцы в Тромсё. Она
намерена сама явиться к медведю, выманить его из берлоги и попытаться
заполучить свою часть шкуры.
Она не желает и в эту зиму платить по четыре — шесть талеров за рожь и по
три — шесть талеров за ячмень. Андерс поддержал ее.
Они вместе просмотрели все бергенские счета и прикинули, сколько они выручат
за купленную на Лофотенах рыбу. Прикинули они также, сколько муки надо
купить в Архангельске. Амбаров для хранения у них было достаточно.
Дина хотела купить муки больше, чем требовалось для снаряжения судов на
Лофотены и торговли в лавке. Ей хотелось иметь запас на трудные весенние
месяцы. Вряд ли в Страндстедете, да и во всем Тьелдсунде, будет достаточно
хлеба.
Андерс считал, что если она выложит наличные, когда купцы в Тромсё будут
снаряжать свои суда, то ей будет легче приобрести муку по сходной цене. В
Тромсё многие купцы привозят муку из Архангельска, и на них можно
положиться. Можно также с выгодой использовать старые торговые связи.
Главное — это поладить.
Андерс не сомневался, что Дина справится с этой задачей лучше, чем он.
Только пусть попридержит язык. Купцы в Тромсё раскусят ее скорее, чем в
Бергене. Пусть помнит об этом.
Все было решено. О том же, что она намерена съездить еще и в Вардёхюс, Дина
не сказала никому. Кроме матушки Карен. Как она попадет из Хаммерфеста в
Вардёхюс, она себе не представляла. Но должны же там ходить какие-нибудь
суда.
То, что Дина выплачивает Андерсу проценты от стоимости груза, направляемого
в Берген, и к тому же разрешает самостоятельно торговать лесом, который он в
плотах пригоняет из Намсуса, было предметом многих досужих разговоров и
зависти.
Видать, есть между ними что-то, о чем никто не догадывается, что держится в
тайне от всех.
Слухи набирали силу. Особенно после того, как торговец в Намсусе обманул
Андерса, а Дина его выручила, расплатившись за него. Дело было так: Андерс
заплатил торговцу за бревна, не зная, что тот разорился и продал бревна, ему
уже не принадлежавшие. Новый владелец потребовал у Андерса деньги за бревна.
Поскольку свидетелей сделки с первым торговцем у Андерса не было, ему ничего
не оставалось, как заплатить еще раз.
Эта история никого не оставила равнодушным. Слухи вились, как мухи над
свежей коровьей лепешкой. Воображение у людей разыгралось вовсю.
— Что-то тут не чисто, если Дина Грёнэльв, такая прижимистая, разделила
со своим шкипером его убыток. Мало того, она вписала его в свое завещание и
отказала ему лучшее судно!
Эти грязные слухи дошли до ушей матушки Карен. Она послала за Диной и,
взволнованно потирая руки, спросила у нее, что они означают.
— А если и так? Если между нами что-то есть, у кого достанет ума и
власти указывать нам, как себя вести?
Матушку Карен не удовлетворило такое объяснение.
— Следует ли понимать тебя так, что ты собираешься выйти замуж за
Андерса?
Дина оторопела:
— Ты что, хочешь, чтобы я вышла замуж сразу за двоих мужчин? Не ты ли
сама благословила меня на поиски Лео?
— Но пойми. Нехорошо, когда люди болтают... Я ведь только поэтому...
Но мысль уже облеклась в слова. Мысль о том, что Андерс может стать хозяином
Рейнснеса.
Дина ходила под балкой, на которой повесился Нильс, и вызывала его к себе.
Он был смирный и приводил множество доводов в свое оправдание. Она их не
приняла, запихнула его обратно в петлю и толкнула так, что он закачался, как
маятник на часах.
Она напомнила ему: он рано успокоился, даже если больше не кормится в
Рейнснесе. Его репутация в ее руках. Прежде чем лечь спать, она дала ему
понять, что, если он не остановит все эти слухи, она поймает его на слове.
Выйдет замуж за Андерса. С венчанием и пышной свадьбой.
Нильс вдруг сник, ослабел и исчез вместе со всеми своими оправданиями.
Если Андерс и слышал эти сплетни, то виду не подавал. Занимался своим делом.
Он посоветовал Дине, с кем ей следует встретиться в Тромсё, чтобы купить
муку, написал имена тех, с кем ей ни при каких обстоятельствах не следует
вступать в сделку. Вместе с нею еще раз проверил списки и цены на товары.
Прикоснулся к ее руке и даже не заметил прикосновения.
Они обсуждали максимальную цену, какую могут дать за русскую муку, чтобы
продать ее потом в лавке по доступной людям цене и не понести при этом
потерь. И количество муки, которое надо иметь в амбарах к началу весны.
Руки Андерса то и дело ворошили густые русые волосы, иногда он энергично
кивал, чтобы подкрепить свои слова. Глаза блестели и были широко открыты.
Казалось, Андерс только что побывал у причастия и получил отпущение грехов.
Наконец они покончили с делами. Дина принесла початую бутылку рома и прямо
спросила у Андерса, слышал ли он, какие о них ходят сплетни.
Андерс широко улыбнулся:
— До моих ушей дошло, что кое-кто в Страндстедете и среди арендаторов
не прочь женить старого холостяка из Рейнснеса. Но это бывало и раньше.
— И что же ты отвечаешь на это?
— Стараюсь помалкивать.
— И даешь сплетням волю?
Он с удивлением посмотрел на нее. И молча закрыл папку с бумагами.
— Ты думаешь, мне приятно слышать эти сплетни? — через некоторое
время спросила Дина.
