Жанр: Любовные романы
Долина кукол
... затем в одиннадцать тридцать началась
собственно репетиция. Гладко, с энтузиазмом молоденькой девушки, Нили
провела вступительный диалог с ведущим, начала исполнять первую песню. Она
пропела лишь три такта, как вдруг режиссер крикнул:
Стоп!
Он вышел из-за
пульта и направился по проходу между рядами к сцене.
— Нили, ты пела не на ту камеру.
— Я не понимаю вас, — мило улыбнулась она. Ее дело только петь,
все остальное — забота оператора.
— Первая камера снимала тебя во время диалога. Но при исполнении песни
тебе нужно повернуться ко второй камере.
— А какая из них вторая?
— Вон та, с красным огоньком. Ты поешь первую половину, затем
переходишь на третью камеру с танцевальным номером, а последние восемь
тактов заканчиваешь опять перед второй камерой.
— Ух ты! Да мне надо университет окончить, чтобы тут разобраться. Для
чего нам вообще все эти камеры?
— Дорогая, здесь все гораздо сложнее, чем может показаться. Просто
запомни: если загорелся красный огонек — значит, съемку ведет эта камера.
Путать их нельзя.
Она начала все заново, внимательно следя за камерами. Все шло хорошо, но она
потеряла нужное место на телешпаргалке. В следующий раз она сосредоточила
все внимание на ней и не учла, что позировать надо было перед третьей
камерой.
— Да не беспокойся ты насчет шпаргалок, — взмолился
режиссер. — Их будут носить за тобой. Следи только за камерами.
— Но я привыкла, чтобы камера следовала за мной, — чуть не
расплакалась она.
Режиссер терпеливо успокаивал ее.
— Ничего, привыкнешь и к этому. Давай-ка попробуем еще раз.
Провели еще две репетиции. На измученном лице режиссера появилось выражение
полного отчаяния.
— Нили, ты дважды зашла за отметки мелом и оказалась не в кадре.
— Но когда я пою, я должна двигаться.
— Прекрасно, детка. Но давай ограничим и отметим нужное пространство,
чтобы я мог соотнести его с радиусом охвата всеми камерами.
—
Не могу! Я двигаюсь так, как я это чувствую, а
всякий раз я чувствую по-разному.
Так час за часом длились эти изнурительные репетиции
бред объективами
нескольких камер. Грим у Нили почти потек, прическа потеряла форму. К пяти
часам ни один номер не был еще готов.
Режиссер объявил перерыв на обед. Он подошел к Нили и непринужденно обнял
одной рукой за плечи.
— В шесть часов прогоним все по новой с самого начала. Продолжай петь и
танцевать, даже если допустишь ошибку. Мне нужно прохронометрировать все
выступление. Потом я назову тебе все ошибки, изменения, сокращения, и у тебя
еще останется время освежить грим и передохнуть перед эфиром.
Заключительная генеральная репетиция была для Нили сущим кошмаром. Красные
глазки камер то загорались, то потухали, а слова текста на шпаргалках
совершенно сливались в ослепительном свете юпитеров. И опять Нили вся
отдавалась песне, глубоко вживаясь в нее, и все шло как раз так, как
нужно... И опять глаза ее закрывались, но ресницы тут же испуганно взлетали
вверх. Здесь не было прекрасной голливудской кинокамеры, сопровождающей ее
по всей съемочной площадке, чтобы запечатлеть на пленку каждое движение. Не
было никого, кто потом разрежет пленку и смонтирует самые лучшие куски.
Никого и ничего — одни красноглазые чудовища, к которым она должна
подстраиваться, да еще эти мелькающие карточки-шпаргалки со словами. Она
потеряла их — не надо было закрывать глаза. Где же они? Она запнулась.
Режиссер велел все равно продолжать... Господи, да где же карточки? А какая
камера? Слева — да, горит красный глазок. Слава богу, песня кончилась. Боже
мой, а теперь что? Что там написано на карточке? Ах да, представить Анну и
изделие. О-о, слава богу, Анна уже что-то говорит — значит, у нее самой
сейчас передышка. Боже праведный! Ей же надо было мчаться за кулисы! Ведь
вон эта ошалевшая помощница вовсю машет ей руками — надо еще успеть
переодеться за три минуты. Всего три минуты, а Анна уже проговорила половину
своей вставки...
