Жанр: Любовные романы
Ложе из роз
...е.
— Он не хотел вас видеть, просто-таки не желал. Но когда я сказал ему,
что дело его крышка, и спросил, что он предпочитает — свою камеру или
комнату, где собираются адвокаты, — тут уж он согласился. Любой захочет
прогуляться, вместо того чтобы сидеть целые дни в одиночке...
Хоуп пришла на место свидания намного раньше, чем привели Ника.
— Хотите, чтобы я тоже присутствовал? — спросил полицейский,
втолкнув в дверь своего надежно закованного в кандалы узника.
— Нет, оставьте нас одних, — ответила Хоуп сухо, как и надлежало
полному жажды мести обвинителю.
— В случае чего — я за дверью.
— Договорились.
Дверь захлопнулась, и они оказались одни в грозной тишине, глядя друг другу
в глаза через поцарапанный деревянный стол, за которым преступники и их
адвокаты взвешивали и решали вопросы жизни и смерти.
Первым заговорил Ник, и голос его звучал как из могилы:
— Я просил тебя не приходить.
— Знаю, но мне нужна твоя помощь.
В смертельно-серой глубине его глаз она на мгновение увидела проблеск
прежней синевы, проблеск надежды на жизнь — ради нее.
— Я скажу всем, кого это интересует, что ты ничего не знала обо мне и о
моем прошлом.
Но я все о тебе знаю, Ник. Почти все. Изучив все материалы, касавшиеся расследования преступления Николаса Доу,
Хоуп выяснила гораздо больше, чем было известно газетчикам. Открытия ее
слишком порадовали бы полицию, так как факты, которые стали доступны Хоуп,
до известной степени оправдывали убийство детектива Гаррета.
— Я знаю все о том зле, которое тебе причинил Эл Гаррет.
Ник пожал плечами, что могло означать только одно:
Это не имеет значения.
Забудь обо мне
.
— Верзила Эл был вспыльчивым малым, к тому же ему нравилось избивать
людей, он получал от этого удовольствие. Я имею в виду нечто другое — он
насиловал тебя.
Я не хочу! Ты не должна это знать. — Его партнер Джон Мадрид знал об этом, — продолжала Хоуп. —
Однажды ночью Эл напился и все ему рассказал. — Хоуп помолчала, словно
собираясь с мыслями, потом продолжила: — Я одного не понимаю — почему ты не
убежал тогда?
Серые глаза Николаса Доу, столь выразительные на его помертвевшем лице,
холодно смотрели на нее. Он не хотел ни думать, ни говорить о прошлом.
— Эл был не первым взрослым мужчиной, проявившим ко мне интерес такого
рода. Я знал, что найдутся и другие. А здесь по крайней мере было кое-что
удерживавшее меня.
— Лошади в парке.
— Да.
— И Хэнк.
На мгновение Ник задержал дыхание — ему стало трудно говорить, и сердце его
пропустило один удар, но он тут же взял себя в руки.
— Да, — признал он спокойно. — И Хэнк.
Хэнк, о котором Ник рассказал ей в тот сентябрьский день, был для Ника чем-
то вроде гран-пера. Он научил Ника любить лошадей и обращаться с ними, и он
заботился о сироте Нике, как гран-пер, ее собственный дед, заботился о
сироте Чейзе.
Голос Хоуп зазвучал мягче, когда она вспомнила об этих славных стариках и о
тех, кого они любили и поддерживали.
— В полицейском отчете показания Хэнка искажены и перевраны. Я уверена,
что он сказал:
Послушайте, офицер, я точно знаю — Ник никого не убивал. Я
знаю, потому что он не стал бы мне врать
.
— Хэнк был старым человеком; не стоило подрывать его веру в
меня. — Лицо Ника стало похожим на маску. — Ты сказала, что
нуждаешься в моей помощи. Я хочу знать, что тебе надо.
— Чтобы ты позволил мне представлять твои интересы в суде, —
выпалила Хоуп.
— Нет.
— Пожалуйста.
— Ты прокурор.
— Если ты не веришь в мои способности адвоката, тогда по крайней мере
позволь мне, Чейзу, Кассандре, Элинор и Джейн найти для тебя самого лучшего
адвоката, которого можно достать за деньги. Мы хотим этого, Ник. Мы все
этого хотим.
