Жанр: Любовные романы
Горькая сладость
...м?
— Мое отношение к тебе ты давно знаешь, а сейчас я считаю тебя очень сильно
обиженным человеком.
— Так и есть. О, Бруки, именно так. Ведь это мать должна сейчас держать меня
за руку и утешать, а не ты. Разве я не права? Я имею в виду... если бы Кейти
забеременела, то я никогда не отвернулась бы от нее. Я бы сразу бросилась к
ней и постаралась скрыть свое разочарование, потому что за последние пару
лет многое поняла. В частности, я поняла, что даже очень любящие люди порой
разочаровывают друг друга.
— А вот теперь ты говоришь разумные слова. Я тоже так думаю. Это очень
похоже на правду.
— Когда я переезжала сюда, то надеялась, что у меня появился шанс наладить
отношения с матерью, сделав их если и не сердечными, то, по крайней мере,
приемлемыми. У меня всегда было ощущение, что она еле терпит меня, а
теперь... что ж, теперь она ясно дала понять, что ничего доброго от нее
ждать не приходится. Бруки, мне даже жалко ее, она такая холодная, такая...
закрытая для всего, связанного с вниманием и заботой. Я очень боюсь, что
Кейти станет ее копией.
Отпустив руку Мэгги, Бруки налила им по новой чашке чая.
— Кейти еще слишком молода и впечатлительна, а судя по тому, что я видела
(как она общается с Тоддом), о ее холодности можешь не беспокоиться.
— В этом смысле, да. — Мэгги размазывала по столу мокрое пятно от стакана. —
И это еще одна тема, которую я хотела обсудить с тобой. Она... ну, я думаю,
они...
Взглянув на Бруки, Мэгги увидела, что та усмехается.
— Ты хочешь сказать, они находятся в интимных отношениях?
— Ты тоже это заметила?
— Все, что мне надо было замечать, это время, когда он возвращается по
ночам, и как он пожирает свои завтраки, чтобы вырваться к вам и встретиться
с нею.
— Все получается так неловко. Я... — И снова Мэгги запнулась, не находя
подходящих случаю приличных слов.
Бруки снова пришла ей на помощь.
— Ты не знаешь, как предупредить свою дочь о мерах предосторожности, когда
сама оплошала и неожиданно для себя забеременела?
Мэгги грустно и виновато улыбнулась в ответ.
— Именно так. Я могла только молча наблюдать, не смея ничего сказать ей —
все выглядело бы слишком фальшиво.
— Можешь не беспокоиться. Я и Джинни переговорили с Тоддом.
— Вы предупредили его? — Глаза Мэгги расширились от изумления.
— Это Джинни. У меня с ним уговор: с девочками беседую я, а он — с
мальчиками.
— И что ответил Тодд?
Бруки безразлично отмахнулась:
— Он сказал:
Не беспокойся, все будет о'кей, па
.
Лица обеих женщин просветлели, и они засмеялись. Они попивали чай, беседуя о
родительских заботах вперемешку с воспоминаниями о своих сексуальных
отношениях. Наконец Мэгги сказала:
— Но сейчас ведь все переменилось, правда? Разве мы могли себе представить,
что будем вот так сидеть и спокойно обсуждать сексуальную жизнь своих детей,
как, например, способы выращивания овощей.
— Ну, а какое право мы имеем их поучать? Это мы-то, которые сделали свое
первое открытие на одной и той же лодке?
— Мы? Ты имеешь в виду себя с Арни?
— Да я и Арни тоже.
Их глаза встретились, и подруги вспомнили день, когда они, молодые и пылкие,
оказались на борту
Мэри Диар
и каждая из них решилась на поступок, ставший
краеугольным камнем всей их дальнейшей жизни. Бруки вздохнула, оперлась
скулой о кулак и машинально потерла запотевшие грани своего стакана с чаем.
Мэгги приняла примерно такую же позу.
— Эрик у тебя был первым, правда?
— Первым и единственным, помимо Филлипа.
— И Филлип знал о нем?
— Подозревал. — Мэгги вопросительно на нее взглянула и, в свою очередь,
спросила: — А Джин знал об Арни?
— Нет, и я тоже ничего точно не знаю о его бывших подружках. Зачем нам
рассказывать об этом друг другу? Это все было несущественно. Это этап
взросления, который сейчас потерял свое значение.
— К сожалению, мой первый опыт именно сейчас приобрел очень даже большое
значение.