— Не могу-у! — прокричала она. — Не могу я так! Не могу петь,
когда нужно думать об отметках мелом, разных камерах и быстрых
переодеваниях. Если я хочу закрыть глаза, значит, я должна их закрывать. Я
так чувствую. Не могу я так, не могу!
Кевин сидел за пультом. Вместе с режиссером он рванулся по проходу на сцену.
Вдвоем они попытались успокоить ее.
— Ни за что не буду продолжать. Я стану посмешищем! — Нили уже не
могла говорить.
— Нили, ты же профессионал, — взмолился режиссер. — Когда зал
будет полон зрителей и раздадутся аплодисменты, у тебя все появится.
— Нет, — она забилась в рыданиях. — Мне нужно было бы
репетировать так целую неделю. Я не могу выполнять десять заданий за раз и
быть на уровне. Не могу стоять на помеченных мелом местах, да еще следить за
камерами и карточками. Не могу и все. Это будет полный и окончательный
провал!
— Нили, — обняла ее Анна. — Помнишь, как тогда, в
Филадельфии, ты вошла в роль в
Небесном Хите
— сразу же, без подготовки?
— Мне тогда было нечего терять! — воскликнула Нили. — Я была
простой девчонкой, и на карте не стояла вся моя репутация. А сейчас я
звезда, и если я выступлю плохо или провалюсь, то мне конец.
— Ты выступишь отлично, — упорно твердил ей режиссер.
— Нет! Нет! В этом шоу я участвовать не буду!
— Нили, ты обязана, — настаивала Анна. — За телевизионное
время заплачено... трансляция идет в эфир через час.
— Я не могу, — рыдала Нили.
— Тогда ты вообще никогда не получишь работу, — вдруг отрезал
режиссер.
— Да разве я хочу ее? Если я в жизни на пушечный выстрел не подойду к
телевидению, то сейчас для меня самое время отказаться!
— Я имею в виду — нигде не получишь, — холодно уточнил режиссер.
— Кто сказал?
—
Эфтра
. Если ты срываешь шоу такого уровня, то это — серьезное
нарушение контракта. Все профсоюзы связаны между собой договоренностью
соблюдать правила —
Эфтра
,
САГ
и
Эквити
.
— А что было бы, если бы я вдруг упала замертво? Он холодно улыбнулся.
— К сожалению, это, по-моему, маловероятно.
— Ну не могли бы вы просто объявить, что у меня острый ларингит, —
взмолилась она. Режиссер вздохнул.
— Нили, врач телекомпании потребует, чтобы ему позволили осмотреть
тебя. Телекомпания сотрудничала с нашей фирмой в рекламе — они угрохали кучу
денег. А теперь послушай: у тебя еще целый час — не смей даже думать о шоу.
Иди в свою раздевалку и расслабься.
Нили ушла. Оставшись одна, она быстро набрала номер и соединилась с
посыльным своего отеля. Он приехал десять минут спустя. Протянул ей пузырек,
а она ему — двадцатидолларовую бумажку. Нили внимательно посмотрела на
пузырек.
— Мои красные
куколки
, — нежно проговорила она. — А теперь
сделайте свое дело. На вас вся надежда. Я даже спиртным не могу вам помочь —
скажут, была пьяная. — Она быстро проглотила шесть капсул. — Ну,
давайте, детки, — сказала она, ложась на кушетку. — Давайте... Я
ничего сегодня не ела. Ведь вы,
куколки
, быстрее действуете на пустой
желудок.
Через десять минут Нили почувствовала знакомое ощущение легкости в голове.
Дождалась, пока оно распространится по всему телу. Этого было мало — они
поставят ее на ноги крепким кофе. Шатаясь, она добрела до умывальника и
приняла еще две. — Ну же,
куколки
, сделайте Нили мутную головку,
чтобы она заболела. — До нее доносились приглушенные звуки — зал
наполнялся публикой, музыканты настраивали инструменты. Она проглотила еще
две. Смутно ей слышалось, как кто-то звал ее по имени, но ее уносило все
дальше, дальше...
Телекомпания была вынуждена поставить пленку с развлекательной программой.