Все. Особенно Чейз. Хоуп рассказала Чейзу о насилии и издевательствах, которым подвергался Ник в
доме Эла Гаррета, и он не больше скорбел об убитом копе, чем о Роберте
Форесте.
— Я не сомневаюсь в твоих способностях, Хоуп, и благодарен за
предложение, но процесс выиграть не удастся.
— Он будет выигран, Ник. Ради нас всех. Ради Молли. Она тоскует по
тебе. Отчаянно, безумно тоскует.
Хоуп не собиралась говорить этого Нику — она хотела избавить его от
напрасной боли.
Теперь цвет его глаз стал похож на цвет стен в камере смертников.
— Мне будет предъявлено обвинение во вторник. Я собираюсь признать себя
виновным.
— Ты не сделаешь этого.
Он слегка улыбнулся страшной улыбкой мертвеца:
— Уверен, что сделаю. Я не хочу, чтобы в зале суда говорили о насилии
надо мной и о моих унижениях, а это неизбежно при любой форме защиты. Я
полагаю, что теперь мы договорились и покончим с этим.
Он встал.
— Подожди, Ник. Пожалуйста. Еще только одно слово.
Хоуп вытащила из своего дипломата листок бумаги. Она не могла отдать его
Нику — руки его были скованы, — поэтому положила его на стол с той
стороны, где стоял Ник.
— Узнаешь?
— Нет.
— Ты даже не взглянул на него! Да посмотри же!
Ник опустил глаза на лежащий на столе листок бумаги и некоторое время читал
его. Потом перевел глаза на Хоуп:
— Я его не узнаю. Очень сожалею, Хоуп. Это все?
— Да, Ник. Это все.
Молли приветствовала Хоуп у двери ее квартиры и обнюхала ее всю, словно
стараясь обнаружить запах Ника.
— Его нет со мной, Молли. — Хоуп потрепала пушистый комочек по
голове.
И никогда не будет. — Но скоро он вернется к тебе. Скоро.
Пока Хоуп разговаривала с крошкой спаниелем, зазвонил телефон. Голос
Кассандры в трубке был полон тревоги, но звучал ясно и чисто.
— У нас к тебе предложение, Хоуп Тесье. Мы решили побродить по городу,
а потом захватить тебя и привезти сюда, чтобы сегодня ты была с нами и
провела хоть одну ночь на Черной Горе. А если пожелаешь, то сколько угодно
ночей.
Слушая Кассандру, Хоуп неподвижно глядела в окно, откуда открывался
живописный вид на причал, мост и бухту. Холодные воды Тихого океана в этот
зимний день казались гладкими и блестящими, похожими на сверкающее
серебряное блюдо, на котором городу у бухты природа преподносила скалистый
остров под названием Алькатрас.
— Право, Кэсс, не знаю. Я только что собиралась позвонить вам и
сказать, что не смогу провести с вами сочельник. И Рождество тоже.
— Нет-нет, ты просто обязана приехать!
Из-за Виктора
, — подумала Хоуп, ведь когда-то она должна же была с
ним помириться.
— Знаю, Виктор собирается сообщить что-то важное, и я хотела бы это
услышать. Но ты сможешь потом передать мне все, что он расскажет, и когда-
нибудь в будущем мы с ним непременно поговорим. Только не сегодня. Мне надо
сделать слишком многое за короткое время.
— Слишком многое, Хоуп? Будешь перечитывать полицейские папки в
тысячный раз и думать о Нике, страдать оттого, что ничем не можешь ему
помочь, не можешь с ним повидаться, потому что он этого не хочет?
— Я его видела.
— О... — Голос Кассандры стал мягче. — И?
— Он не виновен, Кэсс.
— Хоуп, я понимаю и вместе с тобой хочу в это верить.
— Он не виновен, и я докажу это, я его вытащу.
— Верю, что ты это сделаешь, — быстро откликнулась
Кассандра, — но, пожалуйста, приезжай сегодня на Черную Гору.
Пожалуйста! Смена обстановки пойдет тебе на пользу.
Зато у Ника не будет никакой смены обстановки. В сочельник он останется в
тюрьме, в цепях, всеми забытый и отвергнутый.
Хоуп перевела взгляд с острова Алькатрас на дрожащее пушистое существо у
своих ног. Молли так нужны подстилки, одеяла, игрушки, обожаемые подарки,
еще хранящие запах Ника. А она должна забрать чистую одежду для Ника, чтобы
он мог надеть ее, когда ему предъявят обвинение... и когда он выйдет из
тюрьмы на свободу.