Бруки задумалась и потом решилась сказать:
— Подумать только, что это я дала тебе его телефон, да еще сказала:
Не будь
дурой. Почему бы тебе не позвонить своему старому приятелю?
— Да, детка, значит, это твоя вина.
Они обменялись кислыми ухмылками.
— А смогу я время от времени подбрасывать тебе ребенка, когда мне надо будет уйти вечером по делам?
Бруки засмеялась:
— Ну вот, наконец-то я услышала от тебя первую здравую мысль по поводу
твоего малыша. Надо привыкать думать о нем.
— Я это и делаю.
— Знаешь что? Я не хотела двух последних детей. Но они каким-то образом
врастают в тебя.
Необычное выражение понравилось Мэгги, и обе женщины засмеялись.
Успокоившись, Мэгги вдруг посерьезнела:
— Я хочу сделать тебе еще одно признание.
Бруки тоже выпрямилась и сказала:
— Давай выкладывай.
— Я все еще люблю его.
— Да, это, наверное, тяжело.
— Да, я думала об этом и кое-что решила. Чтобы влюбиться в него, мне
потребовалось шесть месяцев. Сколько же я отвела себе, чтобы разлюбить?
А как вообще можно разлюбить? Чем дольше она не видела Эрика, тем сильнее
тосковала по нему. Она ожидала увядания чувства, как крестьянин переживает
недели засухи, с грустью смотря на гибнущий урожай и думая, что уж лучше
умереть сразу, чем видеть это. Но, как сорняк, который может выжить и без
воды, любовь Мэгги к Эрику отказывалась увядать.
Прошел август — жаркий, изматывающий, гнетущий месяц. Кейти уехала учиться,
не попрощавшись, Тодд отправился на военные сборы, Мэгги наняла пожилую
женщину по имени Марта Данворти, которая ежедневно приходила убирать в
гостинице. Но, несмотря на помощь Марты, рабочий день Мэгги оставался долгим
и строго регламентированным.
В шесть тридцать — испечь кексы, приготовить соусы и сварить кофе, затем —
накрыть на стол и привести себя в порядок. С восьми тридцати до половины
одиннадцатого — раздать завтраки, причем она взяла за правило пусть недолго,
но пообщаться с каждым из гостей, понимая, что от ее дружеского расположения
к ним и приветливости зависит, вернутся ли они сюда в свой следующий приезд.
Когда последний постоялец позавтракает, привести гостиную в порядок, затем
прибрать на кухне, зарегистрировать отъезжающих, что часто затягивалось
надолго, потому что большинство постояльцев считали себя ее друзьями. Она
принимала плату, заполняла квитанции и готовила их к отправке в конвертах с
эмблемой
Дома Хардинга
вместе с другими деловыми бумагами в глубине
веранды. Работа с бумагами часто прерывалась ответами на телефонные запросы,
которые обычно начинались около десяти утра (их становилось все больше с
приближением осени — самого напряженного туристического сезона в Дор).
Местные звонки были вполне терпимы и исходили по большей части из
коммерческой палаты, которая запрашивала информацию о свободных местах в
гостиницах. Но иногородние переговоры были более занудными, и, прежде чем
принять заказ, приходилось каждый раз отвечать на одни и те же вопросы. С
уходом гостей она заполняла бухгалтерскую ведомость по дневной выручке,
отвечала на письма, отсылала на оплату счета, стирала полотенца (прачечная
принимала только постельное белье), меняла цветы в вазах, проверяла работу
Марты и отправлялась на почту. К двум часам дня начинали появляться новые
гости с их бесконечными вопросами: где поесть, где порыбачить и где купить
продукты для пикника. Помимо всех этих рабочих обязанностей надо было еще
приготовить еду для себя и поесть, сходить в банк и сделать множество других
дел, касающихся ее лично.
Ей нравилось быть хозяйкой гостиницы — на самом деле нравилось, — но это
была слишком утомительная работа для беременной женщины. Она занималась
делами и в то же время постоянно оставалась доступной для своих гостей. Из-
за этого было практически невозможно урвать время на дневной сон. Вне
зависимости от того, когда появлялся последний постоялец, она дежурила по
половины одиннадцатого вечера. Выходных дней не существовало в природе. По
ночам, свалившись в постель с гудящими ногами и измотанным телом, она
охватывала лоб рукой и думала:
Нет, я ни за что не справлюсь со всем этим,
когда у меня будет ребенок
. Роды должны были состояться примерно ко Дню
благодарения, и Мэгги объявила перерыв в работе гостиницы на конец октября,
но не была уверена, что дотянет до этого времени.
