Жанр: Любовные романы
Хранитель мечты
... отрывались от ворот замка, за
которыми только что исчезла Арианна. Князь выпрямился и положил тяжелую руку
на плечо зятя.
— Ты будешь о ней заботиться, будешь лелеять ее, мою девочку?
Рейн на мгновение оцепенел. Однако он не сбросил руку тестя со своего плеча.
— Она — моя жена, а потому ничего плохого с ней не случится.
Это был не совсем такой ответ, на который надеялся старый князь, но он
решил, что пока и этот сойдет.
Он подумал так, потому что видел, каким взглядом нормандец смотрит на его
дочь. Не любовь заставляет мужчину так смотреть на женщину — не любовь, а
вожделение. И не просто вожделение тела, но голод души, точно такой же
голод, который он, Оуэн Гуинедд, испытал, впервые увидев Кристин. Он и
теперь еще чувствовал его, это двадцать пять-то лет спустя! И он знал, что
как раз из такого голода со временем вырастает любовь.
Солнечный луч проник сквозь закрытые веки Арианны, заставив ее открыть
глаза. Над ней нависал расшитый золотом балдахин супружеской кровати. Не
поворачиваясь, она ощупала место рядом с собой — оно было пустым. Простыни
успели остыть там, где провел ночь лорд Руддлан, но его запах сохранился, и
потому Арианна повернулась на живот и зарылась в них лицом.
Их брак не был образцовым, отнюдь нет. Тем не менее, за неделю, которая
успела пройти со дня возвращения в Руддлан из Дайнас Эмриса, они достигли
определенного согласия и понимания, а еще точнее, притерлись друг к другу.
Они много смеялись, когда бывали вместе, а по ночам занимались любовью и
обменивались маленькими откровениями и воспоминаниями. По ночам все бывало
иначе, чем при свете дня, который казался тогда далеким и почти нереальным.
Порой Арианна думала, что они напоминают кровных врагов, которым вдруг
надоело ссориться и драться и которые каким-то чудом испытали друг к другу
расположение. Они внезапно поняли, что могут мирно сосуществовать, а потому
зарыли мечи и уселись перед очагом, чтобы выпить хмельного вина и всласть
посмеяться над прошлыми стычками. И может быть... может быть со временем
стать настоящими друзьями.
Объезжая владения, Рейн часто брал ее с собой. Земля, доставшаяся в приданое
за Арианной, состояла из дремучих лесов, протяженных вересковых пустошей и
обширных равнин, где лишь редкие скалы разнообразили море колышущихся под
ветром трав. Еще встречались солончаки на месте отступившего океана, где
бродили в озерцах воды чирки, цапли и другие болотные птицы, гнездившиеся
там сотнями. Были еще дюны, частично заливаемые приливом, среди которых
попадались зыбучие пески, но чаще всего в окрестностях замка взгляд
натыкался на плодородные поля, засеянные овсом, ячменем и рожью,
чередующиеся беспорядочно, как разноцветные лоскутки на одежде оборванца. По
склонам холмов, дремлющих в жаркой дымке, белыми облачками лениво ползли
стада овец.
Как-то раз, когда они смотрели с высокого холма на зеленую долину —
великолепную пойму реки Клуид, синей лентой извивавшейся на своем просторном
ложе, Арианна не удержалась от замечания:
— Наверное, тебе приятно сознавать, что все вокруг твое.
— И твое, — добавил Рейн просто.
С радостным удивлением она поняла, что для него это не только слова. Ее
странный муж и впрямь считал замок и его окрестности их общим достоянием, за
которое они ответственны оба....
Подумав об этом, Арианна с удовольствием потянулась в постели и напомнила
себе, что разлеживаться некогда: в этот день заканчивалась жатва, присмотр
за которой они делили пополам. В распахнутое окно врывался ветерок, пахнущий
свежескошенной травой, и это означало, что скоро муж должен был явиться в
спальню и назвать ее лентяйкой.
Арианна опустила ноги с кровати... в следующую секунду на нее налетела волна
неудержимой тошноты. Она едва успела поднести к себе ночной горшок, как ее
вырвало буквально фонтаном. Совершенно обессилев от необъяснимого приступа,
стараясь не шевелиться и глубоко дыша, она скорчилась на камышовой
подстилке. Безразличная к мысленному приказу, тошнота не желала униматься.