— Ладно, я приеду сама. Буду у вас завтра днем и выслушаю все, что
пожелает сообщить Виктор.
Глава 27
Черная Гора Понедельник, двадцать четвертое декабря Кассандра почти всегда спала днем, чтобы восстановить силы. Чейз
присоединялся к ней, когда была возможность, занимаясь с ней любовью перед
тем, как она засыпала, и еще раз — когда она просыпалась в его объятиях.
Так же было и в этот день. Проснувшись, Кассандра повернулась в объятиях
Чейза и встретила взгляд его ясных серых глаз.
— Привет!
— Привет!
Чейз поцеловал золотые завитки, обрамлявшие ее лицо.
Этим завиткам, которые образовали сверкающую янтарную шапочку, были хорошо
знакомы его поцелуи. Возможно, они так быстро отросли и покрывали ее головку
пушистым и нежным ореолом потому, что он заботился о ней, о ее спокойствии,
и потому, что его ласкам не было конца.
Они все еще оставались пионерами-исследователями, открывая все новые и новые
сокровища друг в друге, отчего любовь их постоянно росла. Вот и теперь
Кассандра смотрела в серебристо-серые глаза, и взгляд их проникал в самые
сокровенные ее глубины.
— У тебя все в порядке? — спросил Чейз нежно.
— У меня — да, но я думаю о Викторе.
— О Викторе? — Его улыбка была полна любви и понимания.
— Да, я беспокоюсь о нем. Если бы я сразу поняла, как тяжело ему
приезжать сюда на Рождество, вероятно, я не стала бы настаивать на его
приезде.
— Но ты ведь знаешь, — возразил Чейз, поглаживая ее руку, —
что где-то в твоей памяти, в самом сокровенном ее уголке, хранится то, что
он сказал тебе и что собирается рассказать теперь Хоуп и мне. Что бы это ни
было, Виктор хочет посвятить нас в свою тайну. Он бы не принял нашего
приглашения, если бы это не нужно было ему самому.
— Ладно, — решила Кэсс. — По крайней мере скоро нам все
станет известно. Но тебя беспокоит кое-что, кроме этого. Хоуп?
— Конечно.
— И Ник.
— Да.
— Что-то еще?
— Я говорил с доктором Дэйн.
— О, — прошептала Кассандра.
Доктор Дэйн работала акушером в Сиэтле и принимала у нее роды. Это она
пыталась спасти их крошечную дочурку. Кэсс дала Чейзу разрешение обсудить с
доктором Дэйн кое-какие медицинские детали, которые сама она помнила лишь
смутно.
Эти детали приобретали теперь огромное значение для них обоих.
— Там было что-то генетическое?
— Нет, ничего такого.
— Слава Богу! Но тогда...
— Это что-то связанное с развитием плода — очень редкая аномалия, и ты
в этом не виновата.
— Как и ты?
— Нет.
— Это может случиться снова?
— Чрезвычайно мало вероятно. — Чейз даже улыбнулся, чтобы
успокоить ее. С того момента, когда доктор рассказала ему правду, Чейз делал
для этого все возможное.
— Чейз? — Голос Кассандры прозвучал совсем тихо. — Она
говорила тебе, что я хотела умереть?
— Она сказала лишь, что ты потеряла много крови.
А еще о том, как много ты делала, чтобы проводить каждую секунду
своей жизни с нашей крошкой. — Доктор Дэйн была так добра. Я знаю, что она беспокоилась обо мне. И
ты беспокоишься. Но теперь в этом нет никакой надобности — я вне опасности.
Руки Кассандры потянулись к любимому лицу и коснулись его. Она улыбнулась, и
он, улыбаясь в ответ, принялся целовать ее пальцы и ладони, а потом стал
рассматривать ее обручальное кольцо. Этот золотой обруч их судьбы был все
еще поцарапан, а надрез между розами оставался непочиненным — Кассандра
решительно отказывалась хоть на время снять свое кольцо, их обручальное
кольцо. Она не хотела расставаться с ним ни на минуту.
— Думаю, его можно запаять, и оно вернется к тебе таким, каким было в
день обручения.
— Нет. По крайней мере не сейчас. — Ее глаза блестели, и в них
светилась любовь. — Этот разрез оставляет много свободного места,
поэтому я смогу носить кольцо вне зависимости от того, насколько разбухну во
время беременности.