— Нет, — ответил он не сразу. — Но и убиваться из-за них тоже
не стоит.
Он насмешливо смотрел на нее. И Дина сдалась. Они рассмеялись. Чокнулись
рюмками и снова засмеялись. Но сделать вид, будто этого разговора между ними
не было, они уже не могли.
—
Принц Густав
похож на женщину! — мрачно объявил Вениамин и
засунул пальцы под подтяжки, как любил делать Андерс.
— Это просто такая фигура на носу, для украшения, это ненастоящий принц
Густав! — объявила Ханна и вытянула шею. Любопытная, как ласка, она
всегда боялась пропустить что-нибудь интересное.
Ханна хотела обнять Вениамина, но он вырвался и подбежал к Дине, которая
стояла на причале в дорожном костюме.
—
Принц Густав
— женщина! Неужели ты поедешь на женщине? —
сердито крикнул он ей и поддал ногой камень так, что чуть не угодил Стине в
голову.
Дина промолчала.
Вениамин не отступал, хотя кругом было много людей, которые пришли проводить
Дину.
— Ты и в этот раз вернешься домой как дохлая ворона? — с горечью
крикнул он ей.
— Придержи язык! — сказала она тихо, но достаточно грозно.
— Сколько ты лежала в постели после прошлой поездки!
Он плакал, уже не таясь.
— В этот раз так не будет.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю.
Он прижался к ней и рыдал от отчаяния.
— Ты слишком шумно ведешь себя, Вениамин, — твердо сказала Дина и
положила руку ему на затылок.
— Зачем ты туда едешь? Матушка Карен говорит, что там круглый год зима.
И ничего нет, только птичий помет да кричат чайки! — с торжеством
заявил он.
— Мне надо туда поехать. Я так хочу.
— А я не хочу!
— Это я уже слышала.
Он хватал ее за платье и плакал, не теряя надежды ее удержать, пока она не
села в лодку и Фома не оттолкнулся веслом от причала.
— Этот мальчик уже никого не стесняется, — сказала она Фоме.
— Он хочет, чтобы мать была с ним. — Фома посмотрел в сторону.
— Я не понимаю...
Лодка шла против ветра, и Дина придерживала шляпу. Фома равномерно взмахивал
веслами.
— Ты тут присматривай за порядком, — дружески сказала она. Словно
он был дальний знакомый, которого ей приходится просить об услуге.
— Все обойдется. Но ясное дело, будет трудно: Андерс уйдет в Берген,
тебя тоже не будет. Придется нанимать много людей... На сенокос и...
— Раньше ты с этим справлялся.
— Да, — коротко бросил он.
— Я на тебя полагаюсь, Фома. И смотри получше за Вороным. Езди на нем
иногда, — вдруг сказала Дина.
— Никого, кроме тебя, он на себе не потерпит. Она промолчала.
— Смотри, никак это матушка Карен сидит у окна в зале? — спросила
Дина и помахала рукой.
Этот гудящий и извергающий клубы дыма пароход был назван
Принцем Густавом
в честь младшего сына короля Оскара. Его форштевень украшала фигура женщины.
Не больно красивая, но заметная. Имя принца было написано на лопастях колеса
замысловатыми буквами и увенчано короной.
Колесо заработало. На берегу в воздух полетели шапки и замелькали платочки,
словно им подали сигнал. Со всех сторон слышались крики. Дина подняла руку в
белой перчатке.
Большая бузина в саду слегка раскачивалась, хотя ветра не было.
Там сидел Вениамин и плакал, вымещая гнев на дереве. Он пинал бузину ногами,
обламывал ветки и обрывал листья. Пусть видит и возмущается.
Дина стояла и улыбалась. Легкий южный ветер гнал мелкую рябь. Пароход шел на
север. Матушка Карен благословила ее поездку. Но поможет ли это?
Дина познакомилась с капитаном еще до того, как пароход пришел в Хавнвикен.
Ей говорили, что у него большая борода и седые бакенбарды и что зовут его
капитан Лоус.
Но перед ней стоял высокий человек, который своим видом и движениями
напомнил ей рабочую лошадь. На крупном продолговатом лице героически высился
нос. Губы были немного вывернуты. Они все время шевелились, над верхней
губой была впадинка, как между грудями у старой женщины. Круглые добродушные
глаза прятались под кустистыми бровями.
Он держался весьма учтиво и выразил сожаление, когда Дина спросила его о
старом капитане. Он щелкнул каблуками и протянул ей руку, которая никак не
вязалась с его обликом. Ладонь была узкая и красивой формы.
— Капитан Давид Христиан Люсхолм, — представился он, и его синие глаза скользнули по Дине.
Он показал ей весь пароход с таким видом, будто это была его собственность.
И похвалил Нурланд, будто он принадлежал Дине, а капитан был ее гостем.
Здесь, в Нурланде, еще царят добрые старые обычаи. Состоятельные люди еще
могут ездить с роскошью, подобающей их положению. А вот на юге, по мнению
капитана, все давно уже изменилось.
Он погладил начищенные медные поручни и кивнул в подтверждение своих слов.
Спросил, может ли он закурить трубку в присутствии дамы.
Дина не возражала. Она и сама не отказалась бы от трубки. Капитан оторопел.
Дина решила не приносить трубку из каюты. Не стоит слишком привлекать к себе
внимание.
Они продолжали оставаться в пределах, огороженных медными поручнями, которые
отделяли публику первого класса от остальных пассажиров.
Человек должен занимать место, подобающее его положению, а не бумажнику,
считал капитан. Он вел Дину под руку свободно и
...Закладка в соц.сетях