Потом появились ноги, длинные-предлинные, уходящие буквально к потолку.
Арианна осторожно подняла взгляд от пола: где-то в вышине маячили оранжевые
волосы.
— Миледи, вы что, молитесь ночному горшку? — осведомился Талиазин,
ухмыляясь.
— Не строй из себя умника! — огрызнулась Арианна и поспешила
подняться, смущенная тем, что ее застали в такой неблагородной позе. —
Чего ради ты встал с постели и разгуливаешь, где не следует? Смотри, рана
откроется...
Она еще сознавала, что произносит эти слова, — но в следующее мгновение
уже лежала на постели, слабая и беспомощная, как младенец. Оруженосец сидел
рядом с золотой чашей Майрддина на коленях. Вода в сосуде была совершенно
обычной, и в эту воду Талиазин обмакнул тряпицу, положив ее на лоб Арианны.
Это было очень кстати: ее омывали волны жара, пробегая снизу вверх, словно
ее то погружали в ванну с горячей водой, то вынимали оттуда.
Арианна посмотрела в глаза, где зрачок и радужка были почти одинаково черны
и подсвечивались изнутри светом, похожим на лунный.
Он не просто
оруженосец, — подумала она. — Человек смертный не выжил бы после
такой раны, которую нанес ему Кайлид, а этот парень не только выжил, но и
успел за месяц оправиться настолько, чтобы снова совать свой нос в то, что
его не касалось
.
— Не хмурьтесь так, миледи, — заговорил между тем Галиазин. —
Обычный обморок, беспокоиться тут не о чем.
Голос, который она слышала, был голосом Талиазина — мягкий, звучный и
мелодичный, отточенный голос барда, но глаза были слишком мудрыми и
взрослыми, словно принадлежали кому-то другому.
Арианна зажмурилась в надежде, что это успокоит желудок. Во рту застоялся
противный вкус, голова раскалывалась от боли.
— Подать вам горшок, миледи? — заботливо спросил оруженосец.
— Думаю, я знаю, в чем дело, — пробормотала она, неохотно открывая
глаза. — Один из нормандцев отравил меня.
— Это верно, виной всему один из нормандцев, — хихикнул Талиазин,
и глаза его засияли радостным светом. — У вас будет ребенок, миледи.
— Это невозможно!
— Перестаньте молоть чушь! — Оруженосец засмеялся, словно только
что увенчалась успехом задуманная им проделка, словно он был всего-навсего
хитрым и плутоватым мальчишкой. — Это очень даже возможно. Милорд-то
как обрадуется!
У меня будет ребенок!
Арианна положила ладонь вниз живота, словно могла
ощутить зародившуюся там жизнь. У нее родится ребенок! Ребенок Рейна.
Внезапно ее переполнили самые разнообразные чувства, они переплелись так,
что поначалу невозможно было понять, что сильнее: радость, волнение или
испуг.
Ребенок, подумать только! У меня будет ребенок!
Постепенно до нее дошла довольная воркотня хлопочущего Талиазина.
— У вас утренняя тошнота, миледи. Дело житейское! Вам, небось, кажется,
что вы ее не переживете, но, ей-богу, никто еще от этого не умирал. Кстати
сказать, это хороший знак: ребенок приживается, приживается... крепко так...
С этими словами он помог Арианне усесться и поднес к ее бескровным губам
кружку. — — Вот, это поможет заглушить тошноту: отвар корней ревеня и
девясила. Девясил на вкус такой горький, что сводит рот. Я добавил лакрицы,
но боюсь, будет ненамного слаще.
Арианна покорно выпила горькую маслянистую микстуру, скорчив гримаску
неудовольствия. Когда доморощенный аптекарь уже собрался подняться, она
схватила его за руку.
— Талиазин, я хочу сама известить моего супруга и господина!
— Само собой, миледи. Было бы несправедливо лишить вас этого
удовольствия.
Лицо оруженосца озарилось очаровательнейшей из его улыбок, и он
снисходительно потрепал Арианну по щеке, словно был старше по меньшей мере
лет на двадцать. Арианна не удержалась от замечания:
— У тебя такой довольный вид, парень, словно это все твоя заслуга.
— Да поможет вам богиня, — был ответ. Глаза Талиазина горели при
этом, как двойная звезда во мраке ночи.
