Жанр: Любовные романы
Радуга
...егать
встреч с Баллинджер. Но вот произошла накладка, и поскольку Алекса точно
знала, что Хилари ни в коем случае не упустит возможности выдать ей что-
нибудь унизительное, то собрала всю свою волю в кулак, готовясь ответить
весело и остроумно на любой выпад.
— Так-так. Ба, да никак это наша канзасская нищенка! Шлюха!
На какой-то миг, остолбенев и лишившись дара речи, Алекса уставилась на
соперницу не веря своим ушам: такого оскорбительного хамства Хилари себе еще
ни разу не позволяла. Пока ошеломленная Алекса подыскивала достойный ответ,
тягостное молчание прервал нежный голосок.
— Как ты смеешь так говорить с моей сестрой? — возмутилась всегда
застенчивая и робкая Кэтрин, Кэтрин, которая была так счастлива, что горячо
любимая и обожаемая старшая сестра взяла ее с собой, и у которой не хватило
мужества сказать хоть слово за всю долгую дорогу к месту игры.
Хилари обернулась на незнакомый голос, она уже предчувствовала сладостную
месть при виде невозможно коротко остриженных волос, невозможно честных
синих глаз и дрожащих от обиды и гнева детских губ. Кто эта убого одетая
девочка, перепугавшаяся собственной дерзости? Неужели это видение в помятом
свитере и мешковатых голубых джинсах и есть та самая виртуозная пианистка?
Неужто и в самом деле это и есть Кэтрин Тейлор, чей талант и стал причиной
появления в их городе Алексы Тейлор, так ловко и нагло перешедшей дорогу ей,
Хилари, и поломавшей привычный порядок жизни?
— Что... прошу прощения, кто это? — с надменным удивлением
разглядывая девочку, осведомилась Хилари, после чего оглянулась на подруг,
как бы ища у них ответ на свой вопрос, и наконец, бросив ледяной взгляд на
Алексу, рискнула. предположить:
— Твой младший братик? До чего же, наверное, тебе трудно приходится,
Алекса. По-моему, нет ни малейшей надежды на то, что этот гадкий утенок когда-
нибудь превратится в лебедя.
Готовая наброситься на обидчицу, задушить ее, Алекса вдруг почувствовала,
как рядом с ней, глубоко задетая за живое, мучительно задрожала Кэтрин.
Старшая сестра вдруг ощутила приступ душевной боли, увидев в прекрасных
синих глазах девочки слезы боли и унижения. Слезы в глазах Кэтрин! Кэтрин,
которая никогда не плакала! Кэтрин, которая, казалось, не чувствовала боли!
Кэтрин, которой Алекса сама когда-то хотела причинить боль...
Теперь сестренке было больно, и сердце Алексы разрывалось от сострадания. И
как только она могла когда-то желать зла маленькой Кэт, так безрассудно и
так отважно вставшей на защиту старшей сестры?
Господи, только бы ты не узнала, как я ненавидела тебя! Пожалуйста, никогда
не вспоминай, что я пыталась причинить тебе боль. Умоляю, забудь и прости
меня... снова
, — кричало сердце Алексы.
Ласково обняв сестру, чего она не делала десять лет, Алекса Почувствовала,
как та все еще испуганно дрожит, крепче обняла Кэтрин и ласково прошептала:
— Не бойся, Кэт, мы уже уходим. Ты слишком хороша, чтобы находиться
рядом с этими низменными людишками.
Сестры сели в машину и, глядя друг другу в глаза, впервые в жизни заговорили
по душам.
— То, что она сказала, Кэт, — не правда, — спокойно начала
Алекса.
— Я знаю, но как она вообще смеет говорить такое о тебе?
— Что? — слегка опешила Алекса. — Я имела в виду, не правдой
было то, что она сказала о тебе. Ну ни словечка правды, поверь. Прежде всего
я очень горжусь тем, что ты моя младшая сестра. А во-вторых, никто в мире
никогда — ни на минуту — не сомневался в том, что ты девочка, а не мальчик.
И в-третьих, нет также никаких, ну ни малейших сомнений в том, что ты очень
красивая.
Алекса и в самом деле не сомневалась в том, что Кэтрин — очень красивая
девочка. Правда, волосы у нее были подстрижены, может быть, несколько
коротковато и были похожи на блестящую бархатную шапочку, но этот
своеобразный стиль только подчеркивал и без того огромные голубые глаза Кэт.