Если бы у меня был мужчина, — думала она в моменты слабости, — если бы
только у меня был Эрик
. И как это ни было плохо, мысль о нем не оставляла
Мэгги.
А двадцать второго сентября позвонила Бруки с сообщением, которое снова всю
ее всколыхнуло.
— Ты сейчас сидишь? — начала разговор Бруки.
— Сейчас сяду. — Мэгги опустилась на стул около холодильника. — В чем дело?
— У Нэнси Макэффи выкидыш.
Мэгги с шумом вздохнула — ей показалось, что сердце вот-вот вырвется из
груди.
— Это произошло в Омахо во время ее командировки. Но, Мэгги, я боюсь, что
другие новости не столь приятны. Ходят слухи, что он уезжает с ней в круиз
на Сент-Мартин и Сент-Киттс, чтобы поправить ее здоровье и наладить семейные
отношения.
Надежды Мэгги лопнули.
— Мэгги, ты слушаешь?
— Да... я слушаю.
— Извини, что я говорю тебе об этом, но мне казалось, ты должна знать
правду.
— Да... да, хорошо, что ты сказала. Спасибо, Бруки.
— Как с малышом, все в порядке?
— Да, спасибо.
— Может, зайти к тебе?
— Нет, не надо. Послушай. Со мной все хорошо. Хорошо! Я говорю правду. Я...
я фактически освободилась от него, — заявила она с деланной решимостью.
Освободилась от него? Как можно освободиться от человека, чьего
ребенка носишь под сердцем? Этот вопрос преследовал ее в бессонные ночи, пока приближался срок родов.
Тело ее становилось круглее, а сон все чаще прерывался походами в туалет. А
потом колени распухли, лицо стало одутловатым, и они вместе с Роем стали
посещать курсы Леймеза.
Наступил октябрь, и Дор-Каунти нацепил на себя все осенние регалии:
полыхающие клены, желтый огонь берез, отяжелевшие румяными яблоками сады...
Гостиница наполнялась каждую ночь до отказа, и, кажется, все посетители были
влюбленными. Они приезжали парами, всегда парами. Мэгги наблюдала, как они
ходят под руку к озеру, садятся на плетеную скамейку и изучают дрожащее
пламя отраженных в водной глади тополей. Иногда они целовались, а порой даже
позволяли себе быструю интимную ласку и возвращались наверх в гостиницу с
полыхающими лицами и горящими глазами. Насмотревшись, Мэгги отходила от
окна, обхватывала свой вздувшийся живот, и горькая испарина тоски и отчаяния
покрывала ее лоб. Наблюдая, как весь мир ходит парами, она предвидела
рождение ребенка как вершину одиночества своей жизни.
— У нас все будет хорошо, — вслух говорила она вынашиваемому младенцу. — У
тебя будут дедушка и Бруки, целая куча денег и этот огромный дом. А когда ты
вырастешь и станешь побольше, мы купим тебе парусную яхту, я научу тебя
управлять ею, и мы вместе — ты и я — поплывем под парусом в Чикаго. У нас
все будет хорошо.
Однажды, в конце октября, в полный разгар бабьего лета Мэгги решила пешком
прогуляться до почты. Она надела черные шерстяные слаксы и широкую вязаную
кофту для беременных. Уходя, оставила на двери записку:
Вернусь в четыре
.
Тополя и клены уже сбросили листву, но дубы продолжали сеять свои желтые
листы по Коттедж-Роу. Она медленно поднималась в гору. Белочки суетливо
собирали желуди и перебегали перед ней дорожку. Небо было невероятно синим,
под ногами шуршала опавшая листва.
В центре города было поспокойнее. Большинство лодок уже покинуло доки,
многие магазины закрылись в связи с окончанием дачного сезона, в тех же,
которые еще работали, народу было мало. Цветы на клумбах Мэйн-стрит почти
все завяли, за исключением золотых шаров и хризантем, устоявших под первыми
заморозками.
Почта была пуста, и у желтой стойки с ящиками для писем никого не было.
Мэгги подошла к своему ящику, достала корреспонденцию и, обернувшись, лицом
к лицу столкнулась с Эриком Сиверсоном, стоящим от нее на расстоянии трех
метров.
Оба застыли. Сердце Мэгги бешено колотилось. Его лицо покраснело.
— Мэгги... — первым заговорил он. — Привет.
Она словно вросла в пол, чувствуя, что ее кровь вот-вот выбьется наружу,
брызнет из ушей и запятнает проход. Она онемела от его присутствия.