Он направился к двери, тихонько напевая то, что показалось Арианне
колыбельной. Она решила, что Талиазин ее поддразнивает, но у двери тот
остановился, повернулся и пропел:
Прими меня, дева — и тело, и кровь, И сердце, в котором отныне
любовь, — Чтоб были мы вместе навек.
Дверь закрылась, заглушив голос, который Арианна неизменно находила
чарующим.
У вас будет ребенок, миледи
. Когда она скажет Рейну, он будет
рад. Нет, не просто рад — он будет счастлив, потому что разве не в этом
заключается главное его желание?
Арианна погладила живот с чем-то вроде благоговейного удивления. Казалось
таким странным, что прямо сейчас, минута за минутой, ребенок растет у нее
внутри. Странно и чудесно! Приподняв голову, она оглядела свое распростертое
тело, стараясь вообразить себя на сносях. Представить удалось: растолстевшая
до полной бесформенности, с бочкообразным животом, она стоит перед дверью
спальни, в которую уже не может протиснуться.
Гораздо милее была картина, где она кормит новорожденное дитя грудью.
Арианна лежала и улыбалась, не сознавая этого.
Спустя некоторое время она попробовала сесть в постели, и это удалось.
Тошнота прошла, оставив слабость и тяжесть в голове, но с этим вполне можно
было мириться. Золотая чаша, полная воды, стояла рядом с кроватью. Удивляясь
собственному спокойствию, Арианна подняла ее и заглянула внутрь. Все, что
она увидела, было лицо, смотревшее с ровной поверхности воды, — ее
отражение.
Она обмакнула палец в воду, и отражение исчезло, словно разлетелось на
множество осколков. Если чаша что-то и знала, она была не настроена делиться
секретами. Арианне было совершенно наплевать на это. Будущее было внутри
нее, и она не желала другого.
Она носила под сердцем дитя нормандца, но чувствовала по этому поводу одну
только радость.
Глава 17
Рейн сидел за столом, локтем прижав к столешнице пергамент, который так и
норовил скататься в трубку. Правой рукой он отщелкивал костяшки на счетах,
добавляя число за числом к уже изрядной сумме. Уголки его рта опустились,
указывая на глубокую сосредоточенность, а волосы совершенно растрепались
(очевидно, потому, что он то и дело рассеянно их ерошил).
Арианна стояла на пороге и разглядывала мужа, пользуясь тем, что он не
замечает ее. Стоило ей увидеть его, как она ощутила в себе нечто очень
странное: трепет глубоко внутри,подобный легчайшему сотрясению, каким
отзываются стены пещеры на громкий крик. Ей захотелось незаметно
приблизиться и дотронуться до Рейна... нет, склониться из-за плеча,
приподнять его лицо за подбородок и поцеловать в губы, чтобы разгладить
вокруг них складочки озабоченности. Вот только в данный момент это было
невозможно: лорд Руддлан принимал посетителя.
Она уже собиралась ускользнуть, не привлекая внимания, но тут Рейн поднял
голову.
— А, это ты, Арианна. Подойди, познакомься с Симоном.
Жизнерадостный толстяк с кривыми ногами заковылял ей навстречу. Он был
разодет в пух и прах, но самым поразительным была борода, пышно взбитая,
умащенная благовониями и к тому же заплетенная в косички с помощью золоченых
шнурков. Остроконечная желтая шапочка на голове и круг шелка цвета шафрана,
нашитый на одежду спереди и сзади сказали Арианне, что перед ней еврей.
— Ах, ах, прекраснейшая леди Арианна! — воскликнул Симон,
закатывая глаза и кланяясь с преувеличенным рвением (даже его дыхание
благоухало маслом фенхеля). — Миледи, я много наслышан о вас, но должен
признаться, что, как ни лестны слухи, они не передают вашей несказанной
прелести, ибо лоб ваш белее лепестков жасмина, щеки нежнее и румянее
яблоневого цвета, а губы... ах, ваши губы алее... алее весенних
маков! — Тут его круглое лицо еще сильнее расплылось от удовольствия по
поводу собственного красноречия.
— Я бы сказал, твои губы алее носа старого пропойцы! — прошептал
Рейн, подходя и слегка наклоняясь к ее уху.
Неудержимая веселость заставила Арианну с силой сжать зубы, чтобы не
расхохотаться в лицо гостю.