— Кэсси...
Он разделял ее тревогу и страх. Им обоим было страшно думать о новой
беременности, но причины их опасений были разными, потому что боялись они
друг за друга. Кассандра ради Чейза не хотела испытать утрату следующего
ребенка, причинить ему это огромное, безмерное горе; Чейз же опасался за
нее, за ее жизнь, — он боялся потерять ее.
Виктор Тесье не спеша бродил по знакомым местам. Погода в этот сочельник
была предательски холодной, и он подумал, что к ночи лужи покроются льдом.
— Виктор!
Он сразу узнал этот голос:
— Привет, Сибил!
— Ты здесь? Какими судьбами?
Здесь
означало долину, и эту осененную дубами улицу в Резерфорде, и место,
где в былые времена, давным-давно, можно было поднять пенящуюся кружку рома
с пряностями по случаю Рождества.
— Чейз пригласил меня. Чейз и Кассандра.
— Как это чудесно. По крайней мере ты сможешь поговорить с
полицейскими. Я пыталась, но они не хотят никаких серьезных разговоров.
— С полицейскими? — Мысли Виктора были очень далеки от полицейских
— они витали где-то посередине между прошлым и настоящим. — Полиция не
может ничего сделать и никогда ничего толком не делает. Зачем тебе
полицейские?
— Из-за Ника, конечно. Ведь это он потрудился над тормозами машины
Френни.
— Ты отлично знаешь, что он тут ни при чем.
— Я отлично знаю, что он украл ее ожерелье, или пытался украсть.
— Я и в этом сомневаюсь. Но даже если он и сделал это, то что из того
следует? Я был бы только рад.
— Что?
— В тот день Ник помог Хоуп так, как я бы не смог помочь. И кроме того,
Сибил, Николас Доу спас жизнь Хоуп в прошлую пятницу. Он, Молли и...
— Ах, так ты хочешь повидать ее! Но только, пожалуйста, пожалуйста,
скажи мне, что не станешь встречаться с Джейн.
В холодный серый сочельник тридцать четыре года назад девятнадцатилетняя
Сибил Куртленд Рейли попросила Виктора о том же и с такой же страстью. Тогда
ответ Виктора Тесье был безапелляционным:
Я поступлю так, как сочту
нужным
.
Но сегодня, в такой же день под серыми, как олово, небесами, таившими в себе
угрозу и скверные предзнаменования, он ответил:
— Нет, Сибил. Нет, не собираюсь.
— Значит, мы пообедаем вместе, Виктор? Ну пожалуйста, в память о былых
временах.
— Я приеду к тебе, Сиб. Хотя не знаю, сколько времени я еще здесь
останусь, сколько смогу остаться.
Виктор и Сибил расстались, как много лет назад, пообещав друг другу скорую
встречу.
В тот далекий день, через несколько минут после того, как он покинул Сибил,
Виктор отправился в Марипозу, имение, расположенное на Зинфандель-лейн, где
в фургоне, обвитом вистерией, жила с родителями Джейн Периш.
Мать Джейн была кухаркой в имении, а отец следил за лошадьми и был
одновременно привратником. Когда они узнали об их связи, то пришли в ужас.
— Мы любим друг друга, — пыталась убедить родителей Джейн. —
Виктор и я. Мы будем любить друг друга всегда.
В любви своей дочери к наследнику Тесье Томас Периш ничуть не сомневался. Но
он знал, что пропасть между Джейн и Виктором была гораздо больше, чем три
года разницы в возрасте и жизненном опыте. Это была бездна, и потому юные
влюбленные были обречены с самого начала: Виктор Тесье никогда не выбрал бы
в жены полукровку, дочь его слуг. Богатый, всеми признанный музыкант мог
потешиться с ней, поиграть в любовь, а потом отбросить ее, как надоевшую
игрушку.
Именно так все и произошло — Виктор разбил сердце Джейн и свое собственное.
В тот памятный сочельник Джейн не впустила его в свой фургон и говорила с
ним только через узкую щель в двери, но Виктор видел ее лицо, видел
страдание в темных прекрасных глазах и влажные волосы цвета красного дерева,
а еще бледные, запавшие щеки и четко обрисованные кожей высокие скулы
женщины из племени лакота.
— Виктор? — Ее некогда звучный голос теперь казался таким же
тусклым, как и ее бледная кожа. — Зачем ты здесь?