Было объявлено, что по техническим причинам шоу с Нили О'Хара в эфир выйти
не может. Кевин не стал предъявлять претензий к Нили и раздувать дело,
однако все это сделала телекомпания. Они заявили, что к Нили должны быть
применены санкции. В предстоящем сезоне для участия в телепрограммах было
заявлено слишком много крупных имен, и если бы Нили все сошло с рук,
впоследствии могли произойти аналогичные скандальные срывы. Она была
дисквалифицирована сроком на год и не могла получить работу ни в кино, ни в
театрах, ни в ночных клубах, ни на телевидении.
Поначалу ей было на все наплевать. Она вернулась в Калифорнию и уединилась в
своем роскошном доме с бассейном. Газеты и журналы безжалостно клеймили ее.
Писали, что у нее необузданный нрав, намекали, что она тогда напилась
пьяной, и в один голос заявляли, что как актриса она кончилась.
Были периоды, когда она целыми днями валялась в постели, пока
домоправительница не заставляла ее пойти и искупаться в бассейне. Иногда в
полночь она вскакивала с кровати, садилась в машину, мчалась в какой-нибудь
бар и подолгу стояла там в платочке на голове, безо всякой косметики, не
узнаваемая никем, но еще не привыкшая к такой анонимности; прихлебывала
пиво, счастливая уже оттого, что вокруг нее люди. Ей было решительно на все
наплевать. Денег у нее предостаточно — этот год она вполне может переждать.
Шумиха уляжется, она опять обретет форму и, может быть, сделает шоу на
Бродвее. Вот это будет номер! Она им еще покажет! А пока она может есть, что
только пожелает... и пить. И эти замечательные красные и желтые
куколки
всегда при ней — а теперь еще появились какие-то новые, в голубую полоску!
Анна была потрясена поведением Нили. Первым движением ее души было поехать
за Нили на Западное побережье. В таком состоянии ее нельзя было оставлять
одну. Но приходилось выполнять свои собственные обязанности на
телевидении... да и с Кевином нельзя было так непорядочно поступать. Она
винила себя за этот срыв. Он обошелся Кевину очень дорого: пришлось оплатить
телевизионное время, рекламные издержки, оркестр, а также просроченное
время, в ходе которого передавалось шоу совсем другого уровня.
Но время шло, недели мелькали как в калейдоскопе, и волнения по поводу Нили
отошли на второй план перед лицом постоянного кризиса, который ежедневно
угрожал телевидению прямого эфира. Проводились новые цветные испытания и
иногда жара от раскаленных юпитеров становилась совершенно невыносимой. И
все же ей и в голову не приходило бросить эту работу — ничем другим ей
просто не хотелось заниматься.
Иногда материалы о Нили, вымышленные или реальные, появлялись в прессе. Все
были убеждены, что она намеренно и целенаправленно губит себя, но Анна в
своем воображении никак не могла поставить рядом образ издерганной,
измученной Нили и девочку-дитя с сияющими глазенками, которая когда-то жила
в одном доме с ней на Пятьдесят второй стрит. Вот та была настоящая Нили.
Этот же призрак, созданный Голливудом, со временем исчезнет, и появится
настоящая Нили.
Представлялось немыслимым, что место, где ты живешь, может настолько
изменить тебя. Прошло более десяти лет, и все же она чувствовала, что в
некоторых отношениях совершенно не изменилась по сравнению с той девушкой,
какой она впервые попала в Нью-Йорк. Она понимала, что если сесть и трезво
подумать над этим, то сейчас она уже не воспринимает Нью-Йорк как
восхитительную сказочную страну. Бродвей — это всего-навсего Кони-Айленд,
только со множеством магазинов, а Сорок вторая стрит — заурядное злачное
место с разнообразными развлечениями. Пятая авеню тоже больше не приводила
ее в восторг. Даже огромная елка в Рокфеллеровском центре на
Рождество не казалась больше ярким зрелищем. На премьере любого шоу, в
ночных клубах — постоянно одни и те же приевшиеся физиономии.
И все же этот мир был намного лучше того, что она оставила в Лоренсвилле,
где люди живут, словно в спячке, а жизнь проходит мимо них. Здесь же она, по
крайней мере, находится на просцениуме, здесь идет хоть какое-то, но
действие. И все-таки чего-то ей недоставало. Иногда, пристально глядя в
зеркало, она пыталась посмотреть на себя объективно, как бы со стороны.
