Жанр: Любовные романы
Горькая сладость
... ненавидела, он вдруг
почувствовал глубокое сожаление о их несостоявшемся счастье. Нэнси
прикоснулась к нему.
— Эрик, — сказала она умоляюще.
Он отшатнулся от нее и, сорвав со спинки стула кожаную куртку, стал
натягивать ее на себя.
— Я пошел к маме.
Звук застегнутой молнии поставил точку на фразе.
— Не уходи! — заплакала Нэнси.
Насколько он мог припомнить, она никогда раньше не плакала.
— He надо, — прошептал он.
Нэнси схватилась за лацкан его куртки.
— Эрик, теперь я буду совсем другой!
— Не надо... — Он освободился от ее рук. — Ты унижаешь не только себя, но и
меня.
Эрик поднял больничный счет и сунул его себе в карман.
— Завтра я пойду к адвокату и попрошу его: либо он ускорит развод, либо я
найму другого, кто сможет сделать это быстрее.
— Эрик! — Она протянула к нему руки.
Взявшись за ручку двери, он обернулся:
— Сегодня, пока я ждал тебя здесь, я кое-что понял: тебе не дано иметь
ребенка. И с моей стороны было глупостью просить тебя об этом. Это было бы
для тебя так же плохо, как было плохо мне не иметь его и настоящую семью. Мы
изменились. Что-то в нас обоих сильно поменялось. Мы хотим разного от этого
мира. Это надо было понять много лет назад. — Эрик открыл дверь. — Извини за
всю боль, какую я тебе причинил. И я говорил правду, что никогда не хотел,
чтобы так получилось.
Эрик вышел и тихо прикрыл за собой дверь.
В городке размером с Рыбачью бухту секретов не бывает. Через несколько дней
до Мэгги дошли слухи о том, что Эрик ушел от Нэнси. С этого момента ее жизнь
будто повисла на крючке ожидания. Она начала замечать за собой, что невольно
останавливается и, склонив голову, прислушивается к каждой затормозившей на
дороге машине. При любом телефонном звонке ее сердце начинало учащенно
биться, и она бежала поскорее снять телефонную трубку. Если кто-нибудь
стучал во входную дверь, то ладони увлажнялись еще до того, как она успевала
подойти и открыть ее.
Розы, которые прислал ей Эрик в больницу, Мэгги повесила головками вниз,
чтобы засушить их и сохранить на память. Теперь они лежали, связанные фиолетово-
розовым бантом. Но от него ничего не было слышно.
Она шептала, склонясь над Сюзанн:
— Как ты думаешь, он придет или нет?
Но та только косила на нее глазенками и отрыгивала. Наступил День
благодарения. От Эрика — ни звука. Мэгги и Сюзанн провели праздники у Бруки.
Восьмого декабря пошел снег. Мэгги бродила от окна к окну, наблюдая, как
пушистые снежинки застилали двор мягким гладким белым одеялом, и
раздумывала, где сейчас мог находиться Эрик и услышит ли она что-нибудь о
нем.
Она начала готовиться к рождественским праздникам и написала Кейти, чтобы
узнать, собирается ли та приехать домой. В ответ же получила только короткую
записку
Мама, на Рождество мы со Смитти поедем в Сиэтл. Ничего мне не
покупай. Кейти
.
Мэгги прочитала ее, едва удерживаясь от слез, и позвонила Рою.
— О, папа, — причитала она в трубку, — кажется, что, породив эту девочку, я
причинила всем одни только неприятности. Мать не разговаривает со мной.
Кейти тоже не хочет общаться. Это будет грустное Рождество для тебя. И для
меня эти праздники станут печальными. Что мне делать, папа?
— Ты наденешь на Сюзанн зимний комбинезончик и повезешь ее на горку.
Познакомишь малышку с Зимою, да и сама увидишь засыпанные снегом сосны и
серое зимнее небо цвета старинного жестяного чайника. И ты поймешь, как
много еще такого, за что тебе следует благодарить Господа Бога.