Впитывала в себя его загорелое лицо, седеющие волосы и голубые глаза.
Выцветшие рыжие джинсы, застиранная рубашка, вытянутая шерстяная куртка
создавали впечатление запущенности.
— Привет, Эрик.
Его глаза были прикованы к ее кофте для беременных с выступающим животом.
О
Боже, — молила она, — только бы сейчас никто не вошел
. Он проглотил слюну
и, оторвав глаза от живота, поглядел ей в лицо.
— Как ты?
— Хорошо, — ответила она странно дрожащим голосом. — Я просто... со мной все
хорошо. — Полубессознательно она прикрыла живот рукой с почтовыми
конвертами. — А как ты?
— Еще лучше, чем ты, — ответил он, вглядываясь в ее лицо глазами, полными
муки.
— Я слышала, что твоя жена потеряла ребенка. Соболезную.
— Да, конечно... Иногда такое... ну, ты знаешь.
Его слова уходили в никуда, а взгляд снова возвращался к животу, притянутый
некоей космической силой. Секунды потянулись как световые годы, пока он
стоял в растерянности и его адамово яблоко перекатывалось в горле. В задней
комнате заработал какой-то механизм, кто-то прокатил по полу тяжелую
тележку. Когда он снова взглянул ей в лицо, она отвела глаза.
— Я слышала, что ты путешествовал, — сказала она, пытаясь затянуть встречу.
— Да, на Карибское море. Я думал, это поможет ей... нам прийти в себя.
Хэтти Хоккенбаргер, ветеран двадцатипятилетней службы на почте, появилась в
окошке, открыла ящик и наполнила его вновь поступившей корреспонденцией.
— Прекрасный день, не правда ли? — обратилась она к обоим сразу.
Они бросили на нее короткий отсутствующий взгляд и не ответили. Оба лишь
проследили, как она уходит за высокую перегородку, в ожидании, когда смогут
возобновить разговор и вновь сконцентрироваться друг на друге.
— Она тяжело пережила выкидыш, — пробормотал Эрик.
— Да, конечно... Я не знаю, что сказать. — И Мэгги замолчала.
Он прервал тишину через несколько секунд низким, каким-то горловым, но очень
мягким голосом, едва слышимым в почтовом зале.
— Мэгги, ты прекрасна.
Ты тоже
. Но она не скажет этого. Мэгги даже не
взглянула на него. Она смотрела на объявление с заголовком
Требуется
,
которое висело на стене, и ничего не видела сквозь туман, застилающий глаза.
— Доктор говорит, что я здорова как лошадь, и папа согласился помочь мне при
родах. Мы посещаем леймезовские курсы два раза в месяц, и у меня хорошо
получаются упражнения по Кейгелю. Поэтому... я... мы...
Он дотронулся до ее руки, и она замолчала, не в состоянии сопротивляться
притягательности его глаз. Глядя в них, она становилась беспомощной, потому
что понимала, что его чувства к ней не изменились. Он тоже страдал, так же,
как она.
— Ты знаешь, кто это будет, Мэгги, — прошептал он, — девочка или мальчик?
Не отвечай, не обращай внимания. Если ты не можешь быть с ним, не делай
этого!
Еще мгновение — и ком в горле задушит Мэгги. Еще мгновение — и слезы
брызнут из глаз. Еще мгновение — и она превратится в еще большую дуру, чем
была, прямо здесь, посередине почтового зала.
— Мэгги, ты знаешь...
— Нет, — прошептала она.
— Тебе что-нибудь нужно? Деньги, что-нибудь еще?
— Нет.
Тебя
. Открылась дверь, и в зал вошла Олти Манн, а за ней Марк Броуди, который
говорил:
— Я слышал, что Коач Бекк сегодня начинает Мюллеровские соревнования. Игра
должна быть интересной. Надеюсь, что теплая погода еще...
Он взглянул на присутствующих, обомлел и так и застыл у открытой двери,
отстав от Олти на расстояние в половину зала. Его взгляд метался с Эрика на
Мэгги и обратно.
Наконец Мэгги собралась с силами и сказала:
— Здравствуйте, Марк.
— Здравствуйте, Мэгги, Эрик, — кивнул он и отпустил дверь.
Все трое стояли у доски объявлений и чувствовали себя очень неловко под
внимательными взглядами Олти Манн и Хэтти Хоккенбаргер, которая вернулась к
окошку при звуке открывающейся двери.