Изменилась ли она? Теперь она по-настоящему пользуется косметикой... Неужели
в то далекое время она появлялась в
Марокко
, всего лишь пройдясь по лицу
пуховкой и слегка подкрасив губы? Сейчас она чувствует себя раздетой, если
не нанесет румяна на щеки, тени на веки и тушь на ресницы. А одежда! Она по-
прежнему придерживалась мнения, что вещи должны быть простыми и выдержанными
в одной цветовой гамме, хотя ведущие модельеры создавали костюмы специально
для нее, и она давно уже носит не норковое манто Дженифер, а свое
собственное, от лучшего нью-йоркского меховщика.
И вот однажды, на какое-то неуловимое мгновение, время как бы остановило
свой ход благодаря выражению, промелькнувшему в глазах Аллена Купера, когда
они случайно встретились в
Колони
. Анна была с Кевином. Аллен представил
им свою жену, красивую девушку, у нее на руке Анна увидела перстень с
крупным бриллиантом, точь-в-точь такой же Аллен когда-то подарил ей. У нее
мелькнула сумасшедшая мысль: а что, если у Аллена их полный ящик в
письменном столе — всех размеров и на разные случаи жизни.
Анна часто задавалась вопросом, как она поведет себя и что почувствует,
когда столкнется с Алленом лицом к лицу. И подобно большинству таких встреч
через долгие годы, внешне она обошлась без каких-либо ярких, драматичных
проявлений чувств. Волосы у Аллена поредели, но он по-прежнему носил яркие
галстуки и повсюду появлялся с Джино. На Джино возраст сказался гораздо
сильнее: во всем его облике сквозила беспомощная слабость, характерная для
большинства пожилых людей. Казалось, он увядает прямо на глазах.
Анна понимала, что Аллену хотелось бы казаться безразличным и суховатым, но
он не сумел погасить в своем взгляде прежнее восхищение:
— Анна... ты великолепно выглядишь.
— Ты тоже хорошо выглядишь, Аллен.
— Мы постоянно видим тебя в телевизоре, правда, Джино?
— Да, точно, — ответил Джино. Последовала долгая пауза. Боже,
неужели спустя десять лет им нечего сказать друг другу?
— Элли всегда восхищается тобой, когда ты ведешь эти рекламные
передачи.
— Имелась в виду жена Аллена.
— Приятно слышать. Когда я появляюсь на экране, большинство
телезрителей бежит к холодильникам за пивом.
— Нет, а я всегда смотрю, хотя сама и не пользуюсь косметикой
Гиллиан
. Мой косметолог говорит... — Она вдруг осеклась, почувствовав, как
Аллен сжал ей руку.
Кевин поспешил на выручку.
— Ручаюсь, что таким юным красивым девушкам, как вы, наша косметика
особенно и не нужна. Вспыхнув от радости, девушка хихикнула.
— Так как насчет нашего столика? — капризным тоном спросил
Джино. — Если бы мы поехали в
Марокко
, а не в эту дыру, мы бы не
стояли до сих пор вот так.
Метрдотель знаком показал Кевину, что их столик накрыт. Они торопливо
попрощались. Анна и Кевин ушли, а Джино разразился еще одной тирадой
относительно гадкого обслуживания здесь, горько сожалея, что они не поехали
в
Марокко
.
Анну охватила грусть. Люди расстаются, годы проходят. Вот они с Алленом
встретились вновь, и встреча эта оказалась безрадостной, не всколыхнула в
душе никаких теплых воспоминаний, а только горькое сознание того, что время
утекло, и все вокруг далеко не столь ярко и привлекательно, как было когда-
то. Она была рада, что Лайон сейчас в Англии: ей никак не хотелось бы
встретиться с ним вот так, увидеть, что и у него волосы поредели, а его
девушка слишком молода, слишком скучна и неинтересна. Лучше уж жить старыми
воспоминаниями.
Часто вспоминала она и о Дженифер. Неужели Дженифер боится возвращаться? В
самый последний момент она отвергла предложение
Сенчури
и осталась в
Европе. Испугалась Голливуда? Интересно, как она сейчас? Теперь она самая
яркая кинозвезда Европы, ее картины пользуются точно таким же успехом и в
Америке. На экране она выглядит потрясающе. Анна прекрасно понимала, какие
чудеса способно творить правильно подобранное освещение и выгодный ракурс.