— Папа, но мне так гадко, что я как бы вынудила Кейти уехать. Где ты будешь
на праздники?
— Ну, я тоже, наверное, выйду наружу и посмотрю на сосны и на небо. Но обо
мне не беспокойся. Беспокойся о себе и Сюзанн.
— Ты очень хороший человек, папа.
— Ну вот видишь, — пошутил Рой, — ты уже нашла одну вещь, за которую стоит
воздать хвалу Господу.
Рой и Бруки видели ее насквозь. Для Мэгги Рождество стало смесью зла и блага
— она получила новую дочку, но потеряла семью. От Эрика все еще не было ни
слова. Она провела праздники с Бруки, а на Новый год твердо решила позабыть
о существовании Эрика Сиверсона. Факт оставался фактом: раз он не появился
до сих пор, надеяться больше не на что.
Однажды январским деньком они с Сюзанн отправились к доктору на двухмесячную
проверку. Она остановилась перед светофором у Старджион-Бей и, взглянув
налево вдруг заметила: из черного сияющего пикапа в соседнем ряду на нее
смотрит Эрик. Никто из них не пошевелил и пальцем, даже не моргнул.
Они просто смотрели друг на друга во все глаза.
Грудь стеснило до боли. Сделать еще один вдох было почти невозможно.
Светофор сменил огни, и сзади загудела машина, но Мэгги не тронулась с
места. Эрик не мог оторвать взгляд от пары тоненьких ручек, колотящих по
воздуху — это было все, что он мог видеть у Сюзанн, пристегнутой к детскому
сиденьицу, которая завороженно наблюдала за вращением какой-то бумажной
вертушки под струей воздуха, исходящего от размораживателя стекла.
Сзади снова раздался автомобильный сигнал, нетерпеливый и настойчивый. Мэгги
отъехала от перекрестка, и пикап Эрика, свернувший налево, выпал из
видимости смотрового зеркала.
Позднее Мэгги с грустью рассказала Бруки об этой встрече:
— Он даже не махнул рукой. Даже не попытался остановить меня.
Впервые у Бруки не нашлось слов утешения для подруги. А зима становилась все
злее.
Дом Хардинга
давил своей громадой двух обитателей, потерявших
надежду на то, что в нем появится кто-нибудь еще. Для того чтобы скоротать
время, Мэгги начала шить. Но сколько же раз иголка вываливалась у нее из
рук, и она, упершись головой в спинку стула, думала:
Если он ушел от нее,
то почему не вернулся ко мне?
Февраль выдался холодным, и Сюзанн впервые простудилась. Мэгги днями и
ночами вышагивала по комнате, баюкая больного ребенка, качаясь от недосыпа и
мечтая о том, чтобы хоть кто-нибудь взял дочку из ее рук и дал бы ей
передохнуть.
В марте стали поступать письма с запросами о снятии комнаты на летний сезон,
и Мэгги поняла, что настала пора принять окончательное решение, будет она
продавать
Дом Хардинга
или нет. Наилучшим периодом для продажи станет,
конечно, самое начало весеннего сезона.
В апреле она позвала Алтаю Мунн и попросила ее оценить стоимость дома. В тот
день, когда на стене появилось объявление
ПРОДАЕТСЯ
, Мэгги взяла Сюзанну и
уехала из города в Грин-Бей к Тэйни — она не могла вынести вида чужих людей,
бродящих по ее дому, в который вложила столько своей души, и выспрашивающих
что, где и как.
В мае приехал Джин Кершнер, чтобы подготовить док для своего огромного
тягача
Олень-Джон
и спустить корабль на воду к летнему сезону. На
следующий день после его приезда, во время дневного сна Сюзанн, Мэгги
помогала красить борта
Оленя
свежей краской.