— А лоб белее брюха снулой рыбы...
На этот раз смех совсем было сорвался с губ. Чтобы прекратить эти
бестактности, Арианна незаметно ткнула мужа кулаком в живот — и застала
врасплох. Рейн закашлялся, выпучив глаза. У него был вид человека, который
вот-вот задохнется, и на лице Симона отразилось живейшее беспокойство.
— Ах, милорд Рейн, как же сильно вы простужены! Болеть летом — самое
распоследнее дело. Человек не обращает на кашель внимания, ан, глядишь — он
уже и в могиле! Хочу посоветовать вернейшее средство: накладывать примочки
из жира висельника. Прекрасно очищает кровь!
Тут уж Арианна не выдержала и засмеялась. Средство, предложенное Симоном, и
в самом деле широко применялось, но Рейн, похоже, впервые слышал о нем,
потому что содрогнулся и округлил глаза. На случай, если ее неуместная
веселость обидела гостя, Арианна решила сделать ему комплимент.
— Какая у вас роскошная борода, почтенный сэр!
— Вам нравится? — Очевидно, Симон и сам восхищался бородой, потому
что огладил ее с гордостью. — Насколько мне известно, такова последняя
мода при французском дворе. Разумеется, ни один придворный не осмелится
иметь бороду более внушительную, чем у короля. Вы понимаете меня? Это может
обойтись слишком дорого: можно лишиться и бороды, и головы разом.
Еврей расхохотался так громко, что у Арианны заложило уши.
До сих пор ей не приходилось встречать представителей этого необычайного
народа, но она слышала немало леденящих кровь рассказов. Однако, за
исключением холеной бороды и золотых зубов, в Симоне не было ничего
зловещего. Арианна даже нашла его приятным и довольно занятным в беседе. Как-
то не верилось, что он способен выкрасть христианского младенца, чтобы
пролить его кровь в каком-нибудь ужасном ритуале.
Впрочем, одна заведомо отрицательная черта в Симоне все же была: он ссужал
деньги под проценты и поэтому был грешником с точки зрения католической
церкви. Арианна задалась вопросом; какие дела могут быть у Рейна с таким
человеком?
Когда ростовщик удалился под аккомпанемент своего громоподобного смеха, Рейн
вернулся к столу и снова взялся за счеты. Он перекинул еще несколько
костяшек и нахмурился, потирая висок пальцами, запачканными углем. Однако
Арианну уже не так легко было сбить с толку. Она достаточно знала мужа,
чтобы сообразить, что означают его потемневшие глаза и обострившиеся скулы.
Что-то сильно взволновало его, но что? Рейн хмурился и покусывал нижнюю
губу, но вопреки всему этому ее вдруг охватила сильнейшая потребность, чтобы
он обнял ее и поцеловал (очевидно, беременность влияет не только на тело
женщины, но и на ее разум, решила Арианна).
— Милорд, неужели этот человек приходил, чтобы ссудить вам денег?
— Да, дьявол его забери! Представь себе, мне пришлось пообещать в виде
процента свою душу!
Арианна ахнула. Рейн засмеялся, встряхнул счеты и бросил их на стол.
— Ну что ты, что ты! Я просто пошутил, хотя в шутке и есть доля истины.
Проценты этот плут дерет зверские.
— Неужели мы настолько бедны, что должны занимать деньги на пропитание?
В таком случае я обращусь к отцу и...
Рейн приложил палец к ее губам. Прикосновение было теплым и ласковым, и ей с
трудом удалось удержаться от поцелуя.
— Мы не бедны, Арианна. Симон просит большие проценты, но только он
может ссудить ту сумму, что мне нужна. Я задумал построить замок.
— Замок? — переспросила она озадаченно. — Ты собираешься
строить замок? Здесь, на землях Руддлана? Но для чего?
— Ты сыплешь вопросами, как небеса градом. Передохни хоть минуту, и
тогда я смогу все тебе рассказать.
Он подвел Арианну к раскладному столу у окна. На нем был расстелен и
придавлен с четырех краев самый тонкий свиток пергамента, который ей только
приходилось видеть. Сеть трещин — признак немалого возраста — покрывала его,
и даже издалека можно было ощутить залежалый, плесенный запах (который
обычно бьет в нос, если открыть сундук с одеждой, много времени простоявший
на сыром чердаке).