Но ведь Дженифер уже тридцать семь, хотя, если верить всем публикациям и
рекламным сообщениям о ней, она на десять лет моложе. И в Америке у нее
точно такой же имидж. Может, для нее и лучше, что она осталась в Европе.
Если судить по Нили, Голливуд — это нечто страшное.
Дженифер
Дженифер боялась Голливуда, боялась смертельно. Половина пузырька секонала и
последующее промывание желудка год назад заставили Клода пойти на попятный и
отказаться от подписания соглашения с
Сенчури
. Но за последний год
поступило еще одно, совершенно фантастическое предложение, настолько
выгодное, что отклонить его было никак невозможно. Соглашение на три фильма
и миллион долларов чистыми, перечисляемый в швейцарский банк! Клода,
естественно, придется взять в долю, но все равно выйдет полмиллиона чистыми!
Отказаться от такого она не могла. И в тридцать семь внешность у нее по-
прежнему безукоризненна — при правильно подобранном освещении эти все
крохотные морщинки становятся незаметными. Этим пусть занимается Клод — и
мягким освещением, и всем остальным.
Приходится, конечно, как-то бороться с фотографами. В нью-йоркском аэропорту
наверняка будут репортеры, а в самом Голливуде прием ей устроят еще более
пышный. Фотоаппарат со вспышкой не обманешь, но Клод что-нибудь придумает.
Может, стоит повторить возвращение Греты Гарбо — вообще без фотоснимков.
Однажды утром, спустя неделю после подписания соглашения, к ней на квартиру
явился Клод.
— Я только что получил телеграмму: деньги переведены.
— Отдельно? — спросила Дженифер.
— Да. Вот номер твоего счета, положи в сейф. У меня — свой.
Она радостно потянулась в постели.
— Просто замечательно! Перед отъездом я могу устроить себе трехмесячный
отпуск. Может быть, поеду на Кипр, а потом в Нью-Йорк. Надену черный парик.
Посмотрю все программы Анны и отлично проведу время. Боже, как будет здорово
опять говорить по-английски.
Откинув одеяло, Клод схватил ее за руку и стащил на пол. Затем распахнул
окна, и спальню залило дневным светом.
— Ты что, с ума сошел? — спросила она.
— Встань, прямо так, как есть, к окну. Дженифер поежилась. Был
сентябрь, но холодное солнце грело плохо, с трудом пробиваясь сквозь
мглистое небо Парижа. Он вздохнул.
— Да, придется делать.
— Что придется делать?
— Пластическую операцию.
— Ты и впрямь с ума сошел! — Она вырвала свою руку и надела халат.
Он подтащил ее к зеркалу.
— Вот, посмотри-ка на себя при дневном свете. Нет! Не задирай
подбородок и не улыбайся — смотри, какая ты в обычном, расслабленном
состоянии.
— Клод... но на мне всегда будет косметика. И я знаю оптимальные
ракурсы. Ну кому представится возможность разглядывать меня в таком виде?
— Голливуду! Гримершам, студийным парикмахерам... слух разойдется
быстро.
— Но ведь я же еще не старуха. Для своих тридцати семи я выгляжу
отлично.
— Но не на двадцать семь!
Она внимательно вгляделась в зеркало. Да, действительно под подбородком —
небольшая складка. Почти незаметная... а если чуть откинуть голову и
улыбнуться, она вообще исчезает. Но в обычном состоянии ее не видно. Двойной
подбородок, как выражается Клод. Да, понятно, что он имеет в виду: та самая
еле уловимая вялость кожи, указывающая на разницу между возрастом в двадцать
с чем-то и тридцать чем-то лет. Это еще не настоящие морщины, но девичьей
упругости кожи уже нет. Никто не заметит их в кафе или при правильно
подобранном освещении... но все же они существуют. Может быть, он и прав. Но
боже мой — удалять морщины в тридцать семь лет! Думая о пластических
операциях, Дженифер всегда представляла себе шестидесятилетних старух со
сморщенными, как печеные яблоки, лицами. Она вспомнила, что часто видела в
Нью-Йорке этих чудовищ с белыми, словно заляпанными штукатуркой физиономиями
и густо подведенными глазами, про которых вечно шептали:
Этой шестьдесят
пять. Ей подтянули кожу на лице, но все бесполезно
. Нет, это слишком
рискованно.