Она стояла на коленях, выставив зад в направлении дома и засунув голову под
красную обивку плетеного сиденья, когда услыхала позади себя шаги по настилу
дока. Она подалась назад, повернулась и — захлебнулась от взрыва эмоций.
В белых джинсах, голубой рубашке и белой шкиперской фуражке вдоль дока шел
Эрик Сиверсон.
Она следила за ним, и каждое его движение поднимало уровень адреналина в ее
крови. Как так получается, что просто появление определенного человека
кардинально меняет весь день, год, жизнь! Она забыла о малярной кисти в
руке. Забыла, что босиком и что на ней надеты застиранные рабочие брюки и
растянутая старая майка. При его приближении Мэгги забыла обо всем.
Он остановился по другую сторону бочонка с краской и взглянул на нее сверху
вниз.
— Привет, — сказал он, и, по странной случайности, небеса не обрушились на
нее.
— Привет, — прошептала она, чувствуя отголоски собственного пульса во всем
теле.
— Я кое-что принес тебе, — сказал Эрик и протянул ей белый конверт.
Ей потребовалось сделать большое усилие, чтобы поднять руку. Она молча взяла
конверт, но, как зачарованная, продолжала смотреть на Эрика, стоящего на
фоне неистово синего неба — цвета его глаз. Солнце играло на козырьке его
фуражки, заливало плечи и освещало часть скулы.
— Пожалуйста, открой.
Мэгги пристроила малярную кисть на краю бочонка, обтерла трясущиеся руки о
бедро и стала надрывать конверт, зная, что он стоит над ней и смотрит.
Смотрит. Она вынула документы и развернула их перед собой — бланки на
жесткой белой бумаге, которые норовили согнуться по складке.
Мэгги читала пляшущие от дрожи в руках документы. Обнаруженные факты.
Заключение юриста. Распоряжение о судебном постановлении. Судебное
заключение и решение. Мэгги прочитала подзаголовки и в нерешительности
подняла на него глаза.
— Что это?
— Документы о моем разводе.
Неожиданность шока опередили хлынувшие из глаз слезы. Она опустила глаза и
увидела, как расплываются печатные строчки, из-за двух тяжелых слезинок,
упавших на бумагу. С перепугу она уткнулась в них лицом.
— О, Мэгги... — Эрик опустился на одно колено и положил руку на ее нагретую
солнцем и обернутую в уродливый тюрбан голову. — Мэгги, не плачь. Все слезы
остались в прошлом.
Она почувствовала, как его руки притягивают ее и поняла, что он стоит перед
ней на коленях. Наконец-то он был здесь. Агония кончилась. Она обвила его
шею руками и, плача, призналась:
— Я думала... Я думала, что ты никогда не вернешься.
Его широкая рука жестко прижала ее затылок.
— Моя мать взяла с меня обещание, что я и близко не
подойду к тебе, пока полностью не оформлю развод.
— Я думала... я думала... я не знаю, что я думала. — Это звучало по-детски,
жалким лепетом, но, что поделаешь, ситуация оказалась для нее полной
неожиданностью, а разрядка столь сильной, что Мэгги не контролировала себя.
— Ты думала, что я больше не люблю тебя?
— Я думала, что... что я останусь одинокой на всю жизнь... что Сюзанн
никогда не узнает тебя... и я... я не знаю, как смогла бы с этим справиться
без тебя.
— О, Мэгги, — сказал он, закрыв глаза, — но я здесь, и я остаюсь с тобой
навсегда.
Она плакала, уткнувшись носом в его плечо, и его руки поглаживали ее шею под
намотанным тюрбаном. Наконец он прошептал:
— Я так по тебе скучал!
Она тоже скучала по нему, но не находила слова, точно отражающего всю гамму
чувств, которые она испытывала по отношению к нему. Его возвращение было
подобно чуду превращения горького в сладкое, подобно восстановлению
недостающей части самой себя, возвращению ее на свое место.