— Я пришел извиниться, Джейн, и сказать тебе, что я тоскую по тебе,
люблю тебя и хочу, чтобы мы всегда были вместе.
— Нет, Виктор, нет.
— Да. Ты впустишь меня?
— Я... не могу.
— Тогда мы встретимся позже, ладно? Джейн, что бы ты обо мне ни думала,
дай мне шанс. Пожалуйста.
— Слишком поздно, Виктор. Разве ты не видишь — мы уезжаем.
— Уезжаете?
— Да, завтра.
— Куда?
— Я не знаю.
— Я выясню это, Джейн. Я найду тебя, обязательно найду...
— Нет, Виктор, нет. Я должна идти. Прощай.
Джейн закрыла деревянную дверь, обвитую вистерией, тихо и спокойно, но
Виктору Тесье показалось, что она захлопнула ее с грохотом, подобным грому.
Он никогда не мог забыть этот звук.
Виктор долго стоял, окруженный ароматом сосны и лиловыми бутонами, ожидая,
что дверь снова откроется, и ушел, только когда потерял надежду и когда
появился Томас Периш.
Теперь в этот грустный и памятный для него день, столь похожий на такой же
день тридцать четыре года назад, маэстро вернулся в знакомые места на Зинфандель-
лейн. Это было импульсом, глупым, безумным... Но теперь ему ничего не
грозило — Джейн здесь больше не жила, и скорее всего никто не жил.
Однако на этот раз он не угадал — серебристый коттедж не был пуст.
Неподалеку от дома был припаркован старый синий пикап, а поперек вымощенной
галькой подъездной дорожки стоял сверкающий новой зеленой краской
инфинити
. Окна коттеджа были освещены. В сумрачный декабрьский день эти
окна были похожи на манящие золотые маяки, приветливо приглашающие путника
войти и отдохнуть.
Правда, знакомую деревянную дверь не украшал рождественский венок, но на
вистерии еще красовались лиловые бутоны, и сама дверь была распахнута
настежь. Внутри домика слышалось какое-то суетливое движение, и неожиданно
оттуда показался маленький блестящий черный носик, потом лапки...
То было смешное и нежное приветствие, адресованное Виктору Тесье здесь, в
том самом месте, где погибла его любовь. Виктор заключил в объятия
взвизгивающий, полный радости пушистый комочек, с энтузиазмом облизывающий
его лицо.
— Привет, привет. Кто ты?
Но кажется, он уже догадался. Он вспомнил, что, по словам Чейза, в
Бельведере жил Николас Вулф, Ник, которого любила Хоуп.
С вечера пятницы Хоуп заботилась об этом спаниеле, которого Виктор уже
встречал однажды в день катастрофы на Черной Горе.
— Значит, ты Молли? Тогда пойдем-ка поищем Хоуп.
Внутри коттеджа Виктор, кроме прочего, нашел три миски и огромное количество
собачьих игрушек. Но Хоуп там не было.
— Да где же она? — Виктор бережно опустил спаниеля на натертый до
блеска деревянный пол. — Ты знаешь, где Хоуп?
Похоже, Молли и вправду хотела, чтобы Виктор встретился с Хоуп. Описав
несколько восторженных кругов по комнате, она вприпрыжку побежала к
деревянной лестнице, ведущей на второй этаж.
Оказавшись в студии Ника, куда ее привела Молли, Хоуп остановилась. Так вот
он, цикл
Времена души
. Четыре портрета. Четыре портрета Хоуп.
На одном, должно быть, написанном раньше других, балерина кружилась на лугу,
заросшем дикими цветами. В тот день она запомнилась себе тяжеловесной и
неуклюжей, но балерина на картине была вовсе не такой. Она, точнее, ее душа
танцевала, парила в горячем летнем воздухе, радуясь праздничному,
счастливому полету под золотым солнцем.
По странной фантазии художника висящая рядом картина изображала смертный
холод, охвативший ее душу в тот день, в сентябре, когда Хоуп стояла на
грозящем обломиться краю обсидианового утеса, прижимая к груди черного
щенка. Тогда она уже предчувствовала несчастье, гибель, предательство,
смерть. То была зима ее души.
Но ты не умерла
, — говорил ей своим следующим портретом художник.