— Руддлан устарел, — говорил Рейн, заглядывая Ари-анне через плечо
так, что его дыхание согревало ей шею. — Конечно, его не сравнить с
деревянными укреплениями времен Вильгельма Завоевателя, но за последние
десять лет в строительстве замков многое изменилось. Особенно многого
добились язычники, мастера сооружать неприступные твердыни. Во время
крестового похода я старался учиться у них. То, что ты видишь перед
собой, — это как раз такой замок, о котором я всегда мечтал.
Арианна сознавала, что на пергаменте что-то изображено, но это
что-то
было
настолько сложным, что ускользало от понимания... и вдруг случилось чудо.
Медленно-медленно из путаницы тонких линий возник замок. Он обрел форму, и
стало ясно, что это та самая неприступная твердыня, которой Рейн восхищался
у сарацинов: величественное сооружение с круглыми башнями и стенами, сплошь
покрытыми амбразурами и бойницами. Несколько секунд Арианна видела
центральную башню, на верхушке которой развевалось знамя с черным драконом
на кроваво-красном поле...
Она мигнула — и замок исчез, превратился в сеть поблекших черных линий.
— Значит, ты привез эту карту из Святой Земли?
— Чертеж — так это называется, — ответил Рейн, любовно
дотрагиваясь до какой-то части рисунка. — Я получил его от одного
сарацина, которого соплеменники считают непревзойденным строителем. Точно
такой же замок он построил для султана Нураддина.
— Да уж, милорд, мы здесь наслышаны о ваших подвигах во время
крестового похода! — заметила Арианна, надувая губы. — Мне часто
приходит в голову, что все это ужасно несправедливо.
Рейн заметил, как оттопырилась ее нижняя губа, и начал было наклоняться, но удивленно поднял брови.
— Что же тут несправедливого?
— Вам, милорд, обеспечено спасение души только за то, что вы убивали
язычников во имя Святого Креста и приложились губами к гробу Господню.
Выходит, когда вы предстанете перед Всевышним, ваша душа (которая, вне
всякого сомнения, куда чернее моей!) будет покоиться на золотом ложе в раю.
А моя? Она будет томиться в чистилище многие сотни лет! По-вашему, это
справедливо?
— Помнится мне, чтобы обрести спасение души, рыцарь должен погибнуть во
время крестового похода. Впрочем, если случится так, что я окажусь у райских
врат раньше тебя, обещаю замолвить за тебя словечко перед святым
Петром. — Заметив, что глаза жены полузакрыты и она бессознательно
приподнимается на цыпочки, Рейн усмехнулся: — Что я вижу? Уж не
приготовилась ли ты к поцелуям, жена?
Арианна отскочила, заливаясь краской.
— Вот еще глупости!
— Тогда, наверное, ты съела на завтрак что-то кислое. Иначе почему бы
твоим губам оттопыриваться, как утолодной рыбешки?
Она отвернулась, чувствуя проклятую краску не только на лице, но и на всем
теле и желая оказаться где угодно, пусть даже на другом краю света. Но
провалиться сквозь землю не так-то просто, поэтому пришлось изобразить
живейший интерес к чертежу. В нижнем левом углу пергамента, под одной из
башен, оказалась надпись. Арианне не приходилось видеть ничего похожего. Это
были не буквы и даже не мелкая прописная вязь, а что-то вроде частой цепочки
птичьих следов на снегу.
— Какая странная надпись! О чем она?
Не получив ответа, Арианна посмотрела на мужа. Несколько минут назад лицо
его было озарено улыбкой, мягкой насмешкой, довольством. От всего этого не
осталось и следа. Рейн смотрел так, словно она задала ему нескромный вопрос.
— Надпись сделана по-арабски, миледи, — раздалось от двери, в
которую, оказывается, только что вошел Талиазин. — Милорд немного
говорит на языке неверных, но читать на нем не может.
Оруженосец держал под мышкой крут и смычок, и на его лице играла обращенная
к Арианне улыбка. Не дожидаясь приглашения, он прошел в комнату и
непринужденно уселся на стол, уперев музыкальный инструмент в бедро.
— Насколько я понял, вы все-таки одолжили денег у ростовщика Симона, не
так ли, милорд? А как насчет камня для постройки замка? Где вы его возьмете?
