Жанр: Любовные романы
Дочь роскоши
...кий,
но морозный зимний день, пытаясь придать шоколадке чувственность, от которой
у зрителей должны были потечь слюнки.
Иногда Луи приезжал домой и баловал ее, словно вознаграждая за свое
отсутствие: привозил роскошные подарки, а однажды повез на уик-энд в большое
деревенское поместье, которое, по его словам, он арендовал. Погода была
бодрящая, прохладная, они долго жгли дрова в камине, а гостей огромного
дома, большей частью титулованных, кроме артистов кино и его жены-
фотомодели, угощали напитками во время ланча и по вечерам. Луи водил ее по
окрестностям поместья, и они почти занимались любовью на толстом ковре сухих
листьев — почти, но не совсем, ибо они возвращались назад в коттедж и любили
друг друга на ковре перед камином, в котором полыхали длинные языки пламени.
Луи показал ей и плавательный бассейн, сейчас пустой и затянутый на зиму
чехлом, и рассказал о вечеринках у бассейна, которые здесь устраивались
летом. Когда он пообещал снять этот коттедж и еще раз привезти ее сюда,
Дебби пришла в восторг, подумав, что это означало, что Луи собирается
провести с ней и следующее лето.
Но порой он был жесток и груб с нею и отказывался объяснять, что он делал во
время долгих недель своего отсутствия.
— Это бизнес, — оборвал он ее, когда она как-то раз пожаловалась,
что он, едва побыв дома несколько дней, уезжает снова.
— Но ведь твой бизнес здесь, — возразила она.
— И на Джерси. Послушай-ка, я не могу сейчас говорить, иначе опоздаю на
самолет. Увидимся, когда вернусь.
Он поцеловал ее, а она прильнула к нему, едва удерживаясь от желания умолять
его, просить, чтобы он не уезжал, но понимая, что это ни к чему хорошему не
приведет. Луи любил, когда она была малышкой, его киской, но терпеть не мог,
когда она становилась навязчивой и мешала ему.
— Не забывай, благодаря моему бизнесу ты ходишь в шелковых
панталонах, — как-то раз неприятно сказал он, слова эти ранили ее,
возродили чувство беззащитности, дремавшее в ней. Дебби еще не исполнилось и
семнадцати лет, а шрамы, нанесенные неприязнью матери, оставили у нее
глубокие зарубки.
Она любила Луи, не могла себе представить жизни без него. Он был ее солнцем,
ее луной, ее звездами. Может, поэтому она так боялась, поэтому ее терзал
такой леденящий, сотрясавший все ее существо ужас, что он бросит ее и она
снова останется одна, только со своими воспоминаниями.
Дебби думала, что, если так случится, она просто умрет.
Однажды, когда Луи отсутствовал, а Дебби не могла больше переносить пустоту
лондонского дома, она позвонила Грэйс.
Она меньше стала встречаться со своей подругой после той вечеринки-оргии,
поскольку боялась, что если Луи узнает об этом, то очень разозлится и это
испортит те краткие драгоценные часы, что они проводили вместе. Но сейчас
Дебби чувствовала себя настолько одинокой и уставшей, что решила рискнуть.
— Это я, Дебби, — сказала она, когда Грэйс ответила на
звонок. — Ты чем-нибудь занята?
— Сейчас?
— Да. Я совсем одна, и мне это до смерти надоело. Почему бы тебе не
приехать? Или мы могли бы куда-нибудь сходить — попить чаю у Харви Николса,
помнишь, как мы заходили туда во время пробежек по магазинам? Сейчас
появляются уже летние вещи.
— Хорошо. Я встречу тебя здесь, у ресторана. Через полчаса?
— Да, — улыбаясь, сказала Дебби. Она знала, сборы займут у Грэйс
по крайней мере час: она была ужасной копушей, но то, что она дала ей
полчаса, возможно, подстегнет ее.
В ожидании Грэйс Дебби расхаживала по отделу белья и купила лифчик на
косточках цвета слоновой кости и изысканную кофточку бледно-абрикосового
шелка. Как здорово иметь деньги, чтобы тратить их на столь роскошные вещи;
кем бы там ни был Луи, но, уж конечно, не скрягой. Дебби вспомнила времена,
когда она была бедной девчонкой из Плимута, которая только и могла, что
любоваться витринами и мечтать. Давно уже пора прекратить выть на луну, и
надо быть довольной тем, что у нее есть, уговаривала она себя.