И если честно сказать, то сестренка была немного полновата, но, по мнению
Алексы, легкая, женственная полнота была привлекательной и свидетельствовала
о замечательном здоровье.
Жизнь Кэтрин — в музыке. Девочка скорее всего до настоящей минуты никогда и
не задумывалась о своей внешности, пока жестокие слова Хилари не натолкнули
ее на подобные размышления. И тем не менее истина заключалась в том, что Кэт
действительно была очень красивой девочкой. Когда-нибудь ее сестренка
непременно станет очень красивой женщиной.
— О нет, Алекса, это ты самая настоящая красавица! — отозвалась
Кэт, и в голосе ее звучала искренняя гордость за старшую сестру.
— Хорошо, в таком случае мы с тобой обе красавицы. Все, что Хилари
сказала о тебе, Кэт, — вранье, и все, что она сказала обо мне, тоже
вранье.
Алексу терзала мысль о том, знает ли ее невинная маленькая сестра значение
слова
шлюха
, и надеялась, что нет. Достаточно было и слова
нищенка
. И то
и другое, разумеется, было сущим измышлением. Правда, Тейлор не была уже
девственницей (после одной полнолунной летней ночи на кукурузном поле, в
Канзасе, когда ей было шестнадцать), но, кружа головы парням из
Баллинджер
, Алекса ни с одним из них не переспала. Она очаровывала ребят
столь искусно, что ее нельзя было обвинить даже во флирте.
— Я знаю, что все это вранье — сказала Кэт, после чего, закрыв тему
Хилари Баллинджер, набралась мужества, чтобы спросить сестру о более важном:
— Ты называешь меня Кэт?
— Да, такое я тебе дала прозвище, — призналась Алекса и тут же
пояснила:
— Это просто твои инициалы — К.А.Т., а мои — А.К.Т. Мама и папа, давая
нам имена, наверное, уже, чувствовали, что я буду актрисой, а ты — милым
домашним котенком.
Алекса вспомнила бесконечные бессонные ночи, которые провела за все
прошедшие годы, терзаясь мыслью о том, как могла бы измениться жизнь старшей
из дочерей Тейлор, если бы ее звали не Александра Кэтрин, а Кэтрин
Александра. Будь она К.А.Т., возможно, и ей достался бы волшебный дар
музыканта, столь лелеемый родителями.
— Кэт, — прошептала Кэтрин, глаза которой светились счастьем от
того, что у Алексы для нее было специально придуманное имя, и уже только от
одного того, что Алекса вообще думает о ней.
— Тебе нравится?
— О да, Алекса!
Между собой Джейн и Александр считали, что малышка совсем не похожа на
котенка. Это домашнее имя скорее бы подошло стройненькой Алексе с ее
удивительной кошачьей грацией и хитроватыми изумрудными глазами. И все же
они с удовольствием приняли его, поскольку это имя нравилось самой Кэт и
потому что за время их отсутствия в отношениях сестер произошла некая
чудесная метаморфоза. Как долго родителям пришлось ждать того счастливого
момента, когда их любимые дочери станут настоящими подругами!
До отъезда Алексы в Нью-Йорк — а остальному семейству Тейлоров до
возвращения в Топику оставалось каких-то шесть недель — сестры старались как
можно чаще быть вместе. То было хрупкое начало, робкое знакомство прежде
чужих людей, которых тянуло друг к другу нечто большее, нежели сердечное
желание стать друзьями.
Алекса приглашала Кэт в свою спальню, та усаживалась на кровать, а старшая
сестра ходила по комнате и болтала, болтала... ни о чем, а Кэт внимательно
слушала, совершенно загипнотизированная легкостью ее изящной речи,
наполненной умными, интересными словами. Только в редких случаях Кэт
отбрасывала свою застенчивость, и тогда Алекса открывала в младшей сестре
поразительную способность выражать свои мысли живо и непосредственно, со
спокойной открытостью и... удивительной для ее возраста мудростью.
— Мне кажется, мы должны простить Хилари, — предложила Кэт за
неделю до окончания школьных занятий.
— Ты шутишь! — усмехнулась Алекса, глядя в ее сапфировые
глаза. — Ни в коем случае, Кэт. Никогда!
— Алекса, мы должны ее пожалеть.