— Клод, да не бойся ты Голливуда. Я была там. Все не так серьезно, как
тебе кажется. Там все боятся друг друга. Я проскочу.
— А я не желаю, чтобы ты
проскакивала
! — прогремел он. — Ты
— секс-богиня Европы. Весь Голливуд с нетерпением ждет, выдержишь ли ты
сравнение с их секс-символами — Мерилин Монро, Элизабет Тейлор, а ведь они —
девицы молодые.
— Но я не Лиз Тейлор и не Мерилин Монро. Я — Дженифер Норт. Я — это я!
— И
что это такое — ты? Мордашка да пара титек!
Вот и все, что ты есть... все, чем ты была всегда!
— В последних семи фильмах я снималась одетой!
— Да, потому что имидж уже создан. Теперь ты хоть мешок на себя надень,
всем и так известно, что под ним. Они наизусть знают каждый сантиметр твоего
тела и видят его, какая бы одежда на тебе ни была. И выбрось из головы,
будто можешь предложить им что-то другое.
— Тогда, значит, этот имидж создан и в Америке. Там же шли все мои
фильмы.
— Дженифер, разве ты не доверяешь моему мнению? — Клод решил
изменить тактику и изобразил на лице обаятельную улыбку. — Ты
действительно можешь предложить им кое-что другое. Голых звезд в Европе пруд
пруди, но все они не идут ни в какое сравнение с тобой, потому что у тебя
есть еще кое-что. Свежесть, свежесть юности, какой нет ни у одной
француженки. Они могут быть соблазнительны, шаловливы, наивны — но ты
обладаешь чисто американским очарованием свежести. Но эта свежесть
сохраняется только вместе с молодостью, с молодым лицом. Несмотря на
золотистые волосы и сексуальную грудь, в твоей внешности есть нечто такое,
что создает впечатление невинности, девичества... почти девственности. Вот с
фигурой у тебя никаких проблем, она по-прежнему великолепна... только надо
сбросить фунтов десять .
— Ах, нет. Только не это! Именно это случилось с Нили. Я и так каждую
ночь принимаю по три-четыре пилюли снотворного, чтобы убрать круги под
глазами. Ты же не собираешься посадить меня на эти пилюли для похудания. Я
вешу сто восемнадцать фунтов , при росте пять футов и шесть дюймов —
так что я достаточно худая.
— Для сцен, где ты снимаешься обнаженной — да. Но не для тех
супермоделей, на которые тебя планируют. Однако эти пилюли ты принимать не
будешь. Поедешь в Швейцарию — пройдешь курс лечения сном.
—
Лечение сном
? Но ведь это же при нервных срывах, разве нет?
— И для похудания тоже. Я сообщил им, что ты хочешь согнать десять
фунтов. Тебя на восемь дней погрузят в сон. Уснешь... а проснешься
худенькой, отдохнувшей и красивой. После этого кожа на лице, вероятно,
обвиснет еще больше. Тогда-то тебе ее и подтянут.
Подъезжая к Лозанне, Дженифер думала о Марии. Интересно, как она сейчас? До
чего же давно это было, будто целая жизнь прошла, а она помнит все до
мельчайших подробностей.
Клиника была прекрасная. Дженифер поступила сюда под вымышленным именем,
лишь некоторым доверенным людям было известно, кто она на самом деле.
— Вам не надо ни о чем беспокоиться, — сказал главный врач. —
Вы просто будете спать. Но для приема пищи мы будем вас будить, около вас
неотлучно будет находиться дежурная сестра. Вы будете есть, не сознавая
этого, вас будут водить по палате и в ванную, но и этого вы не будете
сознавать. Однако такие незначительные упражнения необходимы, чтобы не было
застоя в легких. Во время сна сестра каждый час будет поворачивать вас.
Когда же проснетесь, потеряете десять фунтов.
Дженифер улыбнулась.
— Но я потеряю еще и неделю своей жизни. Кроме того, я всегда считала,
что лечение сном показано только при эмоциональных потрясениях.
— Верно. Разумеется, оно не излечивает от глубоких потрясений, которые
формировались годами. Для этого требуется п
...Закладка в соц.сетях