Когда приехала Грэйс, девушки бросились друг к другу в крепкие объятия, а
потом пошли в ресторан, не замечая внимания, которое они к себе притягивали:
одна иссиня-черная и прекрасная в блестящем ярко-розовом костюме, другая —
совершеннейшая английская роза в простом струящемся платье василькового
цвета.
— Ну, что ты делаешь? Я хочу знать все кровопролитные
подробности! — потребовала Дебби, откусив датское пирожное, совершенно
не задумываясь о фигуре.
— Ну, я подцепила нового мужчину. Красивого и титулованного, ни больше
ни меньше!
— Титулованного! — Дебби подумала, что это был, наверное, тот
аристократ в костюме Тарзана. — А уж не собираешься ли ты выйти за него
замуж? Грэйс, ты ведь можешь стать Леди Кое-что или чем-то таким?
Дебби улыбнулась, ее подвижные вишневые губы добродушно приподнялись.
— Возможно, собираюсь! Что за мысль! И все же это по крайней мере
хорошая замена — он ведь не женат. У большинства этих ублюдков дома жены,
разве нет? Они думают, что могут позволить себе все. — Она отпила чай с
лимоном. — А как Луи?
— Насколько я знаю — хорошо. Беда только в том, что он почти всегда в
отъезде, а я от этого схожу с ума.
— Почему? Свободой нельзя пренебрегать, дорогая моя. Все это и
свобода... — Она развела руки с накрашенными перламутрово-белым лаком
ногтями. — Но почему его так часто не бывает дома? Объясни мне.
— А я тебе не говорила? Умер его отец и оставил Луи большую долю
наследства в индустрии развлечений — гостиницы, туристическое агентство, еще
что-то. И на Луи как на старшего сына падает ужасно большая ответственность.
Думаю, что он хорошо справляется, но мне это не нравится. Похоже, в
последнее время он бывает на Джерси гораздо чаще, чем здесь.
— О да, я забыла, что он с Джерси. А почему он не берет тебя с собой?
— Не знаю. Ему нравится, что я здесь, жду его. — Дебби не стала
добавлять, что, по ее личному мнению, Луи просто стесняется ее.
— Я знаю кое-кого с Джерси, — задумчиво сказала Грэйс, вытаскивая
пачку
Мальборо
и зажигая сигарету. — Фрэнк де Валь. Он там какой-то
политический деятель. Смешно, но частенько они такие мерзавцы, эти политики,
правда? Они настолько заняты, притворяясь не тем, кем на самом деле
являются. А жены их в большинстве случаев — зануды, чувствительные
представительницы среднего класса в костюмах-двойках, в жемчугах; это
идеальные жены, матери, члены комитетов. Или же это честные левые
радикальные феминистки, слишком занятые, шныряя повсюду, чтобы обращать на
кого-нибудь внимание, поскольку собственные нужды для них превыше всего. В
любом случае приятного мало. Ничего удивительного, что мужчины бегают на
сторону. Разумеется, я не знаю, что собой представляет миссис де Валь, я с
ней никогда не виделась. Ее всегда оставляют на Джерси — там, где Фрэнк, без
сомнения, — порядочная серьезная политическая фигура. Бог знает, что
подумали бы люди, которые избрали его, если бы узнали, чем он занимается,
когда приезжает сюда!
— И чем же он занимается?
— Чем он занимается — вот это уже ближе к делу! Если существует
человек, у кого есть больше фетишей, чем у Фрэнка, я хотела бы повстречать
его! Черная кожа и повязка, как у крепостного, — это одно, но он также
любит одевать... подожди-ка минутку, ты его встречала.
Он был на вечеринке у Симона Чемберса. Он слонялся вокруг и разносил
напитки, а на нем был только крошечный белый фартучек и длинные черные
чулки. Ты его помнишь?
— Как я могла забыть? Он выглядел таким нелепым! А ты говоришь, он
политик с Джерси?
— Угу.
— Интересно, рассказать ли об этом Луи? — задумчиво пробормотала
Дебби, думая, как смешно она смогла бы сымитировать маленького толстого
человечка, чтобы позабавить Луи.
— А почему бы нет? — спросила Грэйс.