Подняв мокрое от слез лицо, она заглянула Эрику в глаза и спросила:
— Значит, ты и вправду развелся с ней?
Эрик стер слезы с ее глаз большими пальцами рук и спокойно ответил:
— Я разведен.
Мэгги попыталась улыбнуться, но губы ее дрожали. В его замечательно голубых
глазах больше не было боли. Он медленно наклонил голову. Это был очень
нежный поцелуй, пахнущий маем и слезами и, возможно, чуть-чуть скипидаром и
краской. Его рот опустился мягко и открыто на ее губы — чуть касаясь, пробуя
на вкус — никто из них еще не верил, что счастье вновь повернулось к ним
лицом. Эрик держал щеки Мэгги в своих широких ладонях. Их языки
соприкоснулись, и голова Эрика прижималась все сильнее по мере того, как
губы открывались все шире. Все еще стоя на коленях, он со всей силы прижал
ее, как бы стремясь слиться с нею навсегда. Большое ватное облако плыло по
небу над их головами, бриз заиграл ее волосами, когда он размотал тюрбан и
плотно обхватил голову ладонями. Одного поцелуя было достаточно — стоять на
коленях под майским солнцем и чувствовать соединенными языками, как затихает
агония разлуки, и знать, что теперь их больше не разделяют ни божеские, ни
человеческие законы.
Наконец он оторвался от Мэгги, и, удерживая ее в объятиях, наговорил много
пылких слов. А потом они просто стояли в обнимку — неподвижные и
опустошенные, как разгруженные суда в порту.
— Это была пытка — видеть тебя в Старджион-Бее, — делился он с ней своими
переживаниями.
— А мне так хотелось, чтобы ты остановил меня, прижал к обочине и увел бы
прочь.
— Да, мне тоже хотелось остановить пикап прямо посередине дороги, забраться
в твою машину и уехать отсюда далеко-далеко, в Техас, в Калифорнию или в
Африку, где никто не мог бы нас найти.
Она неуверенно хихикнула.
— Ты не можешь добраться до Африки на машине, глупый!
— Сейчас, мне кажется, я и это могу. — Он ладонью погладил Мэгги по спине. —
Когда я с тобой, мне кажется, что все на свете возможно.
— Тысячи раз я останавливала себя, чтобы не набрать твой телефонный номер.
— А сколько ночей я проезжал мимо твоего дома, чтобы увидеть свет в окне на
кухне и помечтать о том, как я вхожу туда и сажусь рядом с тобой. Без
поцелуев или секса, просто... просто мне было достаточно побыть в комнате,
где находишься ты. Поглядеть на тебя, поговорить с тобой, посмеяться, как мы
смеялись когда-то...
— Однажды я написала тебе письмо.
— И послала?
— Нет.
— И что ты мне писала?
Глядя на легкое белое облачко над головой, Мэгги ответила:
— Спасибо тебе за розы.
Он присел на корточки и потянул ее за собой.
— Ты догадалась, от кого они?
— Конечно — они же были розовыми.
— Как мне хотелось принести их тебе самому. Мне так много надо было сказать
тебе.
— Ты и сказал — розами.
Вспоминая те дни, он только покачал головой.
— Я хотел быть рядом, когда ты рожала, хотел навещать малышку, заявлять
всем, что я ее отец и... плевать на весь остальной мир.
— Я засушила розы и подарю их Сюзанн, когда она подрастет в случае... да
так, просто на память.
— А где она?
Эрик посмотрел в сторону дома.
— Внутри. Спит.
— Можно взглянуть на нее?
— Еще как можно. Я только этого и ждала.
Оба поднялись с колен и, держась за руки, двинулись к дому по залитому
солнцем полдню, по мягкому ковру газона, под набрякшими почками тополей,
между цветущими уже ирисами, вперед — к широкой веранде, а после нее — в
глубь дома, вверх по лестнице, рука об руку, как когда-то.