— Что ты сказала?
— Да. Пожалеть за то, что она такая жестокая и поэтому, наверное, очень
несчастная.
Алекса уставилась на Кэт, ища в ее серьезном взгляде доказательство того,
что сестра говорит о ней, прощает ее, а не Хилари. Но Алексе не удалось
заметить скрытого намека в честных синих глазах. На мгновение даже подумала,
не следует ли ей самой исповедоваться:
Ты права, Кэт. Хилари, должно быть,
очень несчастна, раз она так жестока. Я ведь тоже горько страдала из-за
своей жестокости по отношению к тебе. Понимаешь, мы с Хилари одинаковые. Нам
нужно, чтобы нас обожали и нами восхищались. Но из темных уголков наших душ
выползают ужасные призраки, готовые сожрать тех, кто угрожает нашему
честолюбию
.
Однако Алекса не исповедовалась сестренке, так же как никогда и не простила
Хилари. Она просто постаралась забыть все об этой Баллинджер... потому что
помнить своего врага было все равно что постоянно лицезреть уродливую часть
себя самой, часть, навсегда избавиться от которой так страстно жаждала
Алекса.
Теперь же Хилари стала женой человека, который был очень хорошим другом
Джеймса. И Алекса поняла, что ее нежелание встречаться с Хилари диктовалось
простым страхом: увидеть в старом враге жестокое отражение своей жестокости.
Зеркало... зеркало...
Но ведь прежней Алексы больше нет, не так ли? Она на это надеялась, но точно
не знала, потому что слишком редко бывала один на один с настоящей Алексой,
уходя от этих встреч, погружаясь в роли других женщин, которых любили.
Алекса не была убеждена в том, что монстры ушли навсегда, но с тех пор как
она встречалась с Джеймсом, надежда на это не покидала актрису. Джеймс знал
ее гораздо лучше, чем она сама когда-либо знала себя, и Алекса начала верить
в
приятность
, которую она, по настоятельному утверждению Джеймса,
излучает.
Стерлинг любит тебя, потому что не знает!
— болезненное напоминание
возникло ниоткуда, как дыхание беспощадного пламени из пасти никогда не
умиравшего чудовища. Алекса тихо вздохнула, печально смиряясь с тем, что
придется все рассказать Джеймсу. Все, и, быть может, сказать ему гораздо
больше, чем он сам того хочет.
Но тут же раздался робкий шепот надежды:
Если ты можешь признаться Джеймсу,
своему другу, то есть шанс, что однажды ты признаешься — и это навеки
избавит тебя от кошмаров прошлого — своей сестре
.
Разговаривая по телефону, Джеймс следил за Алексой и видел странное волнение
на ее прекрасном лице. Положив трубку, он все еще продолжал наблюдать за
ней, не смея подойти. Но как только Алекса издала легкий смиренный вздох и
на ее милое лицо легла тень печали и потерянности, Джеймс не выдержал. Он
ненавидел ее страдания, но еще больше ненавидел то, что за ними таилось:
нечто скрытое, невидимое, опасное. Может быть, Алексе станет легче, если она
расскажет ему все?
Джеймс пересек комнату по мягкому плюшевому ковру и, как только Алекса
взглянула в его ласковые глаза, тихо предложил:
— Пойдем, дорогая?
Глава 6
— Что-то новенькое, — спокойно произнес Джеймс, увидев кабинетный
рояль
Стейнвей
в гостиной Алексы; его негромкие слова разбили молчание,
которое они хранили на протяжении всего пути от офиса.
— Я подумала, что Кэт будет счастлива иметь рояль здесь; ей не придется
бегать в музыкальные классы Джуллиарда всякий раз, когда захочется поиграть.
Алекса представила себе младшую сестру, мчащуюся по Манхэттену к далекому
роялю, невзирая на опасности большого города, поджидающие ее на каждом углу.
— Мне кажется, дом построен так основательно, что Кэт сможет играть
ночи напролет, никого при этом не тревожа. Помоги мне в этом удостовериться.
Сыграй
Собачий вальс
или что-то в этом роде, а я тем временем нанесу визит
соседям.
— Какие могут быть вопросы! — мгновенно согласился Джеймс. —
Ты очень заботлива и добра, — ласково добавил он.