— На землях аббатства Сент-Асеф есть отличная гранитная
каменоломня, — сказала Арианна. — Правда, монахи мало кому
позволяют ей пользоваться.
— Слыхали, слыхали! — захихикал Талиазин. — Однажды сам граф
Шрусбери тайком отправился со своими людьми за гранитом, но епископ Сент-
Асефский собственноручно всадил ему в задницу стрелу. Время было позднее, да
и ночь стояла темнее, чем сердце Люцифера... сдается мне, епископ метил
графу в сердце, но промахнулся. Это я к тому, что миледи права: епископ Сент-
Асефский не только хорошо управляется с длинным луком, но и становится
упрямее любого осла, когда разговор заходит о каменоломне. — Оруженосец
подмигнул Арианне и повернулся к Рейну. — Все дело в том, что он
уэльской крови. Вы должны знать, милорд, как порой неблагоразумны уэльсцы.
Рейн выразил согласие громким хмыканьем. Арианна в ответ хмыкнула еще
громче. Он не то чтобы улыбнулся на это, но уголки его губ дрогнули.
— Могу я предложить решение, милорд? — Талиазин тронул струны
своими длинными гибкими пальцами, и инструмент откликнулся печальным
аккордом. — Взятка, вот что поможет делу.
Рейн все еще смотрел на Арианну и потому ответил не сразу.
— Что и в каком количестве?
— Ну, скажем, пара телег, доверху нагруженных зерном. Вот только на
вашем месте, милорд, я бы не стал ввязываться в это дело лично. Епископ Сент-
Асефский ненавидит почти весь белый свет, но нормандцы стоят первыми в его
личном списке исчадий ада. Боюсь, женский пол ему тоже ненавистен Он
считает, что женщины — худшие из тварей Божьих, созданные на погибель
христианским душам. Думаю, дай ему волю, он выжег бы с лица земли эту
скверну... но леди Арианна — дело другое. Она происходит из благороднейшей
семьи Уэльса, и епископ, человек неглупый, примирится с ее присутствием в
стенах аббатства. Милорд, пусть ваша супруга обратится к епископу от вашего
имени. Дайте ей в сопровождение сэра Одо и отряд рыцарей. И не забудьте про
две... нет, три телеги зерна.
Лицо, когда Рейн повернулся к Арианне, было лицом черного рыцаря из ее
видения: суровые кремнево-серые глаза и безжалостная линия рта. Однако когда
он заговорил, голос его прозвучал неожиданно мягко:
— Ты бы сделала это для меня, Арианна?
Горло ее стеснилось, и, к ее удивлению и смущению, слез затуманили глаза,
— Если такова будет ваша воля, милорд, — только и удалось ей
ответить.
Талиазин опустил голову к круту, как бы пристально его разглядывая. Упавшие
на лицо оранжевые пряди скрыли всезнающую улыбку. Пристроив инструмент под
подбородком, он взмахнул смычком и пару раз провел им по струнам.
— Теперь, когда это важное решение принято, могу я спеть вам балладу,
милорд? Или лучше любовную песню?
— Пой все, что хочешь, кроме идиотского сказания о несчастной дурочке
из озера и рыцаре, еще большем дураке, который не нашел другого способа
поухаживать, кроме как ползать перед ней с голой задницей!
Арианна прыснула и зажала рот ладонью. Оруженосец ничего не ответил хозяину,
только испустил укоризненный вздох, и голова его — нет, все тело разом —
поникла, как вчерашний букет. Он снова взмахнул смычком, и на этот раз крут
откликнулся звуками веселой песенки о том, как один благочестивый епископ
воспылал страстью к жене пекаря.
В это время Рейн скатал пергамент в свиток и перевязал ветхой от времени
ленточкой. Арианна рассматривала его профиль и думала о ребенке, которого
носит. Если родится сын, унаследует ли он этот тонкий хищный нос и угловатые
скулы, эти черные как вороново крыло волосы и светло-серые глаза? Она пришла
сюда потому, что собиралась рассказать о своей беременности, но теперь
решила подождать до возвращения из аббатства Сент-Асеф, потому что Рейн ни
за что не отпустил бы ее, если бы она даже заикнулась о ребенке. А ей так
хотелось доказать мужу, что она его вассал, на деле, а не на словах! Он
должен был знать, что не напрасно оказал ей такое высокое доверие.
Поезд
...Закладка в соц.сетях