— Ты прекрасно знаешь почему! Потому что он совершенно не одобряет
компанию, в которой я бываю! — поддразнила Дебби и повернулась к стойке
за очередным датским пирожным.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ
Вероятно, Дебби никогда не сказала бы Луи о Фрэнке де Вале, но как-то
вечером она перебрала лишку.
Они провели спокойный вечер, наслаждаясь привезенными из китайского
ресторанчика блюдами, бутылкой
шабли
и слушая Вивальди. Луи был необычно
тихим, а Дебби, постепенно хмелея, все думала, как бы оживить его.
— В чем дело, дорогой? — спросила она, усаживаясь к нему на колени
и обнимая его за шею.
— Ничего. Просто устал.
— О, я понимаю. Я полагаю, ты на Джерси ведешь светскую жизнь.
— Ты ошибаешься, — сказал Луи. — На Джерси нет никакой
светской жизни. Он слишком тихий, степенный, этот проклятый остров. Еще
ничего, если бы довелось родиться чайкой, в противном случае там смертельная
тоска. Там полно напыщенных ничтожеств.
— Ну, наверное, не все такие.
— Все.
Дебби хихикнула.
— Могу тебе рассказать об одном, кто не такой. Могу рассказать об одном
типчике, который становится крутым парнем, когда выбирается с острова.
— Обо мне?
— Нет, ну ты тоже, конечно. Но ты такой скучный по сравнению с ним.
— О? И кто же это?
— Я не знаю, стоит ли говорить тебе, — сказала Дебби. — Если
я скажу, ты, наверное, разозлишься на меня.
— Почему я должен разозлиться?
— Потому... — Дебби замялась, испугавшись продолжать. Но, начав,
она уже едва могла остановиться — Луи может подумать, что у нее есть что
скрывать. Кроме того, перед таким соблазном невозможно было устоять, а если
Луи рассердится, — ну тогда она знает, как его успокоить. — Ну
хорошо, я расскажу тебе, но только если ты пообещаешь не ругать меня.
Однажды, когда ты был в отъезде, я ужасно устала быть одна и поехала на
вечеринку к Симону Чемберсу с Грэйс. Я знаю, что ты не любишь, когда я с нею
встречаюсь, но, честное слово, я вела себя очень хорошо. Вечеринка была
такая буйная, что я побыла там недолго, а потом, извинившись, уехала, как
говорят репортеры из хроники.
— Киска! Ты же знаешь, что это за девушка...
— Да, знаю. Тише, а то не буду рассказывать. Там был этот человек,
одетый в фартучек французской горничной, — я хочу сказать, на нем
правда больше ничего не было, только маленький фартучек, туфли на высоких
каблуках и чулки. — Она снова захихикала. — Он так смешно
выглядел, Луи, а когда пошел — вихлялся, вот так. — Она соскочила с его
коленей и продемонстрировала.
Луи засмеялся. Дебби, если бы постаралась, могла быть прирожденной
комедианткой.
— Очень забавно! Однако не похоже, что это житель Джерси. А теперь ты
понимаешь, почему я предупреждал тебя насчет Грэйс. Надеюсь, больше ты не
будешь делать таких глупостей.
— Не буду. Но он с Джерси, Луи. Грэйс сказала мне, как его зовут. Она
сказала, что он там какой-то политический деятель — Фрэнк де Валь.
Луи сощурился. В какой-то миг Дебби подумала, что он страшно разозлился, но
потом его губы медленно изогнулись в улыбке.
— Фрэнк де Валь, а? Ты уверена?
— Вполне. Ты его знаешь? На это Луи не ответил.
— Ну-ну, значит, Фрэнк де Валь посещает мальчишники у Симона Чемберса!
Вот это номер! Не могу понять, как это раньше я об этом ничего не слышал.
— А почему ты должен был слышать? Это же совсем другой разряд. Не
думаю, что Бенни хотел бы, чтобы такие люди приходили в его клуб.
— Да, они стараются держаться вместе, — согласился Луи. —
Теперь я понимаю почему. Это же кучка извращенцев. — Голос его звучал
настолько презрительно, что Дебби отпрянула. Она никогда не замечала, чтобы
Луи был таким поборником морали, хотя, несмотря на всю его распущенность, он
не стремился к каким-то особым сексуальным вывертам.
— Не думаю, что ты мне понравишься, если наденешь фартучек французской
горничной, — сказала она, склоняя голову к нему на плечо.