Неопределенно пожав плечами, Алекса сначала погладила полированную крышку
инструмента, а затем прошлась красивыми длинными пальцами по клавиатуре, и в
воздухе поплыли чистые сочные звуки.
— Я не всегда была добра с Кэт, — призналась она, словно обращаясь
к клавишам.
— Но сестра много значит для тебя.
— Да, это так.
— Расскажи мне. — Джеймс протянул Алексе руку, приглашая в уютный
круг своих объятий, пока она будет делиться своими сокровенными тайнами.
Но Алекса отстранилась, села на вертящийся табурет перед роялем и рассказала
Стерлингу историю сестер Тейлор с самого начала: с того момента, когда она
впервые увидела Кэт. Алекса с непреклонной честностью призналась в своих
отвратительных чувствах к сестре и непростительных поступках.
— Кэт была идеальным ребенком: всегда очень спокойная, безмятежная и
величественная, словом, настоящая принцесса. Она даже вообще никогда не
плакала.
— Разумеется, плакала, — впервые перебив Алексу, мягко возразил
Джеймс.
Ему еще раньше хотелось прервать эту исповедь, приносившую Алексе
невыносимые страдания, но Джеймс понял, что она не услышит его и не
успокоится, пока не расскажет всю правду до конца. Сейчас же он вмешался
только потому, что, задохнувшись от яростного самоосуждения, Алекса на
минуту замолчала и Джеймсу вдруг захотелось внести хоть какие-то реальные
черты, в столь идеализированный портрет сестры.
— Все дети плачут, Алекса.
— Только не Кэт. Правда, Джеймс, она никогда не плакала. — Алекса
впилась длинными ногтями в ладони, физически напомнив себе о той боли,
которую когда-то причинила сестричке. — Даже когда я пыталась заставить
ее плакать.
— Говоря при этом, что ненавидишь ее? Но, дорогая, тогда Кэт была еще
совсем маленькой — слишком маленькой, чтобы понять или запомнить это.
— Ах, надеюсь, что так оно и есть, — едва слышно прошептала
Алекса.
Чего бы только она не отдала за уверенность в том, что Кэтрин ничего не
помнит! Особенно...
— Однажды я пыталась причинить ей боль, чтобы заставить заплакать.
Кажется, мне тогда отчаянно хотелось убедиться в том, что Кэт не идеальна.
— И как же ты пыталась причинить ей вред? — спокойно спросил
Джеймс, не подавая виду, что был очень встревожен.
Изумрудные глаза стали почти черными, а прежде мягкие черты лица с
трогательным выражением беспомощности заострились от страха. До этой минуты
Джеймсу и в голову не приходило, что Алекса действительно могла совершить
некое преступление, воспоминание о котором так исказило бы ее прекрасное
лицо.
— Я ущипнула ее. Конечно, не настолько сильно, чтобы оставить синяк, но
вполне достаточно, чтобы двухлетний ребенок заплакал. Дабы в этом
удостовериться, я прежде ущипнула себя и чуть не заплакала. Но Кэт только
смотрела на меня своими огромными синими глазами, полными недоумения и...
прощения.
Алекса уставилась на свои руки, сцепив их в мертвый замок на коленях, и
думала только о том, услышит ли сейчас удаляющиеся шаги бросившегося вон из
комнаты Джеймса. Нет, она не могла их услышать, потому что в висках
оглушительно громко стучало, до невыносимого звона. Алекса не могла услышать
шаги Джеймса, но, когда к ней наконец вернулось мужество, чтобы поднять
глаза, она не сомневалась, что его уже нет в квартире.
— И это все? — осторожно спросил Джеймс, уже понимая, что
все
, и
понимая также, что это все для милой Алексы было действительно кошмарным и
не прощаемым себе преступлением.
— Все? — уставившись на него, переспросила Алекса, пораженная тем,
что видит в глазах Джеймса не гнев и досаду, а нежность и сочувствие. —
А этого мало? Тебе не кажется такое поведение непростительной жестокостью?
— Мне кажется это проявлением обычной детской ревности, возможно, в
излишне резкой форме. Алекса, если ты хочешь доказать мне, что в детстве
была жестокой девочкой, то должна рассказать что-нибудь пострашнее.
— Но больше ничего и не было. Я просто перестала обращать внимание на
Кэт.
— Это ее сильно расстраивало?
— Да нет, не думаю. И с чего бы? Жизнь Кэт была наполнена музыкой и
любовью наших родителей.