Взгляд Марка соскользнул на живот Мэгги, и он покраснел. Он не видел ее с
тех пор, как поползли слухи о ее связи с Эриком.
— Ну что ж, мне надо идти, приезжают постояльцы, — прервала паузу Мэгги
деланно бодрым тоном. — Рада была видеть тебя, Марк. Олти, привет, как дела?
Она выскочила за дверь, дрожа от волнения, потрясенная, еле удерживая слезы.
Оказавшись снаружи, Мэгги налетела на двух туристов, проходивших по
тротуару. Она хотела зайти в магазин и купить к ужину пару гамбургеров, но
папа все равно заметит, что она расстроена, и начнет расспрашивать. Мэгги
поплелась в гору, не замечая красоты прекрасного осеннего дня, утопающего в
душистом запахе опавших листьев.
Эрик, Эрик, Эрик. Как я сумею жить дальше, случайно сталкиваясь с ним и
выдерживая встречи вроде той, что произошла сейчас? Если это травмирует меня
сегодня, то что станется, когда у меня в руке будет зажата ручка его
ребенка?
Перед глазами всплыла картина: вот она со своим двухлетним уже
ребенком входят в почтовое отделение и сталкивается с высоким блондином с
затравленными глазами, которые он не может от них оторвать. И малыш, подняв
головку, спросит:
Мама, кто этот дядя?
Нет, она просто не сможет этого вынести. Это не имеет никакого отношения ни
к стыду, ни к позору. Только к любви. К любви, которая упорно отказывается
увядать, как бы плохо с ней ни обращались. Которая будет украшать новой
вспышкой чувств каждую их случайную встречу, как эти опавшие листья украшают
конец лета.
Нет, я этого не вынесу, — думала она, подходя к дому, который возвела для
любви, — Я не могу жить здесь с ребенком и без него. У меня нет выбора — мне
надо уезжать отсюда
.
Глава 19
Для Нэнси Макэффи лето было очень напряженным. Притворство с беременностью
только взвинтило ей нервы и не вернуло любовь Эрика. Он оставался
отчужденным, вечно озабоченным, почти не касался ее и разговаривал
официальным тоном. Большую часть времени проводил на лодке, оставляя ее
коротать выходные дни в одиночестве.
Какие-то признаки раскаяния появились у него, лишь когда она позвонила ему
из
Сент-Джозеф Хоспитал
из Омахи и сообщила о выкидыше. Тогда он предложил
Нэнси поездку на Багамские острова, чтобы она могла окрепнуть и встать на
ноги, и без видимого сожаления отменил неделю чартерной рыбалки, чтобы
освободить время для отдыха. Однако на островах, в окружении тропического
великолепия, самой природой задуманного, чтобы воскресить их любовь, Эрик
оставался погруженным в себя и не пошел на интимный контакт.
Вернувшись домой, Нэнси взяла на месяц отпуск и попыталась на фоне домашней
жизни предпринять последние усилия, чтобы вернуть расположение мужа. Она
даже звонила его матери и спрашивала, как готовить мучные изделия, каким
стиральным порошком пользоваться и как натирать полы, едва скрывая свою
ненависть не только к самим этим домашним заботам, но и к их обсуждению. То
ли дело — азарт отслеживания рыночных цен в рамках напряженного графика
командировочных поездок, когда надо вписаться в деловой темп столь же
активных и даже агрессивных, но стильно одетых, лощеных людей, изысканных,
как она сама. Дома же Нэнси чувствовала, что жизнь потеряла смысл.
Ее попытка стать домохозяйкой потерпела неудачу. Эрик очень скоро осознал
это и сказал:
— Тебе лучше вернуться на работу. По-моему, оставаясь здесь, ты свихнешься.
В октябре Нэнси последовала этому совету. И все же не оставляла попыток
вернуть его обратно. Последняя надежда была связана с его родней. В одну из
пятниц, вечером, когда Эрик вернулся с рыбалки не слишком поздно, Нэнси
сказала:
— Дорогой, может пригласим в это воскресенье Майка и Барбару? Это моя вина,
что мы не дружим с ними, но я хочу ее исправить. Давай позовем их на ужин.
Можно приготовить лингуини и соус из моллюсков.
— Хорошо, — сказал он безразлично.
С новой стрижкой, которая делала его похожим на военного, и в очках, Эрик
сидел за кухонным столом и заполнял документацию своей чартерной компании.