— Очень рад слышать это, — сказал Луи, прижимая ее к себе.
Но, занимаясь с ней любовью, он думал о чем-то своем.
Вступив во владение долей наследства гостиничной империи Лэнглуа, Луи начал
прорабатывать разные варианты, чтобы расширить сеть отелей. Он алчно
раздумывал, как можно было бы пощипать богатеньких местных жителей и
приезжающих на отдых туристов. Его прельщала идея создания игорных клубов и
казино, которыми он сам так увлекался. Но все его планы разбивались о
непреодолимую стену — старинные, суровые законы, запрещавшие на острове
подобные заведения. Луи начинал с сожалением думать, что не было никакой
возможности обойти эти законы. А теперь то, о чем рассказала ему Дебби, все
перевернуло у него в голове, он решил, что, возможно, наткнулся на брешь в
обороне. Фрэнк де Валь был сенатором. Верно, он обладал одним-единственным
голосом в правительстве — в парламенте острова, — но был уважаемым и
влиятельным политиком. Если кто-то и смог бы замолвить словечко другим
сенаторам по этому поводу, то это мог быть только Фрэнк. А Дебби
предоставила Луи возможность перетянуть Фрэнка на свою сторону.
Луи крепко и страстно поцеловал Дебби. Губы ее были мягкие, сладкие от
специального геля, которым она воспользовалась в этот вечер. Но Луи ощущал
лишь вкус успеха, который он предвидел.
Иногда, в те долгие одинокие дни, когда Луи не было, Дебби раздумывала,
хранил ли он ей верность. Почему-то она не могла себе представить, что он не
изменяет ей. Луи был слишком темпераментным, чтобы удовлетворяться одной
любовницей, особенно когда они так подолгу не были вместе. Сама мысль о том,
что Луи может быть с кем-то другим, вызывала у Дебби физическую боль. Она не
могла выбросить из головы свои подозрения и старалась хоть как-то обосновать
их.
По крайней мере она была его постоянной любовницей. Она была киской,
поселившейся в его лондонском доме. Она была та, к кому он приезжал домой.
Но Дебби забывала, однако, что, пока он жил в Лондоне в течение пяти лет с
того момента, как скрестил шпаги с отцом, Джерси тоже был его домом. Корни
его там были пущены очень глубоко, и привязанности тоже. И в одном из их
любовно проводимых уик-эндов Дебби приблизилась к пониманию того, как Луи
проводит свое время на Джерси.
Это было в воскресенье днем. Луи приехал домой в пятницу вечером и стал
жаловаться, насколько же жарко в июне в Лондоне и с каким бы удовольствием
он остался бы на Джерси. Дебби ничего не сказала — она боялась раскачивать
лодку, и после приятно проведенного вечера в речном клубе настроение Луи
улучшилось. У него в субботу были кое-какие дела, но, к восторгу Дебби, он
взял ее с собой, а вечером Луи умудрился получить приглашение в деревенский
коттедж, куда они однажды ездили зимой.
Бассейн уже расчехлили, и вместе с другими участниками вечеринки они ели
барбекю и пили вино возле него и плавали, пока не стало слишком прохладно и
неприятно находиться в воде. Луи и Дебби пригласили остаться на ночь, но, к
облегчению Дебби, Луи отклонил приглашение. Он объяснил, что на следующее
утро у него назначена деловая встреча, и Дебби была очень довольна. Она
настолько наслаждалась его обществом, а теперь к тому же они виделись так
редко, что она предпочитала проводить время наедине с ним. Они поехали
назад, в Лондон, и Дебби вела белую машину с открывающимся верхом, которую
ей купил Луи.
На следующее утро Луи встал очень рано и уехал на деловую встречу, оставив
Дебби в кровати. Понежившись всласть и восхищенно подумав, как мало мог
спать Луи, она встала, приняла дивную ванну и занялась обычным макияжем. Они
собирались поехать на ланч, и Луи сказал, что он скоро за ней заедет.
Она была в спальне, решая, какое платье надеть, когда зазвонил телефон. В
одном кружевном белье она побежала в гостиную, чтобы поднять трубку.
— Алло.
— О! — На другом конце провода прозвучал молодой, обескураженный
голос. — Я, наверное, набрала не тот номер.