— Итак, жила-была девочка, которая страшно ревновала свою младшую
сестренку. Но вспомни: ты ведь тоже тогда была еще маленькой. И до шести лет
росла единственным обожаемым ребенком в семье. Вот тебе простое объяснение.
Кроме того, мне кажется, Алекса, что эта история очень и очень давняя. Я не
слышал ревности или ненависти в твоих теперешних рассказах о Кэт. Напротив,
я чувствую в них только гордость и любовь.
— Я горжусь Кэт, и я действительно ее люблю... хотя мы почти и не знаем
друг друга.
— Значит, на каком-то этапе что-то в ваших взаимоотношениях изменилось?
— Да. — Алекса сокрушенно покачала головой, вспомнив, из-за кого и
почему произошла эта перемена.
— И что же случилось?
— Случилась Хилари Саманта Баллинджер.
— Да-а?
— С первого дня моего появления в
Баллинджер
Хилари сразу дала всем
понять, что я недостаточно хороша и богата для нее и для ее школы.
— Понимаю, — заверил Джеймс.
Став взрослой женщиной, и в особенности женой Роберта, Хилари научилась
скрывать свое презрение к тем, кого считала ниже себя. Но Стерлинг мог
представить себе демонстративное пренебрежение Хилари-подростка к красивой и
яркой провинциальной девчонке из Канзаса, так же как и мог понять ненависть
Алексы.
— Я определенно раздражала Хилари, но ее друзья приняли меня в свою
компанию. Не чурался моего общества и парень самой Хилари.
— Ты увела у нее парня?
— Это не было похищением века, Джеймс. Он переметнулся ко мне по
собственной воле, и с восторгом.
— А после того как ты увела его своими чарами у Хилари? Он стал действительно ценной наградой?
— Конечно, нет. В конце концов он вернулся к Хилари, что
свидетельствовало о его безнадежно испорченном вкусе и об отсутствии чувства
собственного достоинства.
— Так это было просто игра?
— Нет, это была просто война.
И Алекса рассказала ему о встрече на стадионе субботним апрельским днем.
— Хилари действительно назвала тебя
нищенкой и шлюхой
? — спросил
Джеймс, начиная наконец понимать истинную глубину вражды между
наследницей
и
провинциальной девчонкой
.
— Так и назвала. Я не знаю, насколько Кэт поняла смысл этих слов, но
она кинулась на мою защиту, точно маленький отважный терьер на огромную
тигрицу.
— И что же сделала ты?
— Ничего. Впервые за десять лет обняла свою сестру, и мы пошли домой.
— А почему бы мне и сейчас не обнять тебя? — лукаво предложил
Джеймс.
Алекса была безмерно благодарна за то, что он все еще хочет обнимать ее.
— Спасибо тебе.
— Пожалуйста, — пробормотал Джеймс в ее шелковые золотистые волосы
и попросил продолжить историю сестер. — После этого вы с Кэт
подружились?
— Не знаю, — задумчиво ответила Алекса. — Наверное, это было
начало дружбы, насколько мне не изменяет память. Мы провели вместе полтора
месяца перед моим отъездом в Нью-Йорк и с тех пор очень редко виделись:
короткие встречи на Рождество да на праздники, и всякий раз между этими
встречами в наших жизнях происходило столько перемен, что мы не успевали
толком узнать друг друга, а не то что укрепить нашу дружбу. За последние
восемь лет Кэт из маленькой девочки превратилась в молодую женщину, а я.
— Ты стала суперзвездой. А Кэт, быть может, маленькой восходящей
звездочкой?
— О нет. Зачем ей это? Ее достижения давно гораздо выше моих.
— Что ты говоришь?
— Но это так! Допустим, моя карьера более заметная, мой успех более
громкий, но... Я же говорила тебе о конкурсах, на которых Кэт победила, о
концертном турне, об альбоме и о том, что дела ее ведет
Фордайс
— самое
лучшее артистическое агентство. Кэт достигла гораздо большего, чем я. Если
честно, то мне кажется, что именно моя известность препятствует нашему
сближению. Когда я приезжаю в Топику, друзья и соседи постоянно к нам
заходят, не давая возможности спокойно побеседовать, а когда я пытаюсь
навестить Кэт в Оберлине, там меня поджидают толпы ее однокашников, которым
не терпится со мной познакомиться.