Да... у него был замечательный профиль: прямой нос, характерно изогнутые
губы, красивый подбородок, как у молодого Чарльза Линдберга. Весь его вид
возбуждал ее, и Нэнси с грустью вспомнила, как... это... происходило между
ними. Притронется ли он к ней когда-нибудь?.. Она присела на корточки рядом
с его стулом, положила руку ему на плечо и пощекотала пальцем мочку уха.
— Эй...
Он взглянул на нее.
— Мне бы хотелось...
Он поправил очки. Карандаш вновь задвигался по бумаге.
— Нэнси, я работаю.
Она настаивала:
— Ты говорил, что хочешь ребенка... Я попыталась. Ты обвинил меня в
высокомерии по отношению к твоей семье. Я признаю себя виноватой и стараюсь
исправиться. Ты хотел, чтобы я оставалась дома. Я попробовала, но ничего
хорошего из этого не получилось. Что еще я делаю не так, Эрик?
Карандаш замер, но на этот раз он даже не взглянул на нее.
— Ты все делаешь так, — ответил он.
Она встала и запустила руки в карманы его рубашки, сокрушенная осознанием
того, что пыталась скрыть от себя все эти недели. Ее муж не любит ее. Она
теперь знает это так же хорошо, как и то, кого он любит вместо нее.
Мэгги проснулась восьмого ноября в час ночи от таких сильных схваток, что ее
глаза раскрылись, как распахнутые настежь двери. Схватившись за живот, она
лежала абсолютно тихо, всей душой желая, чтобы схватки скорей прекратились:
они начались слишком рано — за две недели до срока.
Только
попробуй что-нибудь учинить с малышом. Когда боль ушла, Мэгги
замерла с закрытыми глазами, впитывая в себя, как молитву, эти слова,
которые звучали в голове помимо ее воли. С какого момента она захотела
ребенка? Мэгги включила свет и посмотрела на циферблат. Затем легла и лежала
очень тихо, прислушиваясь к себе и вспоминая первые роды, так непохожие на
то, что происходит теперь, — тогда Филлип сидел рядом. Это была очень
медленная работа, занявшая целых тринадцать часов. Между схватками они
ходили, танцевали, посмеивались над ее неуклюжестью. Филлип отнес ее чемодан
в багажник и вел машину, держа одну руку на ее колене. А когда острый, как
кинжал, приступ боли пронзил ее, Филлип открыл настежь окна и погнал машину
на бешеной скорости, не обращая внимания на красный свет светофора.
Последнее лицо, которое она видела, когда ее закатывали в родильную палату,
было лицо Филлипа. И его же она увидела первым, когда ее перевозили в палату
для выздоравливающих. Как тогда все было традиционно и надежно.
И как же неуверенно чувствует она себя теперь, когда рядом нет мужа.
Накатился еще один приступ боли. Восемь минут... терпи... терпи... зови
отца... зови доктора... Доктор Маклин сказал:
— Срочно в больницу.
Рой сказал:
— Я уже еду.
Вера сказала Рою:
— Если ты думаешь увидеть меня в больнице, то сильно ошибаешься.
Доставая рубашку и ботинки, Рой ответил:
— Нет, Вера, я так не думаю. Я уже научился не полагаться на тебя в
ответственные моменты.
Вера села на кровати, сетка для волос сползла на лоб, лицо исказилось
гневом.
— Нет, ты только посмотри, что она натворила! Она встала между нами! Эта
девка позорит нас, Рой. И убей меня, если я понимаю, почему ты...
Он хлопнул дверью, оставив ее сидеть на кровати, которую они делили более
сорока лет, обхватив себя руками и все еще продолжая его пилить.
— Привет, дорогая! — бодро приветствовал дочь Рой, как только добрался до
нее. — Как насчет того, чтобы впустить в мир эту маленькую личность, что в
тебе копошится?
Мэгги не думала, что можно любить отца сильнее, чем она любила прежде, но
следующие два часа доказали, что это возможно. Отец и дочь просто не могут
пройти через такой интимный опыт, не узнав истинного характера друг друга и
не соединившись новыми, еще более прочными узами.
Рой был великолепен. Он обладал всем тем, чего была лишена Вера: мягкий,
бесконечно любящий, сильный, когда ей требовалась поддержка, остроумный,
когда ей нужно было облегчение. Сначала ее многое беспокоило, например, что
он станет свидетелем ее боли, что ее плоть будет порвана, но больше всего
она боялась обнажиться перед ним, Рой же вел себя, безукоризненно. К ее
облегчению, он воспринял наготу дочери естественно и спокойно, когда,
помогая ей в первые минуты собраться с силами, растирал
...Закладка в соц.сетях