Теперь Хоуп стояла на ступеньках здания суда в Сан-Франциско: волосы ее
развевал ветер, лицо было мокрым от дождя, но взгляд оставался гордым и
решительным. Конечно, это осень, время года, когда ее душа осознала, что
настало время жатвы, время сбора урожая, и уступила золотисто-рыжему,
похожему цветом на ее волосы зову страсти — ее страсти к справедливости.
Наконец четвертый портрет, последний, — то была весна ее души. Портрет,
должно быть, закончен незадолго перед тем, как его автор отправился в вечную
зиму, откуда уже не рассчитывал вернуться. На нем Хоуп снова стояла посреди
моря луговых цветов — прекрасная женщина, пробуждающаяся для любви,
расцветающая желанием... Портрет был столь же интимным, сколь и дерзким. Она
смотрела прямо на сверкающее солнце, зная, что оно тоже видит ее. Она была
готова отдаться его ласкам, она ждала его прикосновений, — весенний
цветок, жаждущий ощутить его пламя, его жар.
И она услышала голос.
Неужели это он стоял у нее за спиной и признавался ей в любви? Но Хоуп
знала, что такого не могло быть. Этот низкий, глубокий, полный нежности
голос не мог прозвучать в реальности; скорее, то было отражение ее желаний,
фантом, порожденный ее сознанием, галлюцинация, вызванная усталостью.
Хоуп повернулась к призрачному видению, тонкому как паутина, боясь и
одновременно желая увидеть дорогой для нее мираж...
— Виктор? Почему ты здесь?
Вопрос ее словно повис в воздухе.
— Почему — значения не имеет. — Голос Виктора звучал тихо и
нежно. — Значение имеет только то, что эти портреты написаны влюбленным
человеком.
— Он не виновен, Виктор.
— Я верю тебе. Если я могу чем-нибудь помочь...
Виктор пожал плечами и улыбнулся печальной улыбкой, напомнившей Хоуп другое
время. Тогда он тоже предложил ей помощь и утешение, но Хоуп несправедливо
отвергла его попытку поддержать ее в день смерти матери на Черной Горе.
Теперь, в этот сочельник, в доме, священном для них обоих, она должна была
исправить ошибку.
— Спасибо, — прошептала Хоуп.
— Это не пустые слова, верь мне. Я действительно сделаю все, что в моих
силах.
— Знаю, — ответила Хоуп тихо.
Теперь наконец она могла поверить ему.
Черная Гора Сочельник Виктор Тесье всю свою жизнь провел на сцене, и по всему миру люди приходили
в восторг от его игры. Но главным для него были не они, а музыка. Он являлся
ее проводником, пытавшимся, и иногда не без успеха, передать ее очарование
слушателям. Просто ему повезло, и судьба благословила его волшебным даром.
На этот раз его аудитория была немногочисленной. Сидя рядом с Кассандрой,
Чейзом и Хоуп, он чувствовал себя несколько скованным — ему было не по себе,
хотя обстановка казалась самой подходящей. Все здесь выглядело красиво,
уютно и празднично. В камине гостиной весело потрескивали дрова, над
которыми вздымались оранжевые языки пламени, а от зажженных в стеклянных
призмах свечей распространялся аромат лавра.
— Обычно я не говорю много о себе, — начал Виктор свою
исповедь, — но Кассандра считает, что вам следует кое-что узнать.
— Все верно, — отозвалась Кассандра, — это действительно
необходимо.
Виктор внимательно посмотрел на очаровательную женщину, дирижировавшую
сегодняшним концертом.
Он рассказал Кассандре о себе так много, что об остальном она догадалась
сама. Но в его признаниях остался пропуск, некая туманная часть, которую
Кассандра надеялась услышать сегодня в присутствии Чейза и Хоуп и которая,
как она считала, была очень важна.
— Что ж, — Виктор повернулся к Чейзу, — я расскажу свою часть
этой истории. Помнишь, мой мальчик, когда мы обсуждали с тобой, стоит ли
разделить имение...
— Да, тогда я сказал, что гран-пер, возможно, не одобрил бы этого, но
по крайней мере понял бы. Гран-пер знал, что тебя что-то преследует, не дает
тебе покоя. Какая-то тайна, связанная с этой долиной. Это и его мучило тоже.
— И он никогда не говорил тебе, что это?
— Нет, — ответил Чейз. — Я думаю, гран-пер решил, что только
ты можешь поделиться с кем бы то ни было этой тайной, если пожелаешь.
&m
...Закладка в соц.сетях