— Именно поэтому ты с таким нетерпением и волнением ждешь приезда Кэт в
Нью-Йорк? Потому что знаменитостям здесь легче спрятаться?
— Точно. Поэтому и потому, что впервые в жизни чувствую: мы с Кэт
одного возраста. В детстве шесть лет кажутся громадной разницей, а теперь мы
обе взрослые, вдали от дома, каждая занята своей карьерой. — Алекса
помолчала, а когда заговорила, в голосе ее звучала надежда:
— Я уже фантазирую о том, что, хотя Кэт будет жить здесь, а я в
Вашингтоне, мы обе постараемся видеться почаще. Знаешь, я, например, могу
прилетать к позднему завтраку в
Плазе
, или Кэт будет появляться на
выходные в Роуз-Клиффе. — Алекса пожала плечами. — Такие вот мечты
старшей сестры.
— Кэт наверняка тоже хочет чего-то в этом роде.
— Нет. Кэт нужно быть в Нью-Йорке, и вполне естественно ей остановиться
на полгода в моей пустующей квартире. Вот и все.
Джеймс смотрел в полные робкой надежды глаза Алексы, и ему страшно хотелось
убедить ее в том, что Кэт, как и Алекса, хочет обрести сестру. Но поскольку
он не был знаком с младшей Тейлор, то понимал, что его заверения прозвучат
скорее всего фальшиво.
— А в эту субботу Кэт действительно исполняется двадцать один
год? — в конце концов спросил он, вспомнив странное извинение Алексы
перед Робертом.
— Да.
— Так ты все-таки навестишь ее в Оберлине?
— Нет. — Алекса помрачнела. — Родители собираются туда, и
хотя я изо всех сил пытаюсь не поддаваться паранойе, но когда я сказала
маме, что прилечу в Оберлин и присоединюсь к ним за праздничным обедом, из
маминого ответа я предельно ясно поняла, что меня не приглашают.
— Вероятно, самым разумным будет не торопиться с выводами. И в этом
случае не устроить ли нам самим что-нибудь особенное завтра? Например,
собственное маленькое празднование дня рождения Кэт? И, — добавил он
нежно, — не зря же я только что отказался от обеда с Робертом и Хилари.
— Правда?
— Правда, — улыбнулся Джеймс и поцеловал Алексу. — Я
соскучился по тебе.
— И я по тебе соскучилась.
— Ты что-то упоминала о слиянии? Предлагаю очень дружеский контакт.
Джеймс повел ее за руку в спальню, и Алекса вдруг остро почувствовала, как
по нему соскучилась. За последние несколько часов их отношения стали еще
крепче и... доверительнее. Джеймс выслушал ее и был так деликатен, и
продолжал верить в нее, и это вселяло надежду на то, что когда-нибудь Алекса
поверит в себя. Подумав об их чудесной дружбе, Алекса поняла, что существует
еще другая — мужская — дружба, которая теперь оказалась на грани разрыва из-
за ее, Алексы, эгоизма.
В дверях розовой спальни Джеймс посмотрел на Алексу, ожидая увидеть в ее
взгляде так хорошо знакомое страстное желание. Но когда Алекса подняла
глаза, Джеймс заметил в них беспокойство.
— Что? — спросил он ласково.
— Ведь Роберт твой очень близкий друг?
— Да.
— Как брат?
— Думаю, можно сказать и так.
— Невзирая на юношескую ревность? А не было ли дикой битвы между вами
за руку Хилари?
— Нет! — засмеялся Джеймс. — У нас не было никаких битв ни за
кого. Мы окончили первым и вторым номером юридический факультет Гарварда:
Роберт — первый.
— Странно слышать, с каким спокойствием ты говоришь о том, что пришел
вторым.
— Макаллистер заслуженно стал первым, — спокойно ответил
Джеймс. — Что ты еще о нем знаешь, Алекса?
— Немного. Конечно, о нем больше всех говорят в Вашингтоне, но из-за
Хилари я обычно избегала появляться в местах, где часто упоминалось его имя.
Однако мне известно, что практически все верят, что он будет президентом.
— Да.
— И это означает, что мне следует о нем узнать побольше. — Алекса
театрально вздохнула и улыбнулась. — А кто лучше тебя расскажет о
Роберте? — Од
...Закладка в соц.сетях