На полпути Эрик прошептал:
— Меня дрожь охватывает.
— Имеешь полное право. Не каждый день отец впервые встречается с собственной шестимесячной дочерью.
Мэгги провела Эрика в выходящую окнами на юг комнату с именем
Сара
—
оклеенную желтыми обоями с выступающим белой сеткой рисунком. Около широкого
окна стояло огромное кресло-качалка. У стены располагалась кровать для
гостей, а напротив нее — кленовая колыбелька с высоким навесным столбиком, с
которого шатром спадала кружевная занавесь.
Колыбель принцессы. А в ней и она сама. Сюзанн. Она лежала на боку, раскинув
ручонки, и из-под пастельного цвета стеганого одеяльца с рисунками животных
высовывались ее розовые ножки. Волосики ее были цвета клеверного меда,
реснички — того же цвета, но на тон светлее, щечки — полненькие и румяные,
как персики. А ротик был самым сладким творением Вселенной, и изучающий
малышку Эрик почти задыхался от восхищения.
— О, Мэгги, она прекрасна, — прошептал он.
— Да, прекрасна.
— И уже такая большая! — Рассматривая дремлющего ребенка, он сожалел о
каждом упущенном дне с того момента, когда увидел дочку сквозь стекло
детского отделения родильного дома.
— У нее уже есть один маленький зубик. Подожди — и увидишь. — Мэгги
склонилась над малышкой и ласково провела пальцем по ее щечке.
— Сюзанн, — нежно проворковала она, — эй, соня, просыпайся и посмотри, кто
пришел.
Сюзанн поморщилась, засунула большой палец в рот и начала сосать его, все
еще не проснувшись.
— Не надо ее будить, Мэгги, — прошептал Эрик, готовый до бесконечности
стоять и смотреть. Хоть всю оставшуюся жизнь — стоять и смотреть!
— Ничего. Она спит уже больше двух часов. — Мэгги погладила шелковистую
головку девочки.
— Сю-ззааанн... — пропела Мэгги.
Та открыла глазки, закрыла их снова и потерла носик кулачком. Стоя рядышком,
Эрик и Мэгги наблюдали, как просыпается, строя забавные рожицы, их дочка,
перекатываясь, как броненосец, и, наконец поднимается на все четыре лапки,
словно неуклюжий медвежонок, и пялится на странного человека, стоящего рядом
с мамой.
— А вот и мы, привет, сладкая моя девочка. — Мэгги склонилась над
колыбелькой, достала полусонную малышку и пристроила на руке. Сюзанн тут же
свернулась комочком, стала тереться носиком и кряхтеть. Она была одета во
что-то розовое и зеленое, что выпирало сзади крупным комком. Один из
носочков соскользнул и обнаружил крохотную круглую пяточку. Мэгги нашла и
надела носочек, не мешая Сюзанн поуютней пристроиться на руке.
— Сюзанн, посмотри, кто пришел! Это твой папа.
Сюзанн посмотрела на Мэгги, и ее нижние реснички прилипли к мягким
складочкам век. Затем ее взгляд переместился на чужого человека, время от
времени возвращаясь на качающую ее материнскую руку. Пока Сюзанн
разглядывала Эрика и пристраивалась поуютнее к груди Мэгги, ее крохотный
большой палец то сжимался, то разжимался у выреза футболки матери.
— Привет, Сюзанн, — тихо сказал Эрик.
Она все так же не мигая смотрела на него, как зачарованный кот, пока Мэгги
не подкинула ее пару раз на руке и не прижалась головой к головке ребенка.
— Твой папа пришел поздороваться с тобой.
Как во сне, Эрик нагнулся, взял ребенка и поднял его до уровня глаз. Девочка
повисла в воздухе и уставилась на сияющий козырек его фуражки.
— О Боже! А ты оказывается та еще штучка. Правда, весишь ты не больше, чем
лосось, которого мы ловим на
Мэри Диар
.