У Дебби по спине пробежали мурашки.
— С кем вы хотели поговорить?
— С Луи Лэнглуа. Но...
— Это дом Луи Лэнглуа, но его сейчас нет дома, — ледяным тоном
ответила Дебби. — Могу я передать ему, кто звонил?
— Да. — За детским голоском скрывалась агрессивность. —
Пожалуйста, передайте ему, что звонила Молли. Он может мне перезвонить, если
захочет.
— А он знает, где вас найти?
— О да, знает.
Дебби, задыхаясь, положила трубку на место. Вот это номер! Ему сюда звонит
женщина! Насколько она знала, раньше такого не было, по крайней мере с тех
пор, как она переехала к нему. Она вернулась в спальню, но сосредоточиться
на том, что надеть, уже не могла, она вынимала из шкафа платья, одно за
другим, и складывала их на кровать. Когда вернулся домой Луи, она была уже
порядком на взводе и все в том же кружевном белье.
— Ты еще не готова? — спросил он, входя в комнату и нетерпеливо
глядя на нее. — Я же заказал столик на час дня — разве я тебе не
говорил?
— При чем тут ланч? Мне было о чем подумать.
— Например?
— Тебе звонила женщина. Она хочет, чтобы ты ей перезвонил.
— Женщина? Кто она?
— Она сказала, что ее зовут Молли и ты знаешь, где ее найти.
— Молли? Что она хотела?
— Откуда я знаю? Лучше позвони ей и выясни!
Луи засмеялся:
— Ну давай же, Киска. Мне нравится, когда ты показываешь коготки.
— Нет. Это не смешно, Луи. Кто она?
Он потянулся к ней.
— Молли — моя свояченица. Она замужем за моим братом Робином. Так что,
видишь, тебе не из-за чего волноваться.
— О! — Она готова была разреветься от огромного облегчения, такого
огромного, что ей даже в голову не пришло поинтересоваться, что за семья у
Луи.
Он целовал ее и ласкал ее тело, такое прелестное в чудесном кружевном белье
цвета слоновой кости, и она не поняла, что новость о том, что Молли — его
свояченица, была полуправдой.
Молли, столько же времени, сколько помнила себя, была безнадежно влюблена в
Луи.
Она вступила в жизнь под именем Молли Феро и выросла вместе с мальчиками
Лэнглуа. Ее мать, Сюзан, помогла Софии тогда на берегу, когда должен был
родиться Робин, и в результате женщины подружились. Они регулярно ходили
друг к другу в гости, гуляли вместе с детьми, возили их на пикники,
праздники, водили в театр на рождественские представления. Молли больше
всего на свете любила топать за мальчиками своими маленькими пухлыми
ножками, хотя они считали ее ужасной надоедой и при каждом удобном случае
удирали от нее, вызывая на свои головы гнев Софии, когда рыдающая,
раскрасневшаяся от злости, что ее бросили, Молли прибегала домой и
рассказывала, как с ней поступили.
— Как бы вам понравилось, если бы бросили вас? — в ярости
спрашивала София.
— Но она же девчонка. Она ничего не умеет делать. Она глупая.
— Она не глупая. Просто она моложе вас. И вы должны были смотреть за
ней.
— Но она путается под ногами. Если мы лезем на деревья, она стоит внизу
и орет. А когда мы взбираемся на скалы, она скользит, попадает в лужу, носки
у нее становятся мокрыми, а нам из-за нее достается. Это нечестно.
— Честно или нет, вам надо принимать Молли во все ваши игры.
— О зануда!