Мэгги засмеялась от переполняющего ее счастья.
— Да и по длине ты не больше лосося. — Он поднес малышку поближе,
прикоснулся своим загорелым лицом к ее нежному личику и почувствовал запах
кожи с детской присыпкой и мягкость ее одежонки. Он пристроил Сюзанн на
руке, поддерживая спинку, прижался губами к ее шелковистым волоскам и закрыл
глаза. Горло, как ему показалось, тоже перекрылось.
— А я думал, что этого никогда не произойдет, — произнес Эрик серьезным,
переполненным чувствами шепотом.
— Я знаю, дорогой... я знаю.
— Спасибо тебе за дочку.
Мэгги обвила руками их обоих и уткнулась лбом между спинкой дочурки и рукой
Эрика, деля с ними священный момент единения.
— Она — абсолютное совершенство.
Словно желая доказать обратное, Сюзанн именно в этот момент отпихнула Эрика
и потянулась к матери. Эрик неохотно отдал ее, но оставался около Мэгги,
пока та меняла ей подгузник и стягивала носочки, заменив их на мягкие белые
пинетки. После этого они легли на кровать с двух сторон от ребенка,
наблюдая, как та пытается развязать пинетки, в восторге от блестящих пуговиц
на рубашке отца пускает пузыри. Они поочередно разглядывали то малышку, то
друг друга. Порой тянулись через нее, чтобы прикоснуться к лицу, волосам или
рукам другого. А потом, удовлетворенные, долго лежали — тихо и неподвижно.
Эрик взял Мэгги за руку.
— Можно я попрошу тебя кое о чем? — спросил он ласково.
— Все что угодно, я сделаю для тебя все, Эрик Сиверсон.
— Не прокатишься со мной на машине — ты и Сюзанн?
— С большим удовольствием.
Они вышли все вместе, Эрик нес Сюзанн, а Мэгги — бутылку яблочного сока и
любимое одеяльце девочки. Они все еще были очарованы и как будто даже
торжественны от величия счастья в его простейшей форме — мужчина, женщина и
их ребенок. Вместе — как и должно быть. Ветерок подул в лицо малышке, и она
скосила глазки. В кустах возле дороги заверещала какая-то певчая птица. Они
шли медленно. Теперь время было их союзником.
— У тебя новый грузовичок, — заметила Мэгги, подходя к машине.
— Угу. Старая Сука в конце концов сдохла. — Он открыл дверцу со стороны
сиденья для пассажиров. Она уже поставила ногу на подножку салона, и тут
только увидела цветы.
— О, Эрик! — Она прикрыла губы рукой.
— Конечно, я мог бы пригласить тебя домой, но когда цветет черешня, лучше
сделать это снаружи. Заходи, Мэгги, посмотрим, что еще нас ждет.
Улыбаясь и борясь со слезами счастья, она забралась в сияющий новизной пикап
Эрика Сиверсона, украшенный цветами черешни, воткнутыми за зеркальце заднего
вида, за боковое сиденье и вдоль заднего стекла машины.
— Ну и что ты скажешь по этому поводу? — заводя мотор и добродушно
ухмыляясь, спросил он.
— Я думаю, что обожаю тебя.
— Я тоже обожаю тебя, только не знаю, как получше сказать об этом. Держи
крепче нашу малышку.
Они ехали не через Дор-Каунти, а через Весну, через пронизанный запахом
цветущих деревьев полдень, мимо убегающих садов, огороженных скалистыми
стенами, и сияющих белизной берез на молодой зелени травы, мимо пасущихся
коров, ярко-красных амбаров и оврагов, наполненных лягушачьим пением.
Наконец, они доехали до сада Истли, где и остановились, среди усыпанных
цветом вишневых деревьев.
В тишине, наступившей после остановки мотора, Эрик повернулся лицом к Мэгги
и взял ее за руку.