Оба мальчика считали Молли надоедливой, но больше от нее страдал Луи. Он был
старшим, и предполагалось, что он отвечает за нее, да к тому же Молли была к
нему неравнодушна, и это было хуже всего. Она боготворила его, бегала за ним
по пятам, как собачка, хваталась за рукава его свитера и, что самое ужасное,
иногда лезла целоваться. Луи здорово играл на том, как ему противно быть
предметом обожания Молли, но втайне был польщен. Когда она обнимала его
своими пухлыми руками и приклеивалась губами к его щеке, его начинало
тошнить, но постоянно ощущать себя на пьедестале было все-таки приятно. Луи
не мог объяснить свои чувства; он был слишком юн, чтобы самому в этом
разобраться, но если бы он был старше, то распознал бы удовольствие,
дарованное властью. Молли сделала бы все, что бы ни приказал ей Луи, даже
скинула бы с себя всю одежду и извалялась бы в обжигающей крапиве. Луи
наслаждался ощущением всемогущества, которое это давало ему, и даже ничем не
вознаграждал Молли за ее рабское обожание. Однажды, когда она особенно
действовала ему на нервы, он толкнул ее в лужу возле скалы, в ту самую лужу,
куда, по его словам, Молли вечно соскальзывала. И когда она, плача, валялась
там в мокром платье и панталончиках, с ободранными локтями и беспомощно
болтавшимися в воздухе ногами, он смеялся над ней. Он был готов сказать
Сюзан и Софии, что это произошло случайно, что он и сам поскользнулся,
пытаясь помочь Молли влезть на скалу, но в этом не было необходимости. Молли
ни одной живой душе не сказала о том, как Луи нарочно толкнул ее в грудь, а
день-два спустя все так же преданно обожала его.
Когда они, все трое, выросли, Молли начала осознавать свою женственность.
Она больше не старалась все время проводить с мальчиками, но ясно давала
понять о своих привязанностях. Ее детская пухлость превратилась в прелестную
округлость, и она предпочитала носить одежду, подчеркивавшую преимущества ее
фигурки и в то же время немножко детскую: миленькие облегающие короткие
платьица, светлые джинсы с недорогими майками, теплые брюки и юбки в
складку. У нее была пышная прическа, которая очень шла ее круглому
прелестному личику, она подводила свои большие глаза карандашом и красила
губы бледной помадой, а ногти — лаком в тон ей. Даже полоумный мог бы
попять, что все это делалось ради Луи, но Луи, по своему обыкновению,
игнорировал это.
Пока ею не начал интересоваться Робин.
С раннего детства между ним и Луи существовало соперничество, и оба мальчика
довольно часто ссорились.
Луи всегда был более самостоятельным из них двоих. У него был шарм,
врожденное обаяние, красивая внешность, быстрый живой ум и какая-то особая
уверенность в себе, перед которой невозможно было устоять. Ему прекрасно
удавалось скрывать свои недостатки: тщеславие, эгоизм, бессердечие,
склонность к жестокости и жажду наслаждений — все, что с годами постепенно
затмевало его образ. Но, несмотря на то, что многих влекло к нему, Луи
втайне понимал: все, что бы он ни делал, не нравилось его отцу. Это
проистекало из-за внутренней убежденности, что он для Бернара значил меньше,
чем Робин. Уверенность эта как раковая опухоль разъедала его и позже
вылилась в открытое противостояние отцу, всем его намерениям, всем его
начинаниям. Он ненавидел его яростной ненавистью, хотя какая-то часть его
души молила об одобрении и любви Бернара.
С другой стороны, Робин никогда, в сущности, не ценил, что был любимчиком
отца. Он вечно пребывал в тени Луи, видел, как обожала София старшего сына,
но у него не хватало чутья понять, что этим мать фактически компенсировала
прохладность Бернара по отношению к Луи.
София всегда защищала Луи и некоторым образом Бернара. Она не могла забыть
великодушие Бернара, когда он принял Луи за собственного сына, и в то же
время слишком переживала из-за чувств Бернара к мальчику. Она покрывала
проделки Луи и терпеть не могла, когда Бернар ругал или наказывал его,
принимая это чуть ли не за отпор лично ей. В душе София любила детей
одинаково, но Робин никогда этого не осознавал. Он видел, насколько мать
отдает предпочтение Луи, видел и естественную тягу к ней Дэвида, который был
настолько моложе, что просто нуждался в ином отношении. В своих глазах он
был если не нелюбимым, то уж наверняка подчиненным существом. И в то же
время не настолько безраздельно пользовался вниманием отца, чтобы это
компенсировало ему
невнимание
матери.
Это было соперничество двух братьев и тайная страсть двух мальчиков
обставить друг друга, что и сделало Молли яблоком раздора в необъявленной
войне между ними. Счел бы ее Робин привлекательной, если бы она так явно не
липла к Луи? Да, она была хорошенькая, но ничем особенно не выделялась среди
других девушек, с кем он был знаком. Но факт, что она была так привязана к
Луи, обратил на нее внимание Робина, а Луи не устоял и бросил ей несколько
к
...Закладка в соц.сетях