— Мэгги Пиерсон-Стерн, ты выйдешь за меня замуж? — спросил он с пылающими
щеками, смотря на нее в упор горящими глазами.
За секунду до ответа вся окружающая красота переполнила ее чувством счастья:
здесь было все — это место, этот человек и всепронизывающий аромат цветущего
сада.
— Эрик Джозеф Сиверсон, если это возможно, то я выхожу за тебя замуж сию же
секунду.
Она потянулась через сиденье, чтобы поцеловать его, а в это время сидящая у
нее на коленях Сюзанн попыталась дотянуться до цветов в пепельнице машины.
Эрик поднял голову, и они в упор посмотрели друг на друга, деля глазами
общую радость. Но тут Эрик откачнулся и засунул руку в левый карман своих
тугих джинсов.
— Я хотел купить тебе громадный бриллиант, но этот подарок показался мне
более подходящим.
И он достал кольцо их школьных времен, взял ее левую руку и надел его на
безымянный палец. Как и тогда, оно было немножко великовато. Отведя руку,
она рассматривала его и восхищалась им точно так же, как и двадцать четыре
года назад.
— Оно выглядит как будто бы знакомым.
— Здесь нет голубой нитки, я не знаю, что с ней случилось.
Окольцованной рукой она дотронулась до его лица.
— Не знаю, что и сказать, — прошептала она.
— Скажи мне:
Я люблю тебя, Эрик, и прощаю тебе все, что ты заставил меня
пережить
.
— Я люблю тебя, Эрик, но мне не за что прощать тебя.
Они попытались поцеловаться, но Сюзанн снова помешала, свалившись с колен
матери и стараясь встать на сиденье между ними. Поднявшись на ножки, она
дотянулась до веточки цветов, схватила ее в розовый кулачок и стала
размахивать, чуть не угодив острым концов в глаз Эрику. Он отшатнулся.
— Ура, малышка-леди, — и, подсунув одну руку ей под попку, а другой
поддерживая за грудь, посадил ребенка на колени матери.
— Неужели ты не видишь, что твой отец сватается к матери?
Оба засмеялись. Эрик потянулся к ключу зажигания. Он помчался в Рыбачью бухту, держа Мэгги за руку.
Глава 21
Пятью днями позже они обвенчались во дворе
Дома Хардинга
. Церемония
проходила очень просто в среду вечером. Жених был одет в серый смокинг с
лилией в петлице (сорванной в саду у дома), невеста в розовом прогулочном
костюме несла ветку цветущей яблони (из сада Истли). Присутствовали: мисс
Сюзанн Пиерсон (одетая в ползунки
Полли Флиндерз
и жующая
Веверлей
Фейферз
), Бруки и Джин Кершнер, Майк и Барб Сиверсон, Анна Сиверсон (с
рекламной надписью на своем любимом голубом полиэстеровом костюме) и Рой
Пиерсон, который вывел дочь с веранды во двор под звуки монозаписи Эндрю
Систерз
Я буду с тобой, когда зацветут яблони
. На молодой весенней траве
был установлен стол из гостиной, на нем — молочно-белая стеклянная ваза с
ветками яблони, розовыми от цветов. Около стола их ожидал судебный пристав в
черном облачении. Рукава его мантии развевались под порывами бриза, дующего
с залива. Когда песня окончилась и пришедшие на свадьбу собрались вокруг
стола, судебный пристав сказал:
— Жених и невеста пожелали, чтобы я по этому торжественному случаю прочитал
выбранную ими поэму. Она ровесница этому дому и называется
Исполнение
желаний
:
И вот! Я открыл для вас врата своей сущности, И, подобно приливу, вы влились в меня. Самые сокровенные глубины моего духа полны вами, И все каналы моей души стали слаще от вашего
присутствия, Ибо вы принесли с собой мир; Мир великих спокойных вод И покой летнего моря. Ваши руки наполнен миром, Как прилив наполнены миром, ...
Закладка в соц.сетях
